Равновесие Пустоты

Близилось утро. Давящая тишина его укромного места оглушала. Но он не спал. Он проваливался в странное, бредовое состояние, где время текло густой, чёрной смолой. После той рвоты, что вывернула его внутренности наизнанку у дверей кафе, внутри всё осталось холодным и обжигающим. Он дополз до своего подвального укрытия и рухнул в угол, как подкошенный. Лёжа на ледяном, бетонном полу, он не заметил, как его начало трясти. Мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы. Он закутался в свой тонкий, пропахший дымом плед, но он был бесполезен. Холод шёл изнутри. Потом пришёл жар. Он накатывал липкими волнами. Внезапно, из ниоткуда, по телу разливалась горячая жидкость, кожа становилась сухой и обжигающе горячей. Ему хотелось сорвать с себя всю одежду, вскочить, бежать. Но стоило ему пошевелиться, как жар сменялся леденящим холодом и слабостью, его снова начинало бить в конвульсиях. Пот, солёный и едкий, заливал глаза, слипался в растрëпанных волосах. ..Горит... всё горит... не пахнет морем... пахнет гарью... это я горю?.. Он вздрогнул, пытаясь стряхнуть с себя невидимый пепел и провёл дрожащая рукой по лицу. Кончики пальцев были ледяными. Картинка перед взором плыла, как во время летнего зноя. Стены подвала дышали, наливаясь багровым светом, которого не могло быть. Он слышал голоса. Не из прошлого, а из самого воздуха. Шёпот, который исходил от сырых камней: «Никчемный...» «Сдохни уже...» «Она видит... Пайпер видит тебя таким...» Он пытался закричать, чтобы заглушить их, но из горла вырвался лишь хрип. Он покрепче сжал в кулаке камешек и, подняв руки в молитвенном жесте, прижал его ко лбу. Будто ища в его гладкой, синей поверхности спасения, но камень был ледяным, молчаливым. Как маленькая смерть. Он видел лица. Тенна, смотрящий на него с отвращением. Арендодатель, смеющийся. Аддисон, поворачивающийся к нему спиной. И самый страшный образ — синий камешек, трескающийся у него в руке, превращающийся в пыль. Он метнулся в узком пространстве своей норы, сбивая с ног коробку с вещами. Сигареты рассыпались по грязному полу. Ему было всё равно. Мир сузился до размеров его горящего тела и голосов в голове. Он не говорил. Он изрыгал слова, хриплые, обрывчатые, то в слух, то мысленно, в провалы ясного сознания. — Провод... сними... [с шеи... душит...] НЕЛЬЗЯ ТАК СО МНОЙ РАЗГОВАРИВАТЬ!.. Я ПТИЦА [ВЫСОКОГО ПОЛËТА]!.. — Его голос на мгновение обретает старую, выверенную позу, чтобы тут же сорваться в бессвязный шёпот. — Высокого... а пал низко... На дне я.. На дне только черви и [кости]... Жрут.. Жрут плоть... Там мне и место... Его тело сковал очередной приступ кашля. Отхаркивая мокроту, он склонил голову, почти что ударившись лбом о собственные колени. — ...Па... папа?.. Нет... я папа... я же папа?.. — Спамтон стиснул камень, прижимая его к груди, как младенца, в ужасе наблюдая, как тот дал трещину и на глазах рассыпается, — ...Прости... я не хотел... я просто... ушёл... [за помощью]... да, за помощью, я.. я вернусь... ВЕРНУСЬ, СЛЫШИШЬ?.. Он ударил кулаком по стене и тут же зашипел от ослепляющей боли, отдëргивая руку, как от огня. Кончиком языка он провёл по кровоточащим ссадинам, зализывая новую рану, словно дитя. — ...Тенна... не смотри так... эти глаза... как у того... того... Пинк! Чертовы Аддисоны, ненавижу, НЕНАВИЖУ ВАС!... [СЕБЯ] УБЕРИ СВОЙ ХОЛОДНЫЙ ВЗГЛЯД!.. — Он кричит в пустоту, где ему мерещится знакомое, но такое безразличное лицо — Я тебя не знаю... и ты... ты меня [не знаешь]... мы квиты... квиты... Спамтона снова пробирает дрожь. Он съёжился и, потянувшись, нащупал в мëртвой темноте своë потрëпанное покрывало. Резким движением накинул поверх плеч, кутаясь в безуспешной попытке согреться. — ...Холодно... в лифте так же было... [когда ехал вниз]... всегда вниз... а там... телефон... чёрная трубка... [сделка]... не поднимай... НЕ ПОДНИМАЙ!.. Он бормотал всë тише — силы были на исходе, болезнь брала верх над приступом. — ...Пайпер... не подходи... я заразный... я грязный... видишь?.. — Он смотрит на свои руки, покрытые ожогами и грязью, и протягивая вперёд, в черноту, показывает их невидимому ребёнку. — ...Лучше бы... лучше бы ты нашла другой камень... красивый... не треснувший... как я... [сломан, сломан, сломан!..] Кашель. Хрип. Спамтон рывком накрыл рот тыльной стороной руки, чуть не выронив камень. На периферии сознания он помнил, осознавал, что время шло к вечеру... — ...Молитва... как там... — пронеслось в голове, — "Отче..." ...нет, не тот отец... какой отец?... "Да святится имя..." ...моё имя... оно опозорено... его выбросили [на помойку]... вместе со мной... мусор... грязь... Он начинает кашлять, и кашель переходит в беззвучные рыдания. Тело его содрагается с каждым всхлипом, пока он раскачивается из стороны в сторону, в попытке унять, успокоить боль. — ...Не плачь... не надо плакать... это я... это я плачу... почему никто не слышит?.. ГРОМЧЕ!.. ДА УСЛЫШЬТЕ ЖЕ МЕНЯ КТО-НИБУДЬ!.. Внезапно, сам того не ожидая, Спамтон сорвался на крик. Эхо его глохнет в стенах подвала. Он замолкает, истощённый. Последние слова выдыхает уже почти беззвучно, прижавшись лбом к холодному камню. — ...Всё равно... уже всё равно... прости... прости... прости, [милая]... Ночь длилась вечность. Каждый вдох был борьбой. Каждый выдох — хриплой капитуляцией. Он не молился. Религия сгорела в этом огне, как и всё остальное. Он просто существовал как сгусток боли и страха. И когда за стенами его убежища послышалось пение первых птиц, а серый, безразличный свет утра пробился сквозь пролом в стене, до него медпенно дошло. Дрожь стихла. Жар спал, оставив после себя тяжелую, влажную слабость во всём теле. Голова была тяжёлой и пустой, как шар, наполненный ватой. Он попытался встать — и его тут же вырвало желчью, ведь еды в нем не было со вчерашнего вечера. Он лежал на боку, смотря на рассвет, и понимал. Это не просто плохое самочувствие. Он болен. По-настоящему. И нужно что-то делать. И в этом новом, беспомощном состоянии таилась самая страшная из всех его истин: умирать здесь, в этой грязной норе, было не героически и не трагично. Это было логично. Это был, казалось, единственно возможный финал для того, во что он превратился. И самое ужасное было в том, что часть его сознания, холодная и ясная, но истощенная, судя по всему, с этим соглашалась.