Рядом с тобой

Увечный волшебник — это всегда удача. Хозяева-калеки бывают неловкими, невнимательными и слабыми, не способными уследить за всем вокруг. К тому же люди склонны нервничать и злиться, когда им напоминают о потерянном, утрата глаза, ноги или даже пары пальцев на руке угнетает их душу и разум, и вывести такого волшебника из себя — раз плюнуть. [За редким исключением. Я знавал одного персидского мага, которому африт отъел половину лица. За прямой взгляд на него можно было получить десяток Раскалённых Игл подряд, а за любую самую невинную шуточку — Выворачивание Кожи. Но, не говоря об исключениях, в большинстве случаев увечный хозяин — шанс вернуться в Иное Место раньше. Или хотя бы нескучная забава.] Это всегда удача. Это… Птолемей хрипел в своём пентакле, пытаясь отдышаться после призыва. Держаться прямо он не мог и стоял на коленях, упираясь дрожащими руками в пол, затирая линии и символы защитного круга. Он долго пробыл в Ином Месте; слишком долго… — Что. Ты. Наделал? — зарычал львиноголовый воин, длинным прыжком вылетая из пентакля. — Рехит! — обрадовался Птолемей и схватился за меня — так слабо, что я почти не почувствовал его прикосновений. — Я не очень хорошо различаю тебя. [Он что, вслепую пентакли рисовал?!] С тобой всё в порядке? Я смотрел на него и впервые за всё время с нашего знакомства не находил слов. — Я не рисовал пентакли вслепую, Рехит, — Птолемей качнул головой, словно читал моё молчание как развёрнутый свиток. — Я вижу… пятна. Светлые, тёмные, цветные. Я вижу тебя. Эти руки помнят, как чертить круг призыва. Когда я учился… — он осёкся и тяжело, со свистом, задышал. Эти руки. Дряблая кожа в морщинах и пигментных пятнах, высохшие мускулы, по-старчески узловатые выпирающие суставы, трясущиеся пальцы. Руки древнего старца, который при нашей последней встрече был четырнадцатилетним мальчиком, красивым и весёлым, с живыми жестами и стремительными движениями. — Зачем? — тоскливо спросил я, зная, что нет смысла спрашивать, что мне известны все ответы, но я всё-таки повторил свой бессмысленный вопрос: — Зачем ты это сделал? — Я же говорил тебе, Рехит, — Птолемей на ощупь перебрал пальцами по моему плечу, будто примеривался ухватиться поудобнее, но сразу разжал руку и улыбнулся, совсем как раньше: — Будь любезен, помоги мне встать. Силы пока не вернулись ко мне… Я взял его на руки, чтобы отнести в постель, как носил, бывало, дни и месяцы назад, когда он засыпал над своими свитками, не дописав строки. Больше всего меня поразило, каким лёгким он стал: Птолемей никогда не отличался крепким сложением, но сейчас казалось, что его по-птичьи тонкие косточки и истаявшая от мощи Иного Места плоть вообще почти ничего не весят. Я укутал его всеми одеялами и покрывалами, которые нашёл: несмотря на жару, его бил озноб, как в лихорадке. — Как думаешь, — прошептал он, — можно ли попросить Анхотепа принести жаровню с углями? — Я сам принесу, — я поднялся на ноги. Мне не хотелось, чтобы слуги видели Птолемея таким; но они всё равно рано или поздно увидят, пойдут слухи — скажут, что он знается с колдунами и сам колдун, и поэтому боги его покарали. Я не вырву каждый язык, который будет разносить сплетни во дворце и за его пределами. [Фигура речи. Технически я способен найти всех, кто начнёт распускать слухи. И вырывать языки Птолемей мне не запрещал — ему просто не приходило это в голову.] — Не уходи, Рехит… — он приподнял руку, погладил воздух. — И прости меня. Мне так жаль. — О чём это ты? — Мне жаль, что я заставлю тебя пройти через это, — его тусклые глаза снова заблестели, но не потому что здоровье к нему возвращалось — влага собралась в них и дорожками побежала из уголков глаз по вискам. Он плакал, мой несчастный изувеченный хозяин, не в силах даже пошевелиться и вытереть слёзы, а я сидел на полу рядом с его ложем и ничего не мог сделать. Только смотреть на него — не на седьмом плане, где его аура сияла ярче солнца в зените, а на первом, где во всей своей неприглядности было видно, что сделало с ним путешествие в Иное Место. «…пройти через это», сказал он. Он знал то, о чём я ещё даже не догадывался: что минует десять, сто, тысяча лет, а я буду помнить — его подвиг, его силу и особенно его слабость, которую он не боялся мне показать.