Крапива греха

В глазах гудело, в ушах рябило, словно тонкий металлический звон застрял где-то между висками и не хотел отпускать. Сону наощупь включил чайник и вяло прислонился к столешнице, пока в кухне разгорался привычный утренний шум — сухое потрескивание пластмассы, свист пара, лёгкое дребезжание стаканов в шкафу от вибрации. Ким высыпал в чашку ровно две ложки заварки, как делал всегда. Две — не больше и не меньше. Меньше было слишком слабо, больше — слишком горько. Порядок, выверенный за годы, удерживал от распада на куски. Стоило только изменить пропорцию — и мир рушился, а вместе с ним рушился и он. Сону налил кипяток — двести миллилитров, не на глаз, а по привычной отметке на старом мерном стакане, который треснул у края, но всё ещё верно служил. Чашка наполнилась густым ароматом, тяжёлым и чуть терпким, запах кофе разошёлся по узкой кухне, смешиваясь с холодом раннего осеннего утра. Сону сел за стол, положил ладони на чашку, грелся о тепло, но так и не сделал ни глотка. Смотрел в тёмную поверхность напитка, оттуда на него смотрело собственное отражение — бледное, с кругами под глазами, с застывшей, словно чужой, улыбкой. Тишина в квартире была давящей. Даже холодильник, обычно урчащий и живой, замолк, оставив Сону один на один с собственным дыханием. Ким чувствовал, как внутри всё сжимается от пустоты. Стены, облупленные у плинтусов, казались ближе, чем на самом деле, и от этого было… тесно. Губы обожгло первой глоткой, слишком резкой, слишком горячей, но он не отдёрнул руку, не поставил чашку обратно. Пусть горит — хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что можно почувствовать до конца. Сону закрыл глаза и позволил горечи разлиться по языку. 

Если продолжать так каждое утро, однажды не останется разницы между сном и явью.

Но другого утра всё равно не было. Кофе постепенно остывал, металлическая ложка то и дело звякала о керамику. На столе валялась тарелка с вчерашним хлебом. Черствые края загрубели, и нож, которым Сону попытался их срезать, оставил на крошечной корке рваные следы.  Один кусок — не чувствуя ни вкуса, ни соли масла, которое он мазал слишком тонким слоем, словно экономил, хотя холодильник был набит продуктами. Но всё это — не имело значения. Еда не утоляла голод, она просто… она просто. В комнате за стеной стояла серая тишина, нарушаемая лишь редкими ударами ветра в старое окно. Сквозняк проходил по полу тонкой ледяной струёй, носки Сону тут же намокли от конденсата, что скапливался у подоконника. Ким поднялся, прошёлся по тесной кухне — три шага туда, три обратно. Каждое движение было таким же отточенным, как две ложки кофе и двести миллилитров кипятка. В комнате кровать оставалась не заправленной. Простыни смяты, одеяло сброшено на пол, подушка с тёмным пятном от пота. На прикроватном столике лежала книга, раскрытая на середине, но Сону не помнил, о чём она.  Читал ли он вчера? Или позавчера? Страницы смешивались в голове со снами — такими же обрывочными и тяжёлыми. Ким сел на край кровати и прикрыл лицо ладонями. Сердце билось глухо, тяжело, словно внутри него была пустая банка, по которой кто-то лениво стучал. Ему казалось, что дом давит сверху, а потолок опускается миллиметр за миллиметром. Мысли о том, чтобы поесть чего-то ещё, вызвать в себе хоть малейшее ощущение насыщения, остались на кухне вместе с остывающим кофе. Ким не пошёл туда. Сону лёг обратно, не раздеваясь, и уставился в трещину на потолке. Она шла от люстры к стене, тонкая и тёмная, в какой-то момент даже показалось, что она движется. Ползёт, растёт, заполняет собой пространство, словно хочет проглотить его вместе с этим домом.

А может, это было бы лучше.

