Равновесие Пустоты

Проходит час, другой. Время близится к вечеру. Холод проедал Спамтона насквозь, пробираясь сквозь тонкую ткань кардигана, впитываясь в кости, словно кислота. Он все еще сидел на краю тротуара, сжавшись в комок, но дрожь, сперва мелкая и почти неощутимая, теперь сотрясала все его тело, заставляя зубы стучать в такт бешеному ритму сердца. Это физиологическое принуждение заставляет его пошевелиться. Апатия оказалась роскошью, которую он мог позволить себе в четырех стенах, но не здесь, на улице где еë цена оказалась слишком высока. Он встает. Куда идти? Решения нет. Он просто начинает двигаться, подчиняясь инстинкту, как раненое животное. Ноги сами собой выпрямились. Он поднялся, пошатываясь, и потянулся за своими коробками — двумя уродливыми, кривыми спутниками его падения. Взгляд его был пустым, устремленным в никуда. Куда идти? Вопрос висел в воздухе, вертелся в голове, не требуя ответа. Ответа не было. Он просто пошëл. Повернул наугад и зашагал, подчиняясь лишь одному приказу — приказу замерзающего тела, молящего о движении. Город встретил его оглушающим равнодушием. Рëв машин, гул голосов, яркие витрины — всë это было огромной, живущей своей жизнью машиной, в механизм которой он попал как мешающая песчинка. Люди обтекали его, не глядя, отшатывались, почуяв запах беды и впитавшегося в само его существо лешëвого табака. Спамтон был невидимкой, чьей единственной сверхспособностью было вызывать легкую брезгливость. Он шëл, не видя улиц, не читая вывесок. Его внутренний компас был сломан. Вместо этого он видел отголоски. Рекламный щит с широкой, натянутой улыбкой какого-то актера напомнил ему его собственную, давно умершую улыбку «Великого Спамтона». Запах кофе из кофейни ударил в нос — невыносимо знакомый, горький аромат прошлой жизни. Он остановился, закашлялся, и кто-то, проходя мимо, на распев бросил: «Держись, друг». Вырвавшись из мыслей, он поднял взгляд и увидел как какой-то молодой человек в шляпе, потуже укутался в чёрное пальто, ухмыляясь. Ноги начали подкашиваться, становясь тяжелыми и ватными. Холод сменился странным, липким жаром. Спамтон снова запустил руку под кардиган, нащупал камешек в кармане и сжал его, будто пытаясь согреть. Хотя бы его. Это был единственный якорь в этом море безразличия. И тогда он поднял голову и увидел, что стемнело. Фонари зажглись один за другим, отбрасывая на асфальт длинные, уродливые тени. Его собственная тень плясала перед ним, растягиваясь и сжимаясь, — жалкая, бездомная карикатура. Мысль пришла не как озарение, а как приговор. Простая, ясная и окончательная. «Где спать?» Не «где жить». Не «что делать». Где спать. Прямо сейчас. Потому что ночь, настоящая, осенняя ночь, не оставляет выбора. Он замер, оглядываясь по сторонам с новой, животной тревогой. Его скитание внезапно обрело цель. Ужасную, унизительную, но цель. Ему нужно было найти щель. Угол. Место, где можно перестать быть мишенью для ветра и чужих взглядов. И он снова зашагал, но теперь его шаг был другим — более быстрым, более целенаправленным. Он искал. Его новый дом должен был быть где-то здесь, среди теней и мусора. Оставалось только его найти. Его взгляд, обострённый животным страхом, выискивал в полумраке щели, провалы, укрытия. Он отвергал открытые пространства — они заставляли чувствовать себя голым, выставленным на всеобщее обозрение. Его тянуло в темень, в узкие проходы, подальше от света фонарей, который теперь казался ему враждебным. Подворотня. Слишком открыто. Дуло сквозняком, сбивающим с ног. Лавка в сквере. На ней уже спал кто-то другой, закутанный в тряпье. Он не посмел приблизиться. Черный ход какого-то магазина. Охранялся решёткой. Отчаяние накатывало новой, холодной волной. Каждый отказ был очередным подтверждением его полной ненужности. Мир отгораживался от него заборами, дверями и чужими взглядами. И тут он увидел. Узкий проулок между двумя гаражами, заваленный сломанными ящиками и покрытый слоем мусора. В глубине, в стене, зиял пролом, ведущий в подвал старого, похоже, заброшенного здания. Из темноты тянуло сыростью, плесенью и чем-то мёртвым. Это было не место. Это была нора. Спамтон подошёл ближе, заглянул внутрь. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к мраку. Внутри было тесно, грязно, но — сухо. И, что важнее всего, — пусто. Он бегло оглянулся и, прижимая коробки к груди, вполз внутрь, почти упав на сырой, земляной пол. Он рухнул в самый тёмный угол, прислонившись спиной к холодной, шершавой бетонной стене и замер, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Тишина. Лишь отдалённый гул города и шорох чьих-то маленьких, невидимых лапок в углу. Он сделал это. Он нашёл место. Он медленно вытащил из кармана камешек Пайпер и сжал его в ладони. Потом потянулся к коробке, нащупал пачку сигарет. Дрожащими руками он закурил, и в следующую же секунду его прервал новый приступ кашля, гулко отозвавшийся в каменном мешке его нового жилища. Он зажимал рот ладонью, давясь, пока спазм не прошёл. Он сидел в темноте, и единственным источником света в его мире была теперь тусклая точка тлеющей сигареты. Она освещала его руку, испещрённую ожогами и гладкую поверхность синего камня. Он был в новом доме. Ночь могла бушевать снаружи. Ему было больше некуда идти. И, возможно, в этом был свой, горький и окончательный, но покой.

