Преклоняя колени

Конь под ним нервно вздрагивал, чувствуя, как хватка поводьев становится железной. Цзян Чэн даже не заметил, когда его пальцы свело судорогой – только когда в ладонях заныла тупая боль, он разжал кулаки, вдыхая резкий запах осенней дорожной пыли. Он расчленил его. Мысль ударила в виски, как молот. Разобрал на части, как мясник тушу. Разбросал конечности неизвестно где, чтобы даже в смерти не было покоя. Цзян Чэн резко дёрнул поводья, заставив коня остановиться. В груди клокотало что-то горячее и чёрное, но не отвращение, нет. Ярость. Глухая притуплённая ярость. Но не на Мэн Яо. На себя. Цзян Чэн всегда знал, что к убийству Чифэн-цзюня А-Яо приложил свою изящную руку. Доказательств у него, конечно, не было. Они никогда не обсуждали это. Ваньинь не спрашивал, но от чего-то был уверен. Возможно, он бы поверил, что причина смерти Не Минцзюэ действительно кроется в искажении Ци, как говорили все, если бы за пару недель до его страшной гибели, Мэн Яо не шипел бы от боли на его, Цзян Чэна, руках, когда тот обрабатывал ему раны после падения с лестницы из-за главы клана Не. Цзян Чэн знал, что это дело рук А-Яо. Знал, но как бы не пытался вызвать в себе отвращение к нему, ничего не выходило. Более того, чем больше он об этом думал, тем больше осознавал, что сам был готов придушить Не Минцзюэ голыми руками, когда Мэн Яо дрожал, прижимаясь к нему, словно ища защиты, когда влажная ватка проходила по его воспалённой коже. Цзян Чэн знал, что тот был тем ещё лицедеем, но именно в тот момент тот не играл. Такие эмоции подделать было нельзя. Его боль Ваньинь ощущал почти физически. Да и синяки со ссадинами он видел прекрасно. Правда, если он сам пошёл бы на убийство Чифэн-цзюня, то скорее всего, сделал бы это в открытую, не используя грязные игры. Но Мэн Яо – не он. Его методы, пусть и сильно отличались от методов Цзян Чэна, всё же, судить его он не собирался. Но зачем было расчленять его уже посмертно? Какой в этом практический смысл? Разве Гуанъяо стало бы легче от этого? Или это было каким-то очередным политическим ходом? Именно это Цзян Чэн и собирался выяснить. Ему было интересно. Он ехал в Ланьлин, не для того, чтобы осудить А-Яо за столь мерзкое злодеяние, а просто узнать. Ваньинь был более чем уверен, что бы ни стояло за этим поступком: желание отомстить за причинённую боль, нервный срыв, или банальная скука, он всё равно не осудит. И именно поэтому он злился на себя. На своё абсолютно трезвую и осознанную готовность принять всё, что касается Мэн Яо. Порой Цзян Чэну казалось, что он просто зависим. Нездорово зависим. Иначе как объяснить то, что ему было настолько плевать на грехи Гуанъяо? А ведь он не закрывал на них глаза нарочно. Он всё прекрасно видел. Видел и всё равно был готов пасть перед ним на колени, стоило тому появиться в поле зрения. После всей мерзости, совершённой Мэн Яо, ему не светил даже ад, но Цзян Чэн всё равно поклонялся ему как самому чистому и непорочному божеству. В Ланьлин он прибыл, когда небо уже осыпало звёздами. Стражи, охраняющие главные ворота, впустили его без лишних вопросов. Подобные визиты вовсе не были редкостью. Подойдя к двери в покои Мэн Яо, он постучал. Строго три раза. Цзян Чэн знал, что тот ещё не спит. И правда, через пару секунд послышались тихие шаги. Дверь осторожно приоткрылась и на пороге показался тот, ради кого он примчался сюда. Гуанъяо был облачён в свободное нижнее ханьфу, которое струилось по изгибам его тела подобно