Университет встретил серым коридором, пахнущим пылью, мокрой одеждой и старым деревом. На первую пару Сону не пошёл — опоздал, как всегда, даже не пытаясь оправдаться перед собой. Впрочем, чувство вины уже давно стало для него таким же привычным, как и кофе по утрам. Ким ввалился в аудиторию перед второй парой, стараясь не встречаться глазами с преподавателем, и по странному стечению обстоятельств оказался на первой парте. Обычно он садился дальше — туда, где можно раствориться, где не слышно дыхания других и где никто не заметит, если он вдруг отключится, уставившись в окно. Но сегодня все места были заняты, и выбора не осталось. Рядом сидел Ни-Ки. Аккуратный до невозможности, педантичный, собранный — он всегда раздражал Сону холодным совершенством. Ручка в правой руке Ни-Ки лежала идеально прямо, конспект вёлся ровным, словно напечатанным почерком, а стопка практикумов была выстроена как по линейке. Его движения были уверенными, отточенными, от этого Сону вдруг стало стыдно за собственные дрожащие пальцы, измятую тетрадь с вырванными страницами и то, что он снова пришёл без подготовки. Сону украдкой бросил взгляд на соседа. И поймал себя на том, что в глубине души всегда завидовал ему — этой ясности, холодной уверенности и способности держать себя так, словно мир вокруг не рушится. — Опоздал, — тихо сказал Ни-Ки, не отрываясь от конспекта. Голос у него был сухой, почти без интонации. — Как всегда. Сону едва заметно усмехнулся. Хотелось что-то ответить — язвительное, колкое, привычное. Но слова застряли в горле. Он только пожал плечами и уставился в пустую страницу тетради, словно надеялся, что буквы сами появятся на ней. Лектор продолжал говорить, слова текли сухим потоком, но Сону почти не слышал их. Мысли возвращались к соседу. Ему казалось, что рядом с Ни-Ки становится громче стук собственного сердца, резче заметна собственная усталость и горечь кофе во рту. Сону сидел, словно прилипший к стулу, и делал вид, что пишет. Чернила ложились неровными штрихами, буквы плясали, превращаясь в невнятные узоры. Ким украдкой косился на руку Нишимуры. Длинные тонкие пальцы, совсем сухие и обмороженные, уверенно держали ручку, и в каждом движении было что-то раздражающе правильное.  Ни-Ки не ерзал, не дергался, даже не поправлял волосы — он просто сидел, дышал и писал, словно всё вокруг находилось под его контролем. Сону ненавидел это чувство — зависть, которая сжирала изнутри, оставляя в груди пустые провалы. Ему самому хотелось так же: чтобы ручка не дрожала, чтобы пальцы не цеплялись за края бумаги, чтобы слова рождались легко, а не через боль, чтобы жить хотелось. И всё же взгляд снова и снова возвращался к Ни-Ки. Ким заметил, как тот аккуратно подвинул линейку, выровнял поля, сердце Сону болезненно кольнуло — У тебя чернила текут, — вдруг заметил Ни-Ки. Только тогда Сону заметил: его ручка действительно оставила жирнющее пятно на полях. — Ага, — коротко отозвался Ким, пытаясь спрятать смущение за сухостью. Ни-Ки даже не взглянул на него. Просто аккуратно перевернул страницу своей тетради и продолжил писать, словно Сону с его пятном и дрожащими пальцами вовсе не существовало. И всё же эта отстранённость действовала сильнее, чем любая насмешка. Сону почувствовал, как внутри снова поднимается знакомая тяжесть — смесь зависти, злости и какой-то жгучей тоски. Ким сжал кулаки под столом так сильно, что отросшие ногти больно врезались в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Но взгляд продолжал возвращаться к Ни-Ки. К его почерку, идеально ровной осанке, белоснежной выглаженной рубашке, спокойному дыханию. Словно именно там, в чужой аккуратности, скрывался ответ на то, чего так не хватало самому Сону. Пара тянулась мучительно долго, слова лектора вязли в воздухе, как старая патока. Сону уже не пытался писать — страница превратилась в сплошное пятно из бессмысленных черт и обрывков букв.  Взгляд снова и снова возвращался к соседу. Ким следил, как двигается рука Ни-Ки, как аккуратно скользит ручка по бумаге. Следил за тем, как его брови чуть сдвигаются, когда лектор делает ударение, и как уголок губ незаметно дёргается, когда кто-то сзади шепчется. Но вдруг Нишимура повернул голову. — Не пялься на меня, — ровно, тихо, не поднимая голоса. Сону дёрнуло, словно его поймали на чём-то неприличном. Он резко опустил глаза в тетрадь, чувствуя, как щеки заливает клубничным жаром. В груди стало тесно, сердце забилось быстрее, как у школьника, застигнутого за просмотром порно в пятом классе. — Я… — Ким хотел что-то ответить, но язык пересох. Вместо слов получился хрип. Он замолчал, сжал пальцы, ногти снова больно впились в ладонь. Ни-Ки больше ничего не сказал. Вернулся к своим конспектам, словно ничего и не произошло. Только вот у Сону внутри продолжал гудеть улеем тихий упрёк. Аудитория постепенно пустела. Один за другим студенты собирали вещи и выходили в коридор. Лектор закрыл папку и ушёл, пожелав всем хорошего дня. Дверь за ним хлопнула, оставив Сону и Ни-Ки одних на первой парте.

Какова же судьба — сука. Вновь связала ненужные узы пустых сердец и серых душ.

Тишина вернулась — вязкая, плотная. Сону чувствовал, что каждое его движение теперь слышно вдвойне. Он боялся даже вдохнуть громко, боялся снова выдать себя. Вот только — в чем? Ни-Ки неторопливо складывал тетради. Каждое движение было выверенным, точным, словно он специально показывал Сону эту разницу между ними — его собранность и чужую беспомощность. Ким не выдержал. — Тебе всегда нужно быть таким правильным? — вырвалось слишком резко, горько и громко. Сону не ждал ответа. Он привык бросать слова в пустоту, привык, что они падают беззвучно и тонут в чужом равнодушии. Но Ни-Ки поднял взгляд. Холодные кошачьи глаза, чёткая линия густых бровей, тонкая усмешка на пухлых губах, почти незаметная. — Тебе всегда нужно быть таким беспомощным хаосом? — произнёс Нишимура спокойно, словно констатацию факта. Сону перехватило дыхание. Слова резанули током, как крапива по коже, и он почувствовал, что внутри что-то болезненно содрогнулось.  Хотелось встать и уйти, истерично хлопнуть дверью, доказать, что ему плевать. Но ноги приросли к полу смолой, а сердце отказывалось работать, как и серое вещество в мозгу. — Лучше хаос, чем пустая идеальность, — сорвалось, голос предательски дрогнул. Ни-Ки удивлено приподнял бровь, продолжая спокойно складывать свои вещи. Движения были медленными, но в них сквозила напряжённость — словно он тоже удерживал что-то внутри, не позволяя вырваться наружу. — Знаешь, — сказал Нишимура после короткой паузы, — хаос можно хотя бы контролировать. Если захочешь. Сону усмехнулся. Вышло горько — на языке всё ещё крутился-вертелся привкус утреннего кофе и черствого гречневого хлеба. — Ты правда думаешь, что мне есть что контролировать? На мгновение взгляды встретились. И во взглядах не было ни холода, ни усмешки — только что-то, от чего у Сону толстым канатом сжалось горло. Словно Ни-Ки видел его насквозь. Словно Ким был настолько очевиден, что Нишимуре было смешно. А затем Ни-Ки резко захлопнул тетрадь, встал и закинул сумку на плечо. — Опоздаешь и на третью пару, если продолжишь сидеть. И вышел, оставив Сону в гулкой пустоте аудитории, с бешено колотящимся сердцем и комом раздражения в горле. Столовая гудела голосами, запахами тушёного мяса, жареной картошки и дешёвого масла. Люди толпились у раздаточной линии, кто-то смеялся слишком громко, кто-то жаловался на экзамены, кто-то ворковал о счастливом будущем с тремя детьми.  Тошно. Сону сидел за краем длинного стола, ссутулившись, и колупал ложкой йогурт. Белая масса с розовыми разводами клубники размазывалась по дну пластиковой баночки, но Ким так и не взял ни одной ложки. Ложка двигалась медленно, механически — словно это было упражнение на выживание.  Размешать. Поднять.  Опустить. Снова размешать.  Сону смотрел, как йогурт превращается в безвкусную жижу, и думал, что вряд ли сможет его проглотить, даже если заставит себя. Горло отказывалось принимать еду. Ким уткнулся взглядом в пластиковую поверхность и надеялся, что никто не обратит внимания. Но рядом на скамейку сел Ни-Ки. Без слов и разрешения, словно так и должно быть. 

Как там говорили… Судьба — сука.

