10 лет спустя

Альтернативная концовка: «Украсть шанс» Щелчок замка прозвучал для Чонгука громче любого грома. Он остался стоять на балконе, парализованный холодом в груди, который был страшнее любого зимнего ветра. Слова Чимина висели в воздухе, как лезвия: «До свидания, Чонгук. На этот раз — навсегда». Но что-то внутри него, та самая часть, что десять лет кричала от боли и сожаления, вдруг замолкла и застыла в решительном спокойствии. «Нет, — прошептал он сам себе, глядя на огни Эйфелевой башни. — Не навсегда. Не в этот раз».Он не мог позволить этому так закончиться. Не после того, как снова увидел его. Не после того, как почувствовал, что та старая рана не просто болит — она жива. Сеул. 48 часов спустя. Чимин вышел из здания своего агентства, уставший после долгого дня переговоров. Его ждал черный внедорожник с тонированными стеклами — стандартная процедура. Он машинально сел на заднее сиденье, уткнувшись в телефон, отвечая на сообщения менеджера. Только через несколько минут он почувствовал неладное. Маршрут был незнакомым. — Куда мы едем? — спросил он, поднимая глаза и встречаясь взглядом с водителем через зеркало заднего вида. Водитель снял кепку. — Туда, где нам никто не помешает поговорить, — произнес Чонгук, и его голос был твердым, без тени сомнений. Шок сменился гневом. Чимин потянулся к ручке двери, но двери были заблокированы. — Ты сошел с ума? Останови машину немедленно! Это похищение! — Это отчаяние, — поправил его Чонгук, не сводя глаз с дороги. — И это последний шанс, который я отнимаю у судьбы, потому что ты отказываешься его дать. Машина остановилась перед современным домом с панорамными окнами, утопающим в уединении среди холмов. Чонгук вышел и открыл дверь Чимину. — Войди в дом. Пожалуйста. Чимин вышел, его лицо искажено холодной яростью. Он не двигался с места. — Я отсчитаю до десяти, и если ты не отвезёшь меня обратно, мой менеджер поднимет на уши всю полицию Кореи. Один. — Делай что должен, — спокойно сказал Чонгук. — Но сначала выслушай. Выслушай всё, что я должен был сказать тебе десять лет назад. После этого я сам отвезу тебя куда скажешь и больше никогда не появись в твоей жизни. Ты получишь своё «навсегда». Дай мне только один час. В его голосе не было прежней паники или гнева. Была только непоколебимая, тихая решимость. Такая, какой Чимин не видел никогда.Что-то дрогнуло в железной стене, которую Чимин выстроил вокруг своего сердца. Может быть, эта безумная выходка. Может, тон Чонгука. А может, просто тайная, измученная часть его самого, которая все еще жаждала услышать эти слова. — Шестьдесят минут, — сквозь зубы произнес Чимин. — Ни секунды больше. И он вошел в дом.Внутри было тихо и светло. Ни охраны, ни помощников. Только они двое. — Я не буду извиняться за тот удар снова, — начал Чонгук, стоя посреди гостиной. — Потому что никакие извинения не достаточны. Я не буду говорить, что был молод и глуп, потому что это оправдание. Я скажу только то, что понял за эти десять лет. Он сделал шаг вперед, но не приближаясь, давая Чимину пространство. — Я понял, что та ночь сломала не только тебя. Она сломала и меня. Я не просто оттолкнул тебя — я оттолкнул часть самого себя. Ту часть, что способна на настоящую, безусловную близость. Я построил карьеру, стал «знаменитым», но каждую песню, каждый хит я писал в тишине своей пустой студии, пытаясь заглушить тот звук... Звук твоего сломанного дыхания, когда ты смотрел на меня. Я стал тем, кого все боятся, потому что сам до смерти боюсь снова что-то почувствовать. Чимин молчал, скрестив руки на груди, но его ледяной взгляд начал таять, сменяясь болезненным интересом. — В аэропорту, год назад, я увидел тебя — и всё внутри закричало. А в Париже... когда ты стоял, не глядя на меня, я понял, что лучше бы ты ударил меня в ответ тогда, десять лет назад. Это было бы честнее. Эта холодная вежливость... она убивает меня. — Что ты хочешь от меня, Чонгук? — голос Чимина дрогнул. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что всё простил? Что мы можем начать всё с начала? — Нет! — Чонгук покачал головой, и в его глазах блеснули слезы, которые он не позволял себе пролить все эти годы. — Начать сначала невозможно. Слишком много сломано. Слишком много боли. Я не прошу начать сначала. Я прощу... позволить мне начать заново. Прямо с этого момента. С этой секунды. Как два чужих человека, у которых за спиной общее кладбище воспоминаний. Дай мне шанс доказать, что я не тот испуганный мальчик, который сбежал. Дай мне шанс стать тем, кто заслуживает стоять рядом с тобой. Он подошел к комоду и взял старую, потрёпанную коробку. Внутри лежал криво наклеенный пластырь с котиками, засохшая конфета в обёртке и несколько фотографий — они, десятилетние, смеющиеся, с разбитыми коленями и сияющими глазами. — Я всё это хранил, — тихо сказал Чонгук. — Как залог. Как обещание самому себе, что однажды я найду в себе смелость всё исправить. Чимин медленно подошел к коробке. Он взял в руки тот самый пластырь. Его пальцы дрожали. Вся ярость, вся боль, все годы одиночества подступили к горлу комом, который было не проглотить. Он сжал пластырь в кулаке. — Я ненавижу тебя, — прошептал он, и это прозвучало как признание. — Я ненавижу тебя за все эти годы, которые мы потеряли. — Я знаю, — так же тихо ответил Чонгук. — И я до сих пор люблю тебя, — голос Чимина сорвался, и первая слеза скатилась по его щеке, оставив на идеальной маске мокрый след. — И я ненавижу себя за это больше всего. Это было всё, что нужно было услышать Чонгуку. Он не стал бросаться к нему, не стал пытаться обнять. Он просто опустился на колени перед ним, как перед своей самой большой болью и своей единственной надеждой. — Тогда позволь мне остаться. Позволь мне заслужить твоё прощение. Не сразу. Не сегодня. Столько времени, сколько понадобится. День за днём. Пока ненависть не уйдёт, а любовь... пока она не перестанет причинять боль. Чимин смотрел на него — сильного, успешного мужчину, который стоял на коленях в его ногах, сломленный только их общей историей. И в его сердце, наконец, рухнула последняя стена. Не от прощения, а от усталости. От усталости бежать, от усталости ненавидеть, от усталости жить с этой болью в одиночку. Он не сказал «да». Он не сказал «я прощаю». Он просто опустил руку и коснулся пальцами щеки Чонгука, смахивая слезу. Этот жест, тихий и бесконечно нежный, значил больше тысячи слов. Он значил «попробуем». И за окном, над сеульскими холмами, занимался новый день. Их первый день. Полный страха, боли и неуверенности, но также — полный тихой, хрупкой, почти неслышной надежды. Впервые за десять лет их сердца бились не в разном ритме, а в унисон — в унисон надежде на вторую попытку.