10 лет спустя

Год спустя. Париж Закрытый показ мод. Атмосфера — как электричество: вспышки камер, шёпот журналистов, хруст бокалов с шампанским. Зал заполнен людьми, которые привыкли быть в центре внимания, но сегодня королём вечера был сам Париж — сияющий, шумный, слишком яркий. Чимин выходит из машины. Его образ — идеален, утончён, создан, чтобы сводить с ума фотографов и не только. Он улыбается но внутри он холоден. Год прошёл, а сердце всё ещё застряло в аэропорту Сеула. Он научился улыбаться, он научился отвечать на вопросы, но каждое «как вам возвращение?» резало изнутри.И вдруг — он снова видит его... Чонгук. Здесь. В Париже. Бежевый костюм, безупречный крой. Он больше не мальчишка с бейсболкой и маской — он мужчина, которого индустрия боится и уважает. Его имя произносят шёпотом: гений, продюсер, тот, кто пишет музыку, меняющую мир. Их взгляды сталкиваются. Мир вокруг снова исчезает. Для Чимина это — аэропорт, только миг назад.Тот же взгляд. Та же боль. Тот же ком в горле.Секунда длится вечность. — Чонгук… — почти беззвучно губы Чимина повторяют имя, которое он не позволял себе произносить целый год. — Позвольте представить, — ведущий с улыбкой жестом привлекает внимание группы возле подиума. — Великий продюсер нового поколения — Чон Чонгук. И, конечно же, Пак Чимин, легенда, вернувшаяся в Корею и покорившая Европу. Аплодисменты. Свет. Флэш-лампы. Они поворачиваются друг к другу. Чимин чувствует, как замерзают пальцы. Всё тело будто отказывается подчиняться, но он делает шаг вперёд — потому что так надо.Потому что здесь камеры. Чонгук тоже движется. Его лицо спокойно, взгляд холоден, даже слишком — как будто на него надели маску. Но глаза всё равно выдают. Там, в глубине, бушует то, что невозможно спрятать.И вот — рука в руке.Формальное пожатие. Короткое. Сухое.Но внутри это не прикосновение, а удар током. Чимин чувствует, как будто в груди рвётся старая рана. Всё возвращается: кровь на губах, его имя, сказанное тогда в крике, тот момент у стойки регистрации. И сейчас — они снова рядом, но как чужие.Чонгук сжимает руку сильнее, чем нужно. Всего доля секунды — и отпускает. Но этого достаточно, чтобы Чимин понял: он тоже помнит. Он не забыл ни мгновения. Они оба улыбаются. Красиво, светски.Для публики. Для камер. А внутри — пожар. Светлый, обжигающий, такой, от которого некуда спрятаться. И когда их руки расходятся, каждый ощущает, что отпустил не руку, а часть самого себя.