Поставил свой поднос, на котором всё лежало слишком правильно: какая-то пародия на шницель, ровно нарезанные огурцы и аккуратно сложенные салфетки. Даже хлеб — прямым углом к тарелке. Сону сжал ложку так, что та скрипнула о банку. — Ты следишь за калориями или просто любуешься этим йогуртом? — холодно поинтересовался Ни-Ки, открывая бутылку с лимонной водой. Сону молчал. Горло пересохло, и даже если бы он захотел, слова не вышли бы. Ни-Ки не торопился. Отрезал кусочек шницеля, жевал медленно, внимательно. Иногда переводил взгляд на Сону, словно проверял — ещё сидит, и даже не убежал. — Ты же понимаешь, что из-за этого у тебя сил не будет? — продолжил Нигимура. Тон оставался спокойным, но слишком прямым и режущим. — Или тебе нравится ходить с пустыми глазами и желудком? Сону резко отодвинул баночку, йогурт неприятно булькнул, едва не вылетая из емкости. — Заткнись. На лице Ни-Ки мелькнула тень улыбки — быстрая, мимолётная, словно он именно этого и ждал. — Значит, ешь. Сону посмотрел на него так, словно хотел прожечь взглядом дыру. Такую, чтобы его вовсе не стало, или хотя бы, чтобы он просто заткнулся. В груди поднялось раздражение, смешанное с паникой. Ким ненавидел, когда кто-то видел его слабость так легко и пытался влезть туда, где слишком больно. Но рука почему-то сама собой потянулась. Сону взял ложку. Движение было неловким, дрожащим, словно чужая рука управляла им. Йогурт поднялся белым комком, розовая прожилка клубники расплылась по краю, и на секунду запах показался слишком сладким, липким. Ким поднёс ложку к губам, задержал дыхание и всё-таки сделал крошечный глоток. Масса коснулась языка, и сразу же внутри поднялась волна отвращения. Сладость обожгла нёбо, в горле стало тесно. Сону зажмурился, попытался проглотить, но мышцы отказались слушаться. Ложка выскользнула из пальцев и глухо стукнула о пластиковую банку. Йогурт остался во рту, холодный, липкий, и казалось, что он расширяется, заполняет всё пространство, мешая дышать. Сону резко наклонился к салфетке и сплюнул, закрывая рот ладонью. Ни-Ки не отвёл взгляда. Смотрел прямо, слишком пристально, так, чтобы Сону захотелось провалиться сквозь землю. — Жалкое зрелище, — произнёс Нишимура тихо, но в голосе не было ни насмешки, ни жалости. Лишь констатация очевидного факта. Сону хотел ответить, но голос сорвался на кашель. Глаза защипало. Он оттолкнул баночку с йогуртом так, что она едва не упала со стола. — Я же сказал: заткнись, — прохрипел Ким. И снова — тишина. Только гул столовой и чужие голоса на фоне. Ни-Ки медленно отложил вилку, вытер губы салфеткой, аккуратно, как всегда. Затем подался ближе, так чтобы плечи почти коснулись друг друга. — Ты думаешь, я не вижу? — голос звучал низко, тоже хрипловато. — Но если ты продолжишь так, однажды утром тебе даже кофе не поможет подняться. Сону не выдержал и отвёл взгляд. Пальцы сжались на колене, ногти впились в ткань брюк. Ему хотелось исчезнуть, но вместо этого он сидел, слушал и чувствовал, как рядом с ним воздух становится плотнее, как чужое присутствие давит сильнее любого голода и непереваренного салата. Ни-Ки снова взялся за вилку и сделал вид, что вернулся к еде. Но от этого стало только хуже. Сквозняк из приоткрытого окна на кухне шевелил занавеску, та тихо билась о подоконник, словно метроном. Сону поставил пароварку, нарезал овощи крупными кусками — морковь, кабачок, томат. Куриную котлету он сделал заранее: без соли, только немного свежего чёрного перца — примерно четверть чайной ложки. На тарелке всё выглядело бледно и безжизненно. Пар поднимался лёгкими завитками, еда пахла едва-едва — почти ничем. «Жалкое зрелище», как сказал бы Ни-Ки. Но только от этого «жалкого зрелища» не выворачивало желудок. Сону сел за стол, поставив перед собой тарелку, и принялся медленно резать котлету на маленькие кусочки. Ким жевал осторожно, не торопясь, прислушиваясь к себе. Желудок молчал, это уже было маленькой победой. Экран телефона мигнул. На нём высветилось «Мама». Сону замер, сжимая вилку в руке. Внутри всё сжалось — комок подступил к горлу быстрее, чем он успел вдохнуть. Еда во рту вдруг стала вязкой, чужой. Запах овощей исчез, оставив лишь кислое ощущение в носу. Ким положил вилку, взял телефон, посмотрел на экран. Звонок продолжался. Слово «Мама» мигало на сером фоне, словно давило кислой совестью и горькой виной. Сону не поднял трубку. Перевернул телефон экраном вниз и медленно поставил обратно на стол, как ставят нож после пореза. Секунда — звонок оборвался, оставив после себя странное эхо в тишине. Ким снова взял вилку. Котлета на тарелке казалась теперь совсем отвратительной. Но он заставил себя отрезать ещё кусочек, положить в рот и прожевать пятнадцать раз. Каждое движение давалось тяжело, словно он поднимал не вилку, а груз. Но он ел. Потому что если перестанет — ничего не останется. Снаружи, за окном, кто-то крикнул, проехала машина, ветер стукнул в стекло. Сону сосредоточился на этих звуках, чтобы не думать о звонке.

Телефон молчал. А он продолжал есть.

Сону кричал. А крика так и не было.

Сону лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В желудке было неприятно полно — тяжесть давила изнутри, словно каждый кусок пищи прирос к нему камнем. Он перевернулся на левый бок, затем на спину, но легче не становилось. Голова гудела от мыслей, от чужих слов, от звонка, который он не поднял. Через какое-то время он вспомнил: таблетки. Сонно поднялся, босые ступни холодно коснулись пола. На кухне в тёмном углу нашёл блистер, выдавил нужную капсулу и запил глотком воды прямо из-под крана. Горло обожгла металлическая прохлада, таблетка прилипла на миг к слизистой, и Сону почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Ким закрыл глаза, дождался, пока она отступит, и вернулся в комнату. Кровать встретила смятым бельём и тяжёлым цветочным запахом кондиционера — нужно сменить. Сону лёг, натянул одеяло на голову, и постепенно всё-таки уснул. Случайно. Проснулся в час ночи. Тело было липким, словно его окатило потом изнутри. Сону встал, босиком прошёл в ванную, включил холодную воду и умылся. Капли стекали по лицу, падали на майку, от этого становилось немного легче. Ким снова лёг, закрыл глаза. Тишина казалась гулкой, липкой, но сон всё-таки вернулся. Пять утра. Сону снова открыл глаза. За окном было темно, лишь редкий свет фонаря прорезал жалюзи. Голова была тяжёлой, тело чужим. На душе — паршиво, до дрожи. Ким долго лежал, прислушиваясь к собственному дыханию, но легче не становилось.