***

Голод пришёл позже холода. Сначала — как тупая, далёкая тяжесть где-то под рёбрами. Потом — как навязчивая мысль, которая крутилась на периферии сознания, пока он сидел в своём подвале, сжимая камешек. Но к утру он проснулся от того, что сводило желудок. Это была уже не мысль. Это был хозяин. Древний, безжалостный инстинкт, требовавший платы за дальнейшее существование. Деньги. Он порылся в карманах с автоматической, почти уже бессмысленной надеждой. Монета. Две. На кофе не хватит. На булку — тоже. Его взгляд упал на коробку с вещами. Продать? Но кто купит его грязные футболки? Кому нужен его потрёпанный календарь? Выхода не было. И тогда ноги сами понесли его туда, где пахло едой. Он стоял по ту сторону стекла, в промозглом воздухе, и смотрел в ярко освещённый зал кафе быстрого питания. Это был другой мир. Чистый, тёплый, наполненный людьми, у которых были дела, деньги и будущее. Он видел, как они едят. Рассеянно, небрежно, откусывая огромные куски бургеров и оставляя на подносах горки картошки фри. Они оставляли. Для него это было немыслимой роскошью. Преступлением. Дверь открылась, выпустив наружу волну тёплого, жирного воздуха, пахнущего жареным мясом и кетчупом. Его стошнило. Не от отвращения. От голода. Выходившие в этот момент люди, окинули Спамтона взглядом, полным отвращением. Смешок. Едкий комментарий. Но он не слышал, стараясь отдышаться. Утерев рот краем рукава и сморгнув слёзы, выступившие в уголках глаз, он вошëл внутрь. Шум, музыка, голоса — всё это обрушилось на него, оглушив. Он чувствовал себя волком, забредшим в деревню. Каждый его нерв был натянут. Спамтон старался держаться стен, стать частью интерьера, невидимкой. И тогда он увидел свой шанс. Свободный столик в углу. На подносе — недоеденная картошка фри, наполовину полный стакан с колой, смятая обёртка от чизбургера. Он двинулся к нему, стараясь, чтобы его движения выглядели естественно, как будто он направляется к своему месту. Сердце колотилось так, что он слышал его в висках. Каждый шаг отдавался в голове грохотом. Ему казалось, что все смотрят именно на него. Он сел. Пальцы, дрожа, потянулись к картошке. Он взял одну соломинку. Она была холодной, мягкой, пропитанной жиром. Он сунул её в рот. Вкус был божественным. И адским одновременно. Это был вкус его собственного падения. Он ел. Быстро, жадно, не глядя по сторонам, низко наклонившись над подносом, как животное у кормушки. Он подобрал крошки. Схватил оставшуюся котлету из надкусанного бургера. Она была холодной и резиновой. Он давился, но продолжал жевать, запивая тёплой, плоской колой из чужого стакана. Мир сузился до размера этого грязного подноса. И в этот самый момент, подняв глаза от своей трапезы, он увидел его. За соседним столиком, с идеальной чашкой кофе и планшетом в руках, сидел один из них. Пинк Аддисон. Один из его родственников, отрекшийся от него ещë в период его успеха. Тот, с кем он когда-то делил кров, планы и амбиции. Время остановилось. Спамтон замер с половинкой холодной котлеты у рта. Его взгляд, полный животного ужаса, встретился со взглядом Аддисона. Тот смотрел на него не с гневом, не с ненавистью. Не с жалостью. Его взгляд был... пустым. Он смотрел на Спамтона так, как смотрят на пятно на стене. Как на помеху в поле зрения. В его глазах не было ни капли узнавания. Ни тени воспоминаний о совместных триумфах, ночных брейнштормах, пафосных речах «Великого Спамтона Г. Спамтона». Аддисон отвел взгляд. Совершенно спокойно, без тени эмоций. Он поднял свою чашку с кофе, отпил маленький глоток, и его пальцы снова побежали по экрану планшета, решая какие-то важные, настоящие проблемы. Его не просто не узнали. Его не УВИДЕЛИ. Это было хуже любого удара. Хуже крика, хуже осуждения. Это было полное, абсолютное стирание. Он был настолько ничтожен, настолько низко пал, что даже не заслуживал вспышки воспоминания в глазах человека из своего прошлого. Еда в горле Спамтона превратилась в комок грязи и стыда. Он отшвырнул котлету, вскочил и, не помня себя, побежал к выходу, задевая стулья, чувствуя на спине тот самый ровный, безразличный взгляд. На улице его снова вырвало. На этот раз — украденной едой. Он стоял, согнувшись пополам, опираясь руками о колени, и его трясло уже не от холода, а от унижения. Он насытил желудок, но его личность, его последние остатки «Я» были уничтожены в тот момент. Он отнял у себя последнее, что у него оставалось. Право смотреть людям в глаза. Спамтон побрёл обратно к своей норе. Каждый шаг отдавался в нём эхом одного и того же вопроса: что он сделает, когда голод придёт снова?