водопаду. – Глава Цзян, – голос его был сладким, как мёд. Только вот Ваньинь знал, что мёд этот был ядовитым, – Какая неожиданность, – елейно пропел Мэн Яо. Цзян Чэн не ответил. Он шагнул вперёд, и дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. – Где голова Чифэн-цзюня? – спросил он прямо, без прелюдий. Мэн Яо приподнял брови, изображая лёгкое недоумение. – Ой, – слегка потеряно улыбнулся он, – А разве хоронили его не целиком? Цзян Чэн стиснул зубы. Он знал эту игру. – Не притворяйся. – Я? – Яо развёл руками, – Я всего лишь помощник Цзинь Гуаншаня? Откуда я могу знать, куда делась голова главы Не? Цзян Чэн не выдержал. В два шага он оказался перед ним, схватил за запястья и прижал к стене над головой. Костяшки пальцев Яо побелели под его хваткой. – Когда его хоронили, все части были на месте. Но вчера я заметил кое-что ооочень интересное. Ни головы, ни рук, ни ног. Куда ты дел всё это?! Мэн Яо хмыкнул. – Во-первых, глава Цзян, с чего вы взяли, что это я? Во-вторых, зачем вы полезли в гроб Чифэн-цзюня? Разве это не считается расхищением могил? Цзян Чэн сжал его запястья сильнее, почти до посинения, и тот тихо ойкнул, помощившись. – От его могилы исходила очень сильная потаённая злоба. Мне нужно было проверить и обезвредить его, чтобы он не обернулся лютым мертвецом. Но обнаружились очень интересные детали, – он нервно хмыкнул, – Вернее, их отсутствие. – Вы так и не ответили на мой вопрос, глава Цзян, – хитро прищурился Мэн Яо, – С чего вы решили, что это я? Ваньинь закатил глаза. –Догадался. Сопоставил некоторые факты. – Какие факты? – спросил Мэн Яо, внезапно приблизившись к нему и скользнув горячим шёпотом по коже на шее. Цзян Чэн вздрогнул, мурашки побежали по спине и плечам. Чертёнок. Цзинь Гуанъяо знал, куда надавить, чтобы погасить ярость Ваньиня и вместо неё зажечь в нём другой огонь. – Думаешь, я забыл, как ты пришёл ко мне весь в синяках после того, как он сбросил тебя с лестницы? Забыл, как часто он спускал своим адептам с рук унижения в твою сторону? Мэн Яо остановился и отстранился на мгновение, удивлённо глядя на него. – То есть, считаешь, я поступил правильно? Цзян Чэн посмотрел в эти хитрые потемневшие глаза. – Нет, – ответил он резко и прижал Гуанъяо к стене уже собственным телом, приближаясь к шее и прикусывая тонкую кожу. Тот вздрогнул и ахнул, вцепляясь освободившимися руками за его плечи. – Я считаю, ты не должен был расчленять его тело посмертно, – шёпотом проговорил он, водя кончиком носа по чужой шее, вдыхая его чуть сладковатый запах. – Ты должен был сделать это с ним, пока он был жив, – он скользнул руками по талии, забираясь под одежду и оглаживая горячую кожу. Мэн Яо застонал, сжимая губы. – Чтобы слышать каждый его крик, – Цзян Чэн впился зубами в его шею, оставляя заметный след. Он определённо сожрёт его когда-нибудь. Мэн Яо выгнулся навстречу к нему, ища больше этих горячих прикосновений. Ваньинь подхватил его под коленями и резко приподнял, заставив инстинктивно обхватить его бёдра ногами. – Ваньинь.. – выдохнул Мэн Яо. Но Цзян Чэн уже не слушал его. Он впился губами в его шею, кусая, оставляя отметины, которые завтра придётся прятать под воротником. Мэн Яо беспомощно царапал его плечи сквозь одежду, дыхание сбивалось, а по губам скользили тихие стоны. Цзян Чэн двинул бёдрами, притираясь между ног Гуанъяо, и тот ахнул, вцепляясь в его плечи мёртвой хваткой. – Я думал, ты осудишь меня и больше не захочешь иметь ничего общего, – хмыкнул он, всё ещё пытаясь