Всё вокруг казалось ненужным. День ещё даже не начался, а уже хотелось, чтобы он закончился.

Последняя пара была настолько ненужной, что хотелось выть и плакать. Сону сидел на своём излюбленном последнем ряду. Сегодня он не опоздал, даже пришёл заранее. Преподаватель монотонно говорил что-то у доски, слова тонули в гуле аудитории. Сону уставился в пустую страницу тетради. Ручка бездумно рисовала тонкие линии, которые пересекались и превращались в нечто похожее на сетку. Иногда он в наглую смотрел на затылок Ни-Ки — чётко очерченные волосы, ровная спина, спокойные движения руки. Хотелось кинуть в него ручку, просто чтобы тот обернулся, просто чтобы увидеть его лицо, чтобы отстранённость треснула хоть на секунду. Но Сону знал: нельзя. Нельзя даже позволить себе это маленькое движение. Ким опустил голову на руку. Веки тяжёлые, взгляд расплывается. Больше всего хотелось сжаться в маленький комочек, спрятать лицо, закрыться от света, от слов, от всех этих шумов.

Спать.

Спать.

Спать.

Спать. Хочу.

Сону глубоко вдохнул, пытаясь удержаться в реальности, но воздух был тяжёлым, сухим, пах старым деревом и мелом. Каждое слово преподавателя долетало до него через соленую воду. Голова гудела, как в первые минуты после пробуждения, и казалось, что Ким так и не просыпался с самого утра. Где-то впереди Ни-Ки поднял руку, что-то умное ответил преподавателю. Голос у него был ровный, уверенный, привлекательно низкий. Сону прикрыл глаза. Хотелось исчезнуть. Хотелось раствориться в скучной лекции, чтобы забыть, как сильно он устал. Спать.

Спать.

Спать.

