Рик С-137/Рик Прайм/Морти

Примечание AU: Омегаверс Сетинг : Средневековье Лорд Рик Прайм, Верховный Альфа семи королевств, был воплощением безупречности. Его доспехи, отлитые из чернейшей стали и инкрустированные серебром дракона, никогда не знали пятен. Его замок, взмывающий в небо иглами шпилей, был образцом порядка и холодного величия. Его слово — закон, его взгляд — приговор. Он правил не через любовь, а через благоговейный страх. Он был божеством, снизошедшим до управления смертными, и никогда не позволял им об этом забыть. Именно на аукционе омег, куда он заглянул из праздного любопытства, его безупречный мир дал трещину. В клетке, залитой грязной соломой, сидел худой, трясущийся от холода и страха юноша. Его имя было Морти. Вид у него был самый заурядный — большие голубые глаза, полные слез, жидкие каштановые волосы, тщедушное телосложение. Но когда их взгляды встретились, Прайм почувствовал удар в самое нутро. Глухой, животный рык вырвался из его груши без всякой команды. Это был зов. Его зов. Его истинная Омега. Он купил Морти за сумму, которая могла бы содержать целое королевство год, даже не моргнув глазом. Не из желания обладать, а из яростного, необъяснимого инстинкта, который кричал: «Мой». Первые недели были адом для Морти. Его поселили в роскошных покоях, рядом с опочивальней Прайма, одели в шелка и кормили яствами, но сам Альфа был холоден и суров. Он не говорил с Морти, кроме как для отдачи приказов. Его прикосновения были либо функциональными, либо грубыми, как проверка собственности. Он требовал беспрекословного послушания и идеального поведения. Любая оплошность — разлитое вино, дрожащая рука, не вовремя сказаные слова — встречалась ледяным взглядом, от которого кровь стыла в жилах. — Ты — отражение моего выбора, — говорил Прайм, его голос был похож на скрежет стали по камню. — И я не терплю изъянов. Морти плакал по ночам в подушку, чувствуя себя в самой позолоченной клетке. Он был не партнером, не возлюбленным, а живым трофеем, призванным демонстрировать безупречный вкус своего владельца. Перелом наступил в одну из бурных ночей. Морти, чуткий и тревожный, не мог уснуть от грома. Вспышка молнии осветила фигуру Прайма, стоявшего у окна в его покоях. Его спина, обычно прямая и непробиваемая, была напряжена, а пальцы с такой силой впились в каменный подоконник, что казалось, он вот-вот раскрошит его. Морти замер, ожидая гнева за непрошенное вторжение. Но гнев не пришел. Вместо этого Прайм, не оборачиваясь, пробормотал: —Гроза. Затраханая драма. И в его голосе Морти уловил не презрение, а что-то иное. Почти… усталость. Изнеможение от вечной необходимости быть безупречным, от вечной бури, что бушевала внутри него самого. С этого дня Морти начал смотреть иначе. Он видел, как пальцы Прайма задерживались на лепестке редкого цветка в саду на секунду дольше необходимого. Как его взгляд, устремленный на карту завоеванных земель, становился отсутствующим, почти тоскливым. Как после особенно жестокого совета он уходил в свою оружейную и часами полировал уже и так сияющий клинок, не в силах усидеть на месте. Морти перестал бояться. Он начал заботиться. Молча. Ненавязчиво. Он стал оставлять на столе Прайма чашку горячего травяного чая, когда тот засиживался над документами за полночь. Он научился различать едва уловимые нотки в его запахе — тревогу, раздражение, усталость — и реагировал на них: приглушал свет, отменял ненужные распоряжения слуг, просто садился в углу комнаты с книгой, своим спокойным присутствием заполняя пустоту. Однажды Прайм вернулся с охоты, раненный в схватке с зверем. Лекарь зашил рану на боку, но Альфа был мрачнее тучи, от него исходили волны боли и ярости. Он отшвырнул поднос с едой и