сохранять остатки самообладания. Цзян Чэн усмехнулся ему в губы и слегка прикусил нижнюю. – Ещё чего. Ты не избавишься от меня, даже если вырежешь половину человечества, – почти шёпотом выдохнул Ваньинь, теснее прижимая Мэн Яо к себе, так, что между их телами не осталось расстояния. Его ноги соскальзывали, но он продолжал упрямо цепляться за Цзян Чэна, подставляя шею горячим поцелуям. Через пару минут Ваньинь понял, что держать его на весу при этом доводить до дрожи в коленях было не то, чтобы удобно, поэтому, отнеся Мэн Яо к кровати, он почти кинул его на шёлковые простыни. Яо закусил губу и маняще оттянул ворот собственного ханьфу, оголяя острое плечо, будто приглашая. Он всегда казался таким маленьким, таким хрупким, но Цзян Чэн как никто другой знал, что за этой хрупкостью скрывается сталь. Забравшись на кровать, Ваньинь взял в ладонь одну из изящных кистей Мэн Яо и поднёс к губам, целуя костяшки. Завернув ему широкий рукав, он принялся покрывать осторожными поцелуями всю поверхность кожи, от кончиков пальцев до локтя. – И этими руками ты расчленял Чифэн-цзюня? – пробормотал он между поцелуями. Мэн Яо криво усмехнулся. – А чьими же ещё? Глава Цзян, прежде мне казалось, что вы с почившим главой клана Не в нормальных отношениях. Не думал, что на самом деле, вы так сильно ненавидите его, раз столь страстно зацеловываете руки его убийцы. Цзян Чэн остановился, поднимая тёмный от вожделения взгляд. – А-Яо, я зацеловываю руки человека, убившего своего мучителя. Он заслужил. Глаза Мэн Яо блеснули. Он прищурился. – Ты меня ещё умницей назови, Ваньинь, – он явно пытался пошутить, но глаза его блестели в предвкушении так, будто он на самом деле ждал этого. Цзян Чэн наклонился к его шее и слегка прикусил бледную кожу, заставляя вздрогнуть, паралельно развязывая пояс его ханьфу. – Умница, – выдохнул он, и Яо почти заскулил, выгибаясь ему на встречу. – Умница, – повторил он, снимая с плеч Мэн Яо тонкую ткань. Ваньинь опустил руку вниз и дотронулся до чужого возбуждения, которое уже отчётливо виднелось сквозь тонкую ткань штанов. – Так нравится, когда тебя хвалят? – спросил он, поглаживая его сквозь одежду. Мэн Яо зажмурился, задрожал. – Нравится.. – шепнул он, снова выгибаясь. Избавив его от последнего и явно не нужного сейчас элемента одежды, Цзян Чэн провёл сжатой рукой по всей длине его члена, слегка надавливая большим пальцем на головку. Мэн Яо вздрогнул всем телом и выдохнул, чудом сдерживая рвущийся из груди вскрик. – Мой умница, – снова повторил Ваньинь, чувствуя, как собственное возбуждение отзывается болезненной пульсацией. Обычно всё это происходило быстро. Времени не было ни у того, ни у другого, но сейчас торопиться не хотелось. Хотелось растянуть этот момент. Цзян Чэн наклонился и поцеловал выпирающую тазовую косточку Яо. Тот завозился в нетерпении. Его пальцы сжали простынь. – Ваньинь.. – прошептал он, наблюдая мутным взглядом за тёмной макушкой Цзян Чэна, зацеловывающего его бёдра и живот, но нарочно избегающего самого чувствительного места, которое сейчас больше всего требовало внимания. Тонкие пальцы впутались в шелковые волосы, распуская и без того растрепавшийся пучок. Чужие волосы упали Гуанъяо на живот, щекоча кожу. – Ваньинь... – снова шепнул он и уже настойчивее сжал волосы Цзян Чэна, слегка направляя его голову. Но тот явно не собирался торопиться. – Чшш, – отозвался он, продолжая целовать бледную кожу на животе, – Не торопись. Мэн Яо нехотя отпустил его волосы и