Сону погрузился в сон, тот самый сон, где не нужно думать, тяжесть дня уходит, а тело наконец становится лёгким. Он задыхался в полуяви и полуотключении, когда что-то мягко коснулось его спины. Резко поднял голову, сердце забилось быстрее. Оглянулся. Аудитория пустая. Ряды столов безжизненно тянулись в пустоту. Только преподавательница стояла над ним, слегка наклонившись, и Ни-Ки, спокойно опершись на парту. — Иди домой, — тихо и мягко сказала женщина, не поднимая голоса. — Совсем устало выглядишь. Сону едва кивнул, ещё не до конца собравшись с мыслями. — Я провожу тебя до дома, — сказал Ни-Ки. Его голос казался ровным, холодным, но в нём сквозила неожиданная…настойчивость? Сону замер. Сердце вновь забилось быстрее. Он не успел ответить, лишь машинально собрал сумку и встал. Ноги дрожали, Ни-Ки уже шёл рядом, шаги тихо перекатывались по плитке аудитории. Сон казался теперь ещё далёким, словно Ким проснулся в каком-то странном мире, где на него смотрят те, кто знает слишком много. И хотя Сону не хотел этого признать, внутри поднималось странное ощущение — что с Ни-Ки рядом ему не нужно говорить ни слова, но всё равно невозможно чувствовать себя полностью одиноким. Улицы пустели, только редкий фонарь освещал тротуар мокрым оранжевым светом. Сону шагал тихо, немного позади Ни-Ки, который шёл уверенной, ровной походкой. Холодный вечерный воздух щипал щеки, заставляя каждый вдох ощущаться острее. Сону старался не смотреть на одногруппника, но взгляд всё время норовил краем глаза поймать движение — силуэт, линию плеч, аккуратный профиль. Внутри поднималась привычная смесь раздражения, смущения и тревоги. Он чувствовал себя неловко, хотя внешне сохранял равнодушие. — Ты совсем молчишь, — сказал Ни-Ки, не оборачиваясь. Голос был тихий, ровный, но что-то в интонации заставило Сону вздрогнуть. — Я устал, — выдавил Ким, стараясь не дрожать. — Понимаю, — тихо произнёс Ни-Ки. На мгновение тишина повисла между ними. Затем он добавил чуть мягче: — Ты… совсем не умеешь скрывать, что тебе что-то нравится, да? Сону резко сжал плечи, словно кто-то ударил его в спину молотком, раза два. Сердце бешено забилось напуганным зверьком. Он отвернулся, ударился лбом о холодный воздух, внутри всё сжалось. — Не твое дело, — прохрипел Ким, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ни-Ки замедлил шаг, словно специально позволял Сону идти рядом, не задавая лишних вопросов. Но тишина говорила сама за себя. В ней сквозила удивительная уверенность: Ни-Ки знает. Видит. Чувствует. Сону ощутил резкий прилив стыда. Внутри закипала привычная гомофобная тревога, старые страхи, укоренившиеся с детства: нельзя показывать, нельзя быть открытым, нельзя чувствовать, что тебе хочется чего-то, что нельзя признать даже самому себе. Сону сделал вид, что смотрит на тротуар, но сердце продолжало биться слишком громко. Он чувствовал, что Ни-Ки не спрашивает прямо, но знает всё. И именно это знание вызывало одновременно тревогу и странное возбуждение, которое он пытался отвергать, проклиная себя про себя. Шаги повторялись по пустой улице. Ветер шевелил синеватые волосы, но Сону почти не замечал холода. Он боялся взглянуть на Ни-Ки, но с каждой секундой понимал, что мысли и чувства, которые он пытался скрыть от себя самого, становятся почти осязаемыми. Нишимура просто шёл рядом, тихо, спокойно, уверенно, и этим молчанием делал больше, чем любая фраза могла бы выразить: он видел Сону. И в этом Сону одновременно хотелось убежать и остаться. Они остановились у подъезда. Свет лампы отражался в мокрой от вечернего дождя плитке. Сону понимал, что было бы логично и прилично просто распрощаться, сказать «спокойной ночи» и уйти, но что-то внутри подталкивало к другому шагу. — Зайдешь на чай? — выдавил Ким, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё продолжало дрожать. Ни-Ки замер на мгновение, затем спокойно кивнул, не переча и не задавая лишних вопросов. Просто следовал за Сону внутрь. Квартира встретила запахом древесного аромадифузора на тумбе в коридоре и остатками паровых овощей. Сону пододвинул стул, жестом предложил садиться, и сам занял место напротив. — Зелёный или чёрный? — спросил Ким, доставая заварку. Ни-Ки не спеша осмотрел кухню, затем поднял взгляд на Сону: — Кофе. Две чайные заварки и одна сахара. Сону коротко кивнул. Ким почувствовал лёгкий прилив тепла: Ни-Ки не стал спорить, не стал учить его, не стал менять свои привычки. Он просто сказал то, что хотел, и Сонв неожиданно это принял. Пока вода закипала, Ким приготовил чашку, аккуратно насыпал заварку, вылил кипяток. Пары поднялись мягкими облаками, аромат обжигал ноздри и казался одновременно знакомым и чужим. Ни-Ки сидел тихо, наблюдал, не вмешиваясь. Сону в очередной раз подметил, как ровно держится его спина и как аккуратно сложены руки на коленях. Снова в груди поднималась смесь тревоги и странного волнения. — Вот, — сказал Ким, протягивая чашку. Ни-Ки взял ту без слов, слегка кивнул и сделал глоток. Тишина снова повисла, но теперь та была иной — не давящей, а почти… доверительной. Сону сел напротив, почувствовав, что сердце всё ещё бешено стучит, но рядом с ним кто-то, кто видел и принимал его таким, какой он есть, даже если он сам этого не хотел признавать. — Ты всегда пьёшь такой крепкий кофе? — тихо спросил Ни-Ки, не отрывая глаз от своей чашки. Сону опустил взгляд, почувствовав, как внутри сжимается горло. — Иногда, — выдавил Ким. — Чтобы проснуться. Ни-Ки сделал глоток, затем вновь поставил чашку на стол.  Тишина. И в этой тишине Сону ощущал каждое движение, каждый вздох, каждую тонкую линию на лице, которую раньше никогда не замечал. — Ты… — Ни-Ки слегка наклонился, словно собирался сказать что-то важное, но затем замолчал. Вместо слов — очередной глоток кофе. Сону почувствовал странное напряжение в груди. Он знал, что Ни-Ки видит его насквозь. Знает, что внутри он путается со своими желаниями, что боится даже себе признать, что ему нравится мужское присутствие, что это пугает его самого. Отвращение к себе, которое он так тщательно прятал, сжимало внутренности, заставляло сердце биться быстрее, а мысли — разбегаться. — Что-то не так? — наконец тихо спросил Ни-Ки. Голос был ровный, почти безэмоциональный, но глаза… глаза казались слишком внимательными и хитрыми. Сону опустил взгляд, обхватил чашку руками. — Нет, всё нормально. Но Ни-Ки не поверил. Сону это чувствовал. И в этом непроизнесённом понимании было что-то возбуждающее и одновременно страшное. — Как учеба… в университете? — слова сорвались прерывисто, смущённо. — Хорошо, — сказал Ни-Ки, слегка кивнув. — Но тебе не кажется, что ты слишком часто молчишь? Сону ощутил, как внутри поднимается смесь раздражения и смущения. Хотелось закрыться, исчезнуть, спрятать все свои мысли и странные чувства. Но и взгляд Ни-Ки держать было одновременно невозможно — он словно притягивал к себе, заставлял чувствовать то, что Ким сам старался не замечать. — Я… я просто устал, — выдавил он наконец. — Понимаю, — тихо произнёс Ни-Ки. И снова сделал глоток кофе.  Тишина вернулась, но уже не давила. Она была напряжённой, плотной, как воздух перед грозой. Сону одновременно хотел убежать и остаться, чувствуя, что рядом кто-то знает его тайны настолько хорошо и… и не кривится. — Ты не хочешь уйти? — риторически. — Нет, — выдохнул Нишимура почти шёпотом. И тогда Ни-Ки, вместо того чтобы вновь поднять чашку, спокойно положил свою руку на руку Сону. Лёгкое прикосновение, едва ощутимое. Он слегка сжал пальцы Сону, а глаза оставались прямо на его лице. Ким почувствовал, как внутри поднимается что-то невыносимое. Слёзы застилали взгляд, но он не смог отвести головы. Сердце колотилось, дыхание прерывалось, и одновременно возникло странное ощущение безопасности — словно быть замеченным здесь и сейчас, даже с этой болью, было разрешено. Ни-Ки всегда удивлялся взгляду Сону. Там было слишком много событий, слишком много боли, слишком много неизвестной тоски, которой он никогда не видел в людях. Возможно именно это делало его взгляд одновременно тяжёлым и притягательным. От него хотелось плакать самому, от него хотелось что-то исправить, обнять, удержать или оттолкнуть без возврата. Сону сидел тихо, позволяя слезам стекать, даже не пытаясь их сдерживать. Ни-Ки не говорил ни слова, просто держал руку на его — этого было достаточно. На следующий день в университете они даже не поздоровались. Сону вошёл в аудиторию, как всегда, опоздав, с опущенными глазами и сердцем, гулко стучащим где-то в висках.  Ким уже приготовился увидеть Ни-Ки на привычном месте — в первом ряду, педантичном, аккуратном, словно специально выставленном для чужого взгляда. Но привычная картинка сломалась. Ни-Ки сидел на его месте. На последнем ряду. Сону замер в дверях, чувствуя, как внутри всё сжимается. Пустые секунды тянулись мучительно долго. Одногруппники оборачивались, преподаватель недовольно качал головой, но для Кима мир сузился до одной странной детали: Ни-Ки — на его территории. Сону подошёл ближе, опустился рядом, стараясь, чтобы шаги не дрожали. В голове металось, всё внутри разрывалось между раздражением и болезненным удовольствием. Ни-Ки не посмотрел на него. Просто спокойно выводил слова в тетради. Сону не выдержал и наклонился чуть ближе: — Это моё место. Ни-Ки спокойно поднял взгляд, глаза светились привычной твёрдостью, в которой не было ни тени оправданий. — Это где-то утверждено?  Сону резко отстранился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он отвернулся к окну, сжал ручку так, побелели даже пальцы. Всё занятие Сону чувствовал на себе его присутствие. Даже если Нишимура молчал, даже если его взгляд был прикован к доске — ощущение, что он рядом, не уходило.  Оно давило и согревало одновременно. Оно убивало и воскрешало одновременно. Пара тянулась вечностью. Сону почти не слышал слов преподавателя — только шелест страниц, царапанье ручек и то навязчивое чувство, что Ни-Ки сидит слишком близко. Когда наконец прозвенел звонок, Ким почти вскочил. Схватил сумку, даже не закрыв тетрадь, и поспешил к выходу.  Ему нужно было уйти первым. Пока сердце билось слишком громко и дыхание не выдавало всю слабость. Но шагов хватило всего на пару метров. Чья-то рука мягко коснулась запястья, не сжимая, но останавливая. — Сону, — тихо. Ким замер. Внутри всё взвилось: страх, злость, стыд, и — самое ужасное — желание обернуться. — Отпусти, — прошептал он, не поднимая глаз. Ни-Ки не убрал руку, лишь наклонился ближе, почти шепотом: — Зачем? Сону резко вдохнул. Горло сжалось, словно внутри собрались все слёзы за последние месяцы. Он рванул руку, освободился и поспешил к двери, не оглядываясь. Но слова Ни-Ки уже поселились под кожей, разрастаясь там болезненной правдой. В коридоре было шумно, но для Сону мир сжался в противный комок свернутой фольги. Он шёл быстрее, лишь бы не чувствовать, что его стены рушатся. Вечер накрыл вязко и тяжело. Сону закрылся в своей комнате, опустил шторы, словно пытался отгородиться от всего мира, и сел на кровать. Телефон мигал уведомлениями, но он так и не притронулся к нему. На столе остывала тарелка с паровыми овощами. Он не притронулся к еде: желудок скрутило в тугой узел, и одна только мысль о том, чтобы что-то проглотить, вызывала тошноту. Ким снова взялся за кружку воды, сделал глоток — и отставил в сторону. В комнате стояла тишина. Тишина, в которой слишком громко звучали слова, от которых пытался убежать весь день.

