Breaking the Opening | Взламывая дебют

Пергамент все еще пестрел именами, когда Гермиона уронила лицо в ладони. С покрасневшими глазами, она сидела в дальнем конце стола для стратегий. Люциус не мог выдавить ни слова уже час. С тех пор как пришел полевой отчет. Тридцать один погибший. Среди них семнадцатилетний мальчишка. Криви-младший. Гермиона учила его щитовым чарам в первый его месяц в сопротивлении. Даже не выпустился из школы. — Она приказала отступать, — звенели в ушах слова Билла. — Он не послушал. Попытался прикрыть кого-то еще. Тогда Гермиона тоже не сказала ничего. Сейчас же в комнате они остались вдвоем. В окна стучал дождь. Люциус безмолвно застыл у камина, наблюдая за Гермионой. Ее плечи дрогнули раз — всего раз — и Люциус двинулся вокруг стола медленно и осторожно. — Тебе нужен отдых, — сказал он. Гермиона не подняла глаз. — Не сейчас. — Самобичеванием ты никому не поможешь, сама знаешь. Эти слова вырвали у нее вздох, резкий и дрожащий. Она подняла голову, но глаза казались стеклянными. Злыми. — Я говорила ему не лезть. Ребенку. — Ты не начинала эту войну, ты лишь пытаешься ее закончить. Она открыла рот. Закрыла. Люциус протянул руку и мельком погладил ее по плечу. Гермиона не отшатнулась. Наоборот, смерила взглядом его руку, затем — его самого. Прошептала на грани слышимости: — Ты возненавидишь меня за это. Люциус замер. — Удиви меня. — Мне кажется… — начала она, но сразу умолкла. Нахмурилась, будто пробуя слова на вкус, прежде чем произнести. — Мне кажется, я скоро почувствую то же, что и ты. Время раскололось на «до» и «после». Люциус почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты знаешь, — сказал он тихо. Гермиона кивнула. — И не бежишь. — Я достаточно набегалась за свою жизнь, — глухо отрезала она. — И я тебя не боюсь. Люциус отступил на пару шагов, чтобы привести мысли в порядок. За исключением легкого дрожания на вдохе ничто не выдавало его чувств. — Ты либо очень храбрая, — пробормотал он, — либо полная дура. — Я всегда была и тем, и другим, — шепнула Гермиона. Воздух между ними будто потеплел, сблизил. И даже скорбь на мгновение ослабила хватку.

***

Орден слишком устал для скандалов. Конечно, на них пялились. Шептались над картами. Грюм очень выразительно вздернул бровь, когда Гермиона посреди совещания передала Люциусу чашку с чаем, а тот поблагодарил ее по имени — с этого момента только «Гермиона». Ни с кем другим он так не миндальничал. Но сплетни, как и все остальное, на войне потеряли свою остроту. На них просто не хватало сил. Кто-то бурчал, что Гермионе недостает объективности. Макгонагалл заткнула их прямым: «Она добивается своего». На том и закончили. Люциус же передвигался по убежищу с размеренной уверенностью человека, больше не страшащегося расплаты — по крайней мере, не от этих людей. Настоящий страх принесла сова. Это было утреннее письмо: без подписи, грубый пергамент, сложенный вдвое. Одно слово, написанное угловатым взбешенным почерком: «Предатель». Люциус сжег его. Но осадок остался. Он начал оглядываться. Прислушиваться к шепоткам у камина. Гермиона почуяла неладное, придя к нему тем вечером. — Ты напряжен. — Я всегда напряжён. Это часть моего обаяния. Она скрестила руки и пристально посмотрела на него. — Что-то случилось? — Нет, — ответил Люциус слишком быстро. Гермиона ждала. Наконец он вздохнул и сдался: — Они знают. Мои прошлые… соратники. Знают, что я ваш информатор. Гермиона нахмурилась. — И ты боишься, что за тобой придут? — Я боюсь, что они придут за тобой. Это заставило ее помедлить. Гермиона склонила голову набок. — Люциус… — Я серьезно, — перебил он резче, чем планировал. — Единственный способ надавить на меня — это ты. И медлить они не станут. Гермиона шагнула ближе. — Думаешь, я не в курсе, как действуют Пожиратели? — шепнула она. — Я боролась с ними со школы. И знаю, что делаю. Люциус взглянул на нее. Он видел: да, Гермиона злилась. Но стержень у нее был стальной. Она была миниатюрнее, моложе, но каким-то образом умудрялась оставаться сильнее окружающих. — Ты не неуязвима. Гермиона закатила глаза. — Как и ты. — Я обуза, Гермиона. — Так заткнись и найди себе дело, — проворковала она. — Помоги нам победить, прежде чем они попытаются что-то предпринять. Он опустил голову. — Я не уверен, что смогу тебя защитить. — Мне не нужно, чтобы ты меня защищал, — отбрила она. И уже мягче добавила: — Мне нужно, чтобы ты остался. Люциус не нашелся с ответом. Никаких громких жестов. Никаких признаний. Лишь ее железная уверенность.

***

Щиты упали на рассвете. Гермиона услышала их треск, похожий на разбитое стекло. Она едва успела дотянуться до палочки, когда комнату тряхнуло. Проклятие попало в угловой стеллаж и разнесло его вдребезги. — Шевелитесь! — заорал Грюм из коридора. — Прорыв щитов! Северный контур! Убежище месяцами жило в тихом ритме: планы за кухонным столом, обмен книгами через всю гостиную, тихие разговоры после отбоя. Житейская проза посреди войны. Теперь это все заволокло дымом. Гермиона бежала по коридору, сердце стучало в ушах. Она заметила скрытую за маской фигуру в покореженном дверном проеме и не успела среагировать. Вспышка. — Гермиона! Обернулась точно вовремя, чтобы увидеть Люциуса, несущегося через всю комнату к ней. Сильный толчок. И он принял предназначавшееся ей проклятие на себя. Заклинание ударило в бок. Заставило споткнуться, выбило дух, и Люциус рухнул на пол. Мир схлопнулся. Вокруг мелькали вспышки, Грюм бился с кем-то в фойе, но Гермиона видела только его. Недвижного. Она упала на колени рядом. — Не смей, Люциус! Он с трудом моргнул, фокусируя на ней взгляд, дыхание дрожало. — Глупый, самонадеянный… — Она рвала на нем мантию, дрожащими руками накладывала диагностические чары. Проклятие проникло глубоко, выжигая ткани, как кислота. Темная магия, старая и порочная, пульсировала внутри. — Ты его видел, — голос дрожал. — И все равно подставился. — Все так. Люциус не сводил с нее глаз. — Почему? — Все же сорвалась. — Тебе ничего не угрожало! Он едва заметно улыбнулся. — Тебе зато — да. Его глаза закрылись. И это — не кровь, не ожог — заставило ее запаниковать.