вместо них сжал простынь, видно не желая причинять тому боль. Это заставило слегка улыбнуться. Подготовка заняла совсем немного времени. Яо совершенно не хотел медлить, а вот Цзян Чэн, напротив, не желал спешить. В конце концов, приехал он сюда отнюдь не за утехами. Просто... Это стало приятным дополнением к ответам на вопросы. – А-Яо, – выдохнул он, проводя рукой по чужому бедру, – Зачем ты.. всё таки так? – спросил он. Конечно, сейчас была совершенно не та ситуация, в которой бы стоило разговаривать о мёртвом Чифэн-цзюне, но Саньду Шэньшоу знал, именно в таком уязвимом состоянии Мэн Яо может выдать всё, что ему нужно. Тот медленно раздражённо выдохнул. – Ваньинь, вот скажи честно, ты приехал, чтобы поговорить об этом убожестве? – он чуть шире развёл ноги в стороны, будто напоминая, что сейчас действительно важно. Цзян Чэн хмыкнул и, перехватив одну из его изящных ног, закинул себе на плечо. – Изначально да, – честно ответил он, – Кто ж знал, что ты полезешь ласкаться. Гуанъяо фыркнул и закатил глаза, ёрзая в нетерпении. – Вот урод, а, – внезапно зло выплюнул он. Цзян Чэн замер. – Я? – в голосе дрогнула лёгкая обида. – Не Минцзюэ, – ответил Мэн Яо и вдруг одним резким движением перевернул их, меняя местами. Цзян Ваньинь и ахнуть не успел, как Яо уже забрался на его бёдра, – При жизни портил моё существование, а теперь и после смерти не даёт даже потрахаться нормально! – возмутился он, упираясь руками в грудь Цзян Чэна. Тот нервно хмыкнул. – Ну он же не виноват в том, что я приехал к тебе с допросами, – прищурился он, протягивая руки и оглаживая чужую талию. – Пошёл он нахер, – фыркнул Гуанъяо и, уже не медля, опустился на его член до самого конца, не давая себе и секунды, чтобы привыкнуть. Короткие ногти царапнули плечи Ваньиня, а с губ сорвался сдавленный стон. – Он то, конечно, пошёл, – теряясь в ощущениях, но ещё имея способность соображать, выдохнул Цзян Чэн, – Но сейчас, дорогой мой, нахер идёшь ты. Добровольно, между прочим. Мэн Яо нервно хихикнул, видно шутка его ничуть не задела, а затем начал двигаться. Цзян Чэн ахнул от неожиданности и закусил губу, в попытках сдержать рвущиеся наружу звуки. – Если тебе так интересно.. – вдруг выдохнул Гуанъяо, не прекращая движений, – Я сам не знаю, зачем, – он потянулся вперёд и, видно для удобства, обхватил руками шею Ваньиня, прижимаясь своей грудью к его, – Казалось, мне станет от этого легче. Если я пойму, что те руки и ноги, что били и пинали меня теперь валяются неизвестно где, отдельно от тела. Цзян Чэн провёл горячими ладонями по его спине, чуть задерживаясь на лопатках. – И как? Легче? – спросил он, касаясь губами скулы. – Легче, – искренне выдохнул Яо. Движения стали более яростными, отчаянными. Цзян Чэн снова несдержанно ахнул, а его пальцы впились в бёдра Мэн Яо, не столько направляя, сколько ощущая, чувствуя каждый мускул, каждое движение под горячей кожей. Он позволил Гуанъяо держать контроль, отдал ему власть над ритмом, и в этой уступке была своя, особая сладость. Его ладони скользили по изгибам талии, впитывая дрожь, пробегавшую по телу Яо с каждым глубоким толчком. Он гладил его бёдра, то сжимая их почти до боли, то отпуская, следя, как на бледной коже проступают красные отпечатки его пальцев. Медленная, почти мучительная пытка наслаждением. Мэн Яо двигался с расчётливой грацией, его глаза, тёмные и блестящие, не отрывались от лица Цзян Чэна, словно выискивая в нём малейшую тень потери контроля. И он её нашёл. Внезапно в