Ты всё время убегаешь.

Сону зажмурился, уткнулся лбом в ладони. Зачем Ни-Ки вообще оказался рядом, почему пересёк его границы, почему всё чувствовал так остро и точно? Слёзы снова подступали к глазам, но он их проглотил. Нельзя. Слишком слабое занятие — плакать. Он ненавидел это в себе. Ненавидел и то, что сердце всё ещё бешено билось при мысли о Ни-Ки. И всё же Сону видел перед собой его глаза. Слишко внимательные, красивые два зажаренного ореха-миндаля. Глаза, в которых словно отражалось всё то, что Сону старательно прятал. Ким сжал кулаки. Нет. Нельзя. Это неправильно. Это отвратительно. Он повторял это про себя, как молитву, но от этого становилось только хуже. В груди разрасталась пустота. Такая, что даже дыхание становилось тяжёлым. Сону лёг на кровать, закрыл глаза, но вместо сна пришёл образ: рука Ни-Ки на его руке. Простое прикосновение, от которого всё внутри перевернулось. Сону резко осел, сжал виски.

Я схожу с ума.

Утро началось, как всегда, с тяжёлого дыхания и пустого взгляда в зеркало. Сону умылся холодной водой, выпил таблетки, натянул худи с капюшоном и вышел на улицу. В груди стояла вязкая тревога, но он упорно твердил себе: «Сегодня всё будет нормально. Сегодня я просто не буду смотреть». Коридоры шумели голосами студентов. Сону шагал быстро, стараясь раствориться в толпе, но сердце замерло, когда в конце коридора он заметил Ни-Ки. Тот стоял, словно ждал. Их взгляды встретились, и Сону, не сдержавшись, отвернулся, ускорил шаг. — Сону, — коротко позвал Нишимура. Ким сделал вид, что не услышал. Но в следующую секунду чья-то рука крепко ухватила его за локоть. Сону вздрогнул, обернулся — и столкнулся с тем самым прямым взглядом. Ни-Ки ничего не объяснял, просто потянул его за собой. — Что ты… — начал Сону, но слова застряли. Они поднялись на верхний этаж, где почти никого не было. Пыльные окна, редкие лампы, и тишина, нарушаемая лишь эхом их шагов. Ни-Ки распахнул дверь маленькой подсобки — узкая комната, пахнущая краской и бумагой, с заваленной тряпками полкой и старым стулом в углу. Нишимура втолкнул Сону внутрь, сам закрыл за ними дверь. Ким резко отступил, сердце колотилось так, словно готово было вырваться наружу. — Ты… ты что творишь?! — выдавил из груди. Ни-Ки шагнул ближе, не повышая голоса: — Ты же понимаешь, что не можешь так больше. — Так… как? — Сону судорожно сглотнул. — Я ничего не… — Ты всё время убегаешь, — перебил Ни-Ки. — От меня. От себя. От всего. Сону ощутил, как по спине пробежал холодный пот. Его дыхание стало неровным, глаза заслезились. Он хотел выкрикнуть что-то злое, оттолкнуть его, убежать. Но ноги приросли к полу корнями. Ким стоял, прижатый к стене, руки дрожали, дыхание сбивалось. Пространства между ними почти не оставалось, от этого становилось ещё хуже. Ни-Ки смотрел прямо. Нет. В него. — Отпусти меня, — хрипло сказал Сону, но в голосе не было твёрдости. — Если отпущу, ты снова убежишь, — тихо ответил Ни-Ки. Мир замер. Лампа над головой жужжала, где-то в коридоре хлопнула дверь. Но здесь, в маленькой подсобке, всё сжалось до одного мгновения. Ни-Ки поднял руку и едва коснулся пальцами подбородка Сону, заставляя того поднять взгляд. Ким хотел в который раз отвернуться, но не смог. Его сердце билось так громко, что он был уверен — Ни-Ки слышит. — Не смей, — прошептал Нишимура. — Не смей… Но Ни-Ки наклонился и поцеловал. Сначала осторожно, проверяя границы. Тепло губ скользнуло по его губам, мягко, но неотвратимо. Сону замер, глаза расширились, дыхание перехватило. Внутри всё разорвалось на части — страх, ненависть к себе, и вместе с этим — то самое желание. Тонкие пальцы судорожно сжались на подоле худи. Слёзы тут же подступили к глазам, но он не оттолкнул. Не смог. Ни-Ки усилил поцелуй, стал жаднее, настойчивее. Сону задрожал, на губах проступил вкус соли — собственных слёз. Нишимура обхватил его крепче, словно боялся, что Ким вовсе растворится сахаром у него на руках. — Не плачь, я не причиню вреда. Пальцы прошлись по спине, по бокам, нащупывая под тонкой тканью угловатость. Каждое ребро отдавало в ладонь. Сону был слишком лёгким и хрупким, словно любая грубость могла сломать. Тот не сопротивлялся, лишь продолжала дрожать, и слёзы катились по бледным щекам. Ни-Ки склонился ниже, губами коснулся их солёного следа, собирая осторожно, по одному. От уголков глаз к виску, от виска к щеке, мягко, словно вытирал поцелуями всю боль. Губы скользнули к подбородку, затем — к шее. Там кожа была горячей и тонкой, Ни-Ки задержался, вдохнув запах чужого тела. Почти благоговейно, Нишимура оставлял лёгкие касания, стараясь не напугать, а скорее согреть. Сону крепко сжал зубы, глаза устало прикрылись. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, и всё тело, худое и уставшее, откликалось на каждое прикосновение, как на чужую правду, которую невозможно больше отрицать. Ни-Ки опустился на колени так тихо, что звук дыхания, кажется, стал единственным, что прорезало тишину подсобки. Он поднял голову, глядя на Сону исподлобья — взглядом, в котором смешивались решимость и осторожность, даже почти что трепет. — Можно? — голос прозвучал низко, сдержанно. Сону замер. Горло сжало, дыхание споткнулось, и он не сразу смог ответить. Лишь губы дрогнули, а руки, бессильно висящие вдоль тела, сжались в кулаки на плечах Нишимуры. — Д-да, — сорвалось наконец, слишком тихо и неуверенно. Губы у него дрогнули, словно Ким сам испугался своего согласия, но отвести взгляд уже не смог. Ни-Ки прижался ближе, ладонями скользнул к бёдрам, осторожно, проверяя выдержит ли хрупкое тело даже такое прикосновение. Глаза-миндаль оставались поднятыми вверх — цепляли взгляд, прожигали насквозь, не давали уйти в привычное отрицание и горечь. Сону чувствовал, как у него по коже бегут мурашки, как голова гудит сильнее, чем после бессонной ночи, и сердце бьётся так, словно живое. Джинсы соскользнули вниз почти бесшумно, за ними и лёгкая ткань боксёров. Сону застыл — его держали на тонкой серебряной цепи, причем добровольно.