***

Их подводят друг к другу. Вспышки камер, фотографы суетятся: — "Monsieur Park, monsieur Jeon, please stand closer! Closer, s’il vous plaît!" Чонгук делает шаг вперёд, чувствует запах, который помнит слишком хорошо. Сердце пропускает удар. Но Чимин… Чимин стоит неподвижно. Идеальная осанка, холодная улыбка, взгляд чуть выше камер, словно Чонгука рядом вообще не существует. Фотографы восторженно: — "Beautiful! Perfect harmony! Yes, yes, just like that!" Чонгуку кажется, что он задыхается от этой "гармонии". «Как ты можешь быть таким спокойным? Как ты можешь стоять, будто я — пустое место? Чимин, посмотри на меня хоть раз… Тот удар десять лет назад... я чувствую его на своей собственной челюсти каждый день. Я разрушил нас, чтобы построить стену вокруг себя, и что? Я стал успешным, одиноким и до смерти завидую твоему ледяному спокойствию». Но Чимин даже не моргнёт. «Не смотри. Не дыши. Не чувствуй. Он — яд, к которому у меня нет иммунитета. Десять лет я учился жить с этой пустотой, а сейчас она рвётся наружу одним лишь его взглядом. Если я дрогну, всё рухнет — карьера, репутация, хрупкое равновесие, которое я называю жизнью. Нет. Я не позволю ему сломать меня снова». Когда кто-то из ассистентов просит: — "Maybe a little closer, touch the shoulder?" Чимин делает шаг в сторону. Его улыбка не дрогнула, она осталась безупречной, как отточенное оружие. И только его пальцы, спрятанные в карманах, сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Через минуту он спокойно, с достоинством, кивает и уходит первым. Не резко. Не истерично. Просто — так, как уходит тот, кто выше всей этой игры.И Чонгук остаётся стоять.Фотографы щёлкают дальше, но он уже никого не слышит. Его взгляд прикован к этой уходящей спине. «Почему мне всё ещё больно? Почему он смог стать сильным, а я до сих пор застрял в прошлом?..» Поздний вечер. Отель «Риц». Балкон с видом на Эйфелеву башню. Чимин стоял, опершись на перила, и смотрел на огни города. Прохладный ветерок обжигал разгоряченную кожу. Маска была снята, и на его лице оставалась только усталая пустота.Шаги за спиной были знакомы до тошноты. Он не обернулся. — Уходи, Чонгук. — Его голос прозвучал плоским, лишенным всяких эмоций. — На сегодня мы достаточно пообщались для светской хроники. — Я не могу. — Голос Чонгука был тихим, но натянутым, как струна. — Я не могу так оставить. — Оставить? — Чимин наконец повернулся. Его глаза в лунном свете были похожи на ледяные озера. — Что именно «оставить»? Нас? Нас не существует уже десять лет. Ты опоздал. — Я знаю. — Чонгук стоял в нескольких шагах, его руки были сжаты в кулаки. — Я знаю, что опоздал. Но я должен был сказать... Должен был попытаться. — Попытаться что? — в голосе Чимина зазвенела сталь. — Объяснить? Ты уже всё объяснил. Тогда. Своим кулаком. Своими словами. Каждое твое «ненормальный» было яснее любых объяснений. Чонгук сглотнул, его горло двигалось с усилием. — Я не думал, что ты... что мы... — Что мы что? — Чимин резко перебил его. — Что я посмотрю на тебя и всё прощу? Потому что прошло десять лет? Потому что ты стал знаменитым продюсером? Время не лечит, Чонгук. Оно просто учит жить с болью. И я научился. Прекрасно научился. Он сделал шаг вперед, и его холодная маска на мгновение дала трещину, обнажив бездонную ярость и обиду. — Ты хочешь поговорить? Хорошо. Давай поговорим. Ты помнишь вкус крови? Я помню. Ты помнишь, как горит кожа, когда тебя отталкивают так, будто ты чума? Я помню. Ты помнишь, как за семь секунд рушится весь твой мир? Я помню каждую миллисекунду. Чонгук отшатнулся, словно от удара. Каждое слово Чимина вонзалось в него острее любого ножа. — Я... Я сожалею. Каждый день. — Мне не нужно твоё сожаление! — голос Чимина сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Оно ничего не меняет. Оно не стирает тот вечер. Оно не возвращает мне тех десяти лет, которые я потратил, чтобы снова научиться доверять, чтобы позволить кому-то подойти блише, чем на расстояние вытянутой руки. Ты отнял у меня это. И теперь приходишь с «сожалениями»? Он отвернулся, снова глядя на огни города, но его плечи были напряжены. — Самое ужасное, — тихо произнес Чимин, — что тогда, в шестнадцать, я бы всё отдал, чтобы услышать эти слова. Я бы простил тебя. Сразу. Без колебаний. Но ты их не сказал. Ты молчал. Десять лет. Чонгук стоял, парализованный этой тихой, безжалостной правдой. Все его приготовленные речи, все оправдания рассыпались в прах. Он хотел сказать «я люблю тебя», но эти слова застряли у него в горле, превратившись в ложь, потому что любовь не ломает, не унижает, не бросает на произвол судьбы. — Что я могу сделать? — наконец выдохнул он, и в его голосе звучало полное поражение. — Ничего, — Чимин обернулся. Его лицо снова было бесстрастным и холодным. Идеальная маска, отточенная годами. — Абсолютно ничего. Живи с этим. Как живу я. Наши жизни — это параллельные прямые. Одна короткая точка пересечения в прошлом, и вечная расходящаяся траектория в будущем. Всё.Он прошел мимо него к двери. — Чимин... — имя сорвалось с губ Чонгука, звуча как молитва и как приговор одновременно. Чимин остановился, не оборачиваясь. — До свидания, Чонгук. На этот раз — навсегда. Дверь закрылась. Тихий щелчок замка и Чонгук остался один на холодном балконе. Он смотрел на сияющий Париж, но видел только Чимина в аэропорту и кровь на его губах в их старой комнате. Он пришел сюда, чтобы снести стену. Но своими словами, своей болью, своим опозданием на десять лет, он только возвел между ними новую, еще более высокую и неприступную. Теперь они были по разные стороны. Навсегда.