золотистых глазах Яо мелькнула дикая, хищная искра. Он почти зарычал, и, резко наклонившись, впился зубами в шею Цзян Чэна. Не ласково, не игриво, а по-настоящему, до боли, до одури. И Цзян Чэн сорвался. Как будто та цепь, что сдерживала в нём всё – нетерпение, злость на эту игру, на самого себя за свою уязвимость – лопнула в одно мгновение. С глухим стоном он перевернул их, прижав Мэн Яо к шёлку простыней всей тяжестью своего тела. Мгновенное замешательство на лице Гуанъяо сменилось таким же диким азартом. – Ваньинь... – попытался он что-то прошептать, но слова потерялись в яростном поцелуе. Ритм сменился кардинально. Теперь это не было любовной игрой. Это было столкновение, сведение счётов с миром, который их окружал, и с самими собой. Каждый толчок Цзян Чэна был резким, безжалостным, выбивающим воздух из лёгких Мэн Яо короткими, прерывишими выдохами. Тот пытался сдерживать звуки, закусывая губу, но получалось плохо – тихие стоны рвались наружу, смешиваясь с хриплым дыханием Цзян Чэна. Яо захлёбывался ощущениями. Его тело вздрагивало, отзываясь на каждое движение, ноги судорожно обвились вокруг поясницы Ваньиня, притягивая его ближе, глубже, а пальцы впились в его спину. Завтра там останутся длинные красные полосы, которые будут неприятно саднить и напоминать о себе при соприкосновении одежды с кожей, но плевать. Сейчас плевать. Вскоре сдержанные стоны перешли в сдавленные, почти крики. Мэн Яо начал шипеть сквозь сжатые зубы, его бёдра дёргались в беспомощном ритме, который теперь задавал Цзян Чэн. И вот, на самом пике, когда всё его тело напряглось до предела, Гуанъяо внезапно застыл. Резко замолк, приоткрыв истерзанные губы. Брови его заломились будто от судороги, ресницы, на которых поблёскивали слезы, плотно сомкнулись. В этот миг на его лице не было ни сладости, ни хитрой игры, только беззащитная агония наслаждения, граничащая с болью. Он почти отчаянно вцепился в спину Цзян Чэна и сжал его так, что у того потемнело в глазах. Ваньинь замер, глядя на него. И мир перевернулся. Он смотрел на это лицо, искажённое не то мукой, не то блаженством, и вдруг его сердце сжалось с такой силой, что перехватило дыхание. Всё суетное, злое, всё, что клокотало в нём чёрной яростью всего час назад, разом ушло, испарилось, оставив после себя лишь оглушительную, горькую и всепоглощающую правду. Он любил его. Он любил его так, как верующий любит своё божество с трепетом и готовностью принести себя в жертву. Он любил каждую трещинку в его душе, каждое пятно на его совести. Он был готов простить ему всё – прошлое, настоящее и будущее. Готов был пасть перед ним на колени не потому, что тот манил пальчиком, а потому, что его собственное сердце не знало иного пути. Эта мысль была одновременно ужасающей и освобождающей. Он, Цзян Ваньинь, глава клана Юньмэн Цзян, человек, чья гордость не знала границ, был готов поклоняться этому грешному, запятнанному кровью существу. И в этом не было ничего здорового, ничего правильного. Но это была его правда. Единственная и неизменная. «Я твой», – пронеслось в его голове с ясностью завета, – «Что бы ты ни совершил, куда бы ты ни пошёл, я всегда буду твоим. Даже если весь мир ополчится против тебя, я встану на твою сторону. Даже если ад разверзнется у твоих ног, я последую за тобой». От вида абсолютного саморазрушительного экстаза на лице Гуанъяо, у самого Цзян Чэна внизу живота скрутило так больно и сладко, что волна, накатившая внезапно смыла последние остатки мыслей.