Это неправильно.

Отвращение к себе поднималось липкой волной, но тело предательски не сопротивлялось. А Ни-Ки не торопился. Его ладонь коснулась вставшего члена так осторожно, словно он прикасался к чему-то хрупкому, что могло рассыпаться от любого движения. Тёплые пальцы скользнули вдоль, оставляя за собой новую волну дрожи. Ранее вовсе неизведанную. Сону всхлипнул, отвернулся в сторону и зажмурился. Хотел сказать «стоп», но из горла вырвался только сдавленный звук — то ли протест, то ли стон. — Тише, — прошептал Ни-Ки, опасно приближаясь губами к члену. — Просто позволь мне. Каждое движение руки отзывалось в теле, словно ломая привычный порядок. В голове — сплошная гречневая каша из сладкого желания и кислой ненависти к самому себе. Но в том, как Ни-Ки держал его, не было ни насмешки, ни грубости. Только тёплая уверенность и… забота, от которой Сону ещё больше хотелось плакать. Ни-Ки обхватил возбуждение губами медленно, почти благоговейно, и не спешил. Движения были неторопливыми, словно он хотел рассмотреть каждую деталь происходящего и насладиться каждой секундой вдосталь. Во взгляде — снизу вверх — не было ни капли пошлости, только странная, мучительная нежность, от которой Сону сжимался сильнее, чем от любого грубого касания. Ким дышал тяжело, судорожно хватая ртом воздух, в груди гудело, как перед обмороком. Ангел на этой гнилой земле, единственный, кто посмел прикоснуться к нему так — без осуждения, без слов, просто с какой-то отчаянной верой, что в нём есть что-то достойное тепла. Ни-Ки казался сломанным, но светлым. И от этого становилось ещё больнее. Сону хотелось одновременно толкнуть прочь и притянуть ближе. Мысли метались: «Это неправильно. Это отвратительно. Это я — отвратителен». Но тело предательски тянулось навстречу, бедра вздрагивали, а пальцы судорожно сжимали чужие плечи. Ни-Ки не торопился. Он словно знал цену каждой секунде, дрожи и всхлипу, вырывающемуся у Сону. Левая ладонь держала бедро крепко, не позволяя отстраниться, но и не загоняя насильно — в этом было странное спокойствие, ощущение, что можно довериться. При очередном толчке Ни-Ки втянул щёки, и ощущение стало таким сильным, что Сону не выдержал — руки сами сомкнулись на затылке, грубо притянули ближе, словно всё это было вопросом выживания. задохнулся в собственном, неприлично громком, стоне, сердце колотилось в груди так громко, что казалось — его слышит весь корпус. В голове всплывали слова родителей. Те тяжёлые, как приговор, сказанные когда-то с холодной уверенностью: «Такие, как ты, не имеют права на существование».  Сону верил в это всю жизнь. Верил, пока чужие губы не обожгли его член до дрожи, и пока дыхание Ни-Ки не смешалось с его собственным. Отвращение к себе поднималось волнами, давило изнутри, но поверх него расплывалось что-то иное — сладкая, ядовитая волна удовольствия, от которой нельзя было спрятаться ни в какой угол ненависти.  Сону чувствовал, как тонет. И всё равно позволял себе тонуть. Ни-Ки двигался всё смелее, всё увереннее и быстрее, каждый толчок отдавался эхом в позвоночнике. Сону запрокинул голову, вцепился пальцами в чужие волосы так, что это, наверное, было больно, но Ни-Ки даже не поморщился. Напротив — омерзительно широко улыбнулся, заглатывая чуть ли не по гланды. Сону знал: он будет гореть в аду. Да, его жизнь отравлена стыдом и ненавистью к самому себе. Но сейчас, в эту секунду, Ким позволял себе быть воистину слабым, позволял себе неистово грешить. И если всё его существование — ошибка, то хотя бы этот миг стоил того, чтобы остаться в памяти. Миг, в котором Ни-Ки — со своим щенячьим взглядом снизу-вверх и безрассудной преданностью — оказался рядом, слишком близко и слишком хорошо с членом Сону во рту. Сколько раз Ким закрывался в своей комнате, прижимал подушку к лицу и торопливо, с чувством вины, доводил себя до разрядки, представляя таких, как Ни-Ки. Сильных, уверенных, холодно-собранных. Таких, рядом с которыми он всегда казался неуклюжим хаосом. Страшно было даже подумать об этом — а теперь страшнее в тысячу раз. Потому что прямо сейчас перед ним, на коленях, стоял его абсолютный типаж. Его тайная фантазия, о которой он молился забыть после каждого прикосновения к самому себе. Сону дрожал, словно его душу разделили пополам. Половина хотела умереть прямо здесь от стыда, половина — раствориться в том сладком, запретном ощущении.