изгнал слуг. Морти, рискуя быть отброшенным, вошел. Он не сказал ни слова. Он просто подошел, взял благовонные масла и, не встречаяся с Праймом взглядами, начал массировать напряженные плечи Рика. Альфа замер. Все его тело напружинилось, готовое оттолкнуть наглеца. Но потом, с глухим стоном, он расслабился под настойчивыми, осторожными пальцами Морти. Это был первый раз, когда он позволил кому-то прикоснуться к себе не как к повелителю, а как к человеку, которому больно. Они не говорили. Только треск поленьев в камине нарушал тишину. С тех пор их жизнь превратилась в странный, немой танец. Прайм никогда не благодарил. Никогда не хвалил. Но его приказы сменились указаниями, а потом — редкими, односложными просьбами. «Книга». «Вино». «Останься». Он начал делать вещи, необъяснимые с точки зрения его прежнего «я». Узнав, что Морти тоскует по садам своей родины, он приказал разбить на самом солнечном склоне холма крошечный, но совершенный розарий с теми самыми розами. Однажды зимней ночью, заметив, что Морти мерзнет даже у камина, он снял с себя тяжелый плащ из меха снежного волка и набросил ему на плечи. Действие было резким, почти грубым, но плащ хранил его тепло и запах — дым, сталь и что-то неуловимо глубокое, что было самим Праймом. Во время пира, когда один из вассалов, хмельной, позволил себе фамильярно похлопать Морти по спине, Прайм не сказал ни слова. Он просто медленно повернул голову и уставился на вассала. Взгляд его не был яростным. Он был… мертвым. Холодным, как безвоздушное пространство между звездами. Вассал побледнел и с тех пор опускал глаза, едва завидев омегу. Величайшим испытанием стала первая течка Морти в стенах замка. Инстинкт Альфы бушевал, требуя забрать, пометить, обладать. Но вид Морти — испуганного, дрожащего, но смотрящего на него не со страхом, а с доверием, — заставил Прайма сомкнуть челюсти до хруста. Он не набросился. Он вошел в комнату, наполненную густым, сладким ароматом, и его собственный запах, обычно такой сдержанный и властный, взорвался бурей — дикой, притягательной, но… контролируемой. Он подошел к кровати, сел на край и, не говоря ни слова, просто обнял Морти. Он прижал его к своей груди, позволив тому уткнуться лицом в его шею, впитывая его доминирующий запах, который был единственным успокоением. Он провел так с ним всю ночь, не двигаясь, сжимая его в объятиях, которые были одновременно и железными, и бесконечно нежными. Никаких слов утешения, никаких признаний. Только его молчаливое присутствие было всем ответом и всей защитой. На утро, когда жар спал, Прайм поднялся с постели, его лицо снова было маской холодного величия. Но прежде чем уйти, он остановился у двери, его рука с безупречно отполированными ногтями на секунду легла на голову Морти, почти погладив спутанные волосы. Жест был таким быстрым и неуверенным, что Морти могло показаться. Он вышел, не оборачиваясь. Но Морти знал. Он чувствовал это в тишине, что их окружала, в пространстве между словами, которые Прайм не говорил, и в поступках, которые он совершал. Лорд Рик Прайм, Верховный Альфа, все так же был суров и непреклонен на людях. Его доспехи сияли, его замок был оплотом порядка, а его слово — законом. Он никогда не говорил о чувствах. Он не умел. Возможно, не мог. Но по ночам, в своей опочивальне, он позволял себе обнимать своего омегу так крепко, как будто тот был его единственным якорем в бушующем море собственного величия. И Морти, прижимаясь к его груди под тяжелым плащом из волчьего меха, чувствовал не тиранию, а молчаливую, неловкую, бесконечно глубокую преданность. Это было проклятие молчания, но для них обоих оно было спасением. Им не нужны были слова, когда вся их жизнь стала одним долгим, немым признанием.