***

Позже, когда они лежали в тишине, прислушиваясь к затихающему стуку сердец, Цзян Чэн ткнулся лицом в шею Мэн Яо, чувствуя под щекой быстрый пульс. Тот бездумно перебирал его растрёпанные волосы ленивыми движениями. Ваньинь закрыл глаза и вдохнул запах его чуть влажной кожи. – Не хочу уезжать, – вдруг сказал он, даже не думая. – Не уезжай, – тут же последовал ответ. – Не могу надолго оставлять орден, – вздохнул Цзян Чэн, кладя руку поверх чужой тяжело вздымающейся груди. – Не уезжай сегодня, – отозвался Цзинь Гуанъяо, массируя кожу его головы, – Одна ночь погоды не сделает. Поедешь завтра, ничего с орденом не случится. Цзян Ваньинь промолчал, не став озвучивать то, что не хочет уезжать вообще никогда. Так же сильно, как не хочется выбираться из тёплых объятий А-Яо. – Поехали со мной, – вдруг вырвалось у него. Это не было похоже на предложение. Не было похоже и на просьбу. Это было почти мольбой. Мэн Яо вдруг вздохнул и, прежде чем он успел что-то ответить, прежде чем успел отказаться, Цзян Чэн повторил: – Поехали со мной в Юньмэн. Я скрою все твои преступления и никогда за них не осужу. Ты будешь в безопасности, – он поднял голову и посмотрел в глаза Гуанъяо с плохо скрываемой надеждой. Тот снова устало вздохнул и прикрыл глаза. – Ваньинь, – начал он тихо, – То положение, которое я занимаю сейчас.. я шёл к нему всю свою жизнь. Я не могу просто взять, бросить всё и уехать неизвестно куда, неизвестно зачем. – Какое положение? Положение мальчика на побегушках для Цзинь Гуаншаня? – не мог не съязвить Цзян Чэн. Цзинь Гуанъяо застыл, открыв глаза. Затем скривился, будто увидел что-то мерзкое и молча отвернулся к стене. Поняв, что сморозил лишнего, Цзян Чэн осторожно приобнял его со спины и коснулся губами выпирающего позвонка на шее. – А-Яо, я не хотел задевать тебя, но одно дело – быть верным пёсиком Цзинь Гуаншаня, а совсем другое – хозяином Пристани Лотоса с соответствующими правами и отношением. Что лучше? – он опустил поцелуи ниже, покрывая ими весь позвоночник Гуанъяо. Тот тихо хихикнул, видно от щекотки и ответил слегка насмешливо: – "Верным пёсиком Гуаншаня", как ты выразился, тоже надо стать. И я уже им стал. А статус хозяина Пристани Лотоса мне может разве что присниться со сне при лихорадке. Цзян Чэн остановился. Выждав секунду, будто не решаясь, он перевернул Мэн Яо обратно, заглядывая ему прямо в глаза. – Я глава ордена и только мне решать, кто станет вторым хозяином Пристани Лотоса. Если ты скажешь да, если поедешь со мной, считай, положение уже при тебе, – серьёзно сказал Ваньинь. В глазах Цзинь Гуанъяо на секунду что-то мелькнуло, а затем он рассмеялся, накрыв подушкой лицо. – Что смешного?! – возмутился Цзян Чэн, садясь на кровати, – Считаешь, я несерьёзен в своих намерениях?! И как мне доказать тебе обратное? Хочешь замуж тебя возьму? Пока он говорил весь этот бред, Мэн Яо продолжал содрогаться от беззвучного хохота. Цзян Чэн сидел в недоумении, искренне не понимая, что такого он сказал, что вызвало эту истерику. В конечном итоге Гуанъяо отложил подушку в сторону. В уголках его глаз собрались слёзы, а на губах сияла тёплая улыбка. Он приподнялся на локтях, а затем и вовсе сел, чуть поморщившись, и приобнял Ваньиня, ткнувшись лбом ему в шею. – Цзян Чэн, тебе никто не позволит сделать меня вторым хозяином Пристани Лотоса и уж тем более твоим мужем. Ты представляешь, сколько возмущений будет. Ты как ребёнок! – наконец спокойно ответил он. – Плевал я на них всех! – фыркнул в ответ Ваньинь, – Пусть возмущаются сколько хотят! Мэн Яо хмыкнул и чуть похлопал его по спине. Затем отпустил и заглянул в глаза. Губы Цзян Чэна невольно приоткрылись, будто он хотел сказать то самое отчаянное постыдное "умоляю", но Гуанъяо вдруг сказал: – Я подумаю, хорошо? Ваньинь застыл, не веря своим ушам. – До завтрашнего утра. А утром дам ответ, – добавил Мэн Яо, – А сейчас спи, – снова обняв Цзян Чэна за плечи, он повалил его на кровать и ткнул лбом в свою грудь. Не став сопротивляться, Ваньинь перекинул руку через его талию, прижимая ещё ближе к себе, и закрыл глаза. Сейчас он был счастлив как никогда. Рядом с тем, кого любил без памяти. А что будет завтра не имеет значения. По крайней мере сейчас.