Страшно. Грешно. Сладко.

Мысли срывались, какие-то молитвы Нишимуре путались в голове, и в какой-то момент он почти что хотел перекреститься. «Нельзя», — пронеслось в сознании, но пальцы сильнее вцепились в волосы Ни-Ки, а бёдра сами задвигались навстречу, предзнаменуя скорую разрядку. Секунда — и в ушах зазвенело, дыхание сбилось, тело выгнулось в бессильной судороге. Оргазм накрыл резко, обжигающе, выбивая остатки контроля. Сону выдохнул сипло, сорванным голосом, признаваясь в самом сокровенном, и почти с ужасом осознал — ему было хорошо. Ни-Ки не отстранился сразу. Он позволил телу Сону дрожать, позволил проглотить всё до остатка, позволил этому моменту закончиться так, как нужно. Лишь потом вновь поднял глаза — спокойные, внимательные, слишком тёплые и родные для подобной грязной сцены. Сону отшатнулся, судорожно натянул на себя боксеры, словно хотел спрятать не только наготу, но и всё, что только что произошло. В груди сжалось инеем стыда, стало откровенно больно. — Прости, — выдохнул Ким почти беззвучно, глядя куда угодно, только не на Ни-Ки. Тот не ответил сразу, лишь медленно поднялся, поправил волосы и шагнул ближе, словно никакого греха не было. Но Сону знал, что будет жить с этим внутри. Сладким, запретным, горьким воспоминанием, которое теперь навсегда стало огромной частью его. — Сону? Тот торопливо натягивал джинсы — неловко, дрожащими руками, так, что чёртова пуговица никак не хотела застёгиваться. Казалось, если Ким прикроется тканью, то сможет стереть то, что только что случилось. Но удовлетворенная тяжесть в груди оставалась грузом. — Тебе не нужно извиняться за такое, — коротко. Голос Нишимуры был слишком ровным, почти обыденным, от этого Сону захотелось закричать. Как «не нужно»? Когда он только что отдал себя на растерзание собственной ненависти? Когда в голове всё ещё звучали слова родителей о том, что таких, как он, не должно быть? Сону застыл, не поднимая взгляда. Руки сжали ткань джинсов, пальцы побелели-посинели от напряжения. Горло стянуло, словно туда залили цемент. — Я… — выдохнул Ким, но дальше ничего не последовало. Он чувствовал во рту вкус железа — словно от прикушенного до крови языка, хотя крови не было. Ни-Ки подошёл ближе, протянул руку, но не дотронулся — остановился в нескольких сантиметрах, оставляя выбор за ним. Сону хотел отвернуться, сбежать, закрыться дома и никогда больше не видеть его. Нет — весь мир. Но вместо этого он всё-таки поднял глаза. Взгляд Ни-Ки был тяжёлым, внимательным, и в нём не было ни капли осуждения. Только то же самое, что сводило с ума Сону ещё сильнее: странное, мучительное принятие и что-то схоже на заботу, прикрытую слоем небезразличности. — Если ты думаешь, что это… нормально… — голос дрогнул, почти сорвался на шёпот, — то ты ошибаешься. Секунда тишины, в которой слышно было только, как где-то в коридоре скрипнула дверь. Сону вздрогнул. — Я не думаю, — ответил Ни-Ки спокойно. — Я просто знаю, что это так. Сону прикрыл глаза. От этих правильно-неправильных слов хотелось разрыдаться, но он упрямо сглотнул, опустил голову и шагнул к двери. На языке горчило — словно он ел несолёную, недоваренную грудку курицы и во рту остался неприятный осадок.  Тело ещё помнило тепло чужих рук, а голова уже выстраивала стены, чтобы замуровать это внутри. Он всё равно открыл дверь и вышел первым. — До завтра, — голос Ни-Ки прозвучал за спиной так естественно, что хотелось развернуться и дать ему пощечину. И не одну. Сону замер на секунду. Сердце болезненно кольнуло — «до завтра» почему-то звучало, как приговор. Завтра снова университет, снова взгляд Ни-Ки, снова напоминание о том, что он сделал. Ким кивнул, даже не оглядываясь, и скрылся в серых коридорах. Ступеньки под ногами скрипели, пахло сыростью и пылью, и каждый шаг отдавался в висках тупым гулом. В животе неприятно тянуло — то ли оттого, что он так и не доел свой обед, то ли от тошнотворного чувства, застрявшего в груди, то ли от того, что он, кажется, впервые в жизни кончил. Дома он первым делом включил свет на кухне, хотя глаза резануло. Вода закипела в чайнике, Сону машинально высыпал в кружку две ложки чёрного чая и одну сахара — так, как любил Ни-Ки. Рука дёрнулась, он тут же убрал кружку подальше. Сделал себе зелёный чай — свой, без сахара, без вкуса. Пил осторожно, маленькими глотками, но жидкость всё равно казалась горькой, словно в ней растворили вину. Ким сел за стол, обхватил кружку ладонями и понял, что не сможет проглотить ни кусочка. Внутри было слишком тесно — от стыда, от чувства, что он только что разрушил самого себя. «До завтра». Эти слова эхом звенели в голове, и Сону хотелось выть волком, но он лишь молча сидел, глядя, как чай постепенно остывает, а пар над кружкой рассеивается, словно и его жизнь постепенно теряет прежнюю оболочку.

— А будет ли завтра?