Вечность

– Отпей вина, мой князь! – Стин налил пряный, немного терпкий багровый напиток в кубок. Парень был особенно красив сейчас – разгоряченный, с чуть влажной, после того, как он жарко отдавался любимому князю, кожей. – Ты встречаешь расцвет своих дней, и я рад делить их с тобой! Князь Равен довольно усмехнулся. Действительно, дожить до двадцати семи, будучи не просто князем, но воином, тем, кто ведет за собой людей в битвы – редкая удача! Он стал тем, кто сталью и кровью начертал свой путь по этой земле, завоевал новые территории и доказал всем, что он – полноправный хозяин этих мест! – Завтра будет бой! Раку тоже готовится, но, уверен, мы разобьем его войско подчистую. А больше и нет врагов на этой земле! – Уверен, так и будет, мой князь! – соблазнительно наклонился Стин и довольно улыбнулся, когда Равен с восхищением оглядел его тело, и изогнулся, позволяя отблескам чадящих лучин заиграть на коже. Равен поставил кубок и за бедра притянул любовника ближе. В шатре было жарко натоплено, и два тела тесно переплетались на княжеском ложе.

***

Равен лежал полубоком на стылой земле и доживал свои последние минуты. Рана была серьезной, и крови, казалось, уже не осталось в теле. Было тяжело держать голову: доспех, который он всегда носил с гордостью, уперся в землю под углом, а сил, чтобы повернуться, не было... и их становилось все меньше. Князь устал. Он не чувствовал своего тела ниже пояса, а руки налились предательской слабостью. Но он все же сперва пробовал привстать, оглядеться. Азарт битвы отбросил его к краю большого поля, тогда-то враг и смог ранить его лошадь. Несчастное животное, обезумевшее от боли, понесло и пало дальше, буквально у кромки леса, подмяв под себя седока. Князь сумел выбраться из-под лошади и даже сразить несколько преследовавших его врагов. Ему нужно было вернуться! Пусть Равен и вынужденно покинул поле боя, битва не закончилась; и князь, отражая очередной удар, слышал крики военачальников, лязг оружия, пение сигнальных рожков и ржание лошадей. – Да сколько же вас! – гневно воскликнул Равен, пытаясь уклониться от ударов обступавших его врагов. Откуда их столько? Основная же битва там, за спиной! И тут что-то произошло. Он еще продолжал двигаться, отбил еще один удар и хотел было повернуться, бросить взгляд за спину, понимая, что он один против врага и некому прикрыть его спину. Но что-то было не так. Он еще не понял, что, только смазано удивился, что перед глазами “плывет” и он заваливается на бок, как подкошенный. Мозг еще не осознал то, что уже почувствовало тело. И из-за его спины показался вождь Раку – заклятый враг. Снял шлем – намеренно медленно, красуясь, зная, что Равену мало осталось жить после получения такой раны. И последнее, что князь увидит, будет его, Раку, лицо. – Ты проиграл! – презрительно бросил вождь, не отводя взгляда, глядя точно в глаза князя. Голос его прозвучал глухо. – Мертвец…       Равен сдавленно выдохнул сквозь зубы и почувствовал, как по подбородку побежала струйкой кровь. Раку, пробормотав что-то себе под нос, ушел. За ним ушли и его воины. Куда – Равен увидеть не мог. Он слышал, как гремела битва вдали, как звонкие рожки его, Равена, армии, трубили отступление. А он лежал, едва живой, не в силах пошевелиться - не в силах сделать хоть что-нибудь. Сперва он пытался приподняться на локте, чтоб подать сигнал отступающей армии, но конь унес его слишком далеко. Он пробовал ползти, но обессиленное ранами тело все больше слабело. А душа Равена не отлетела, наверное, только из упрямства. Князь делал короткие вдохи, с усилием вгоняя в легкие воздух и чувствуя, как кровь пузыриться на губах. Было больно, быстро страшно. И не было рядом никого из “своих”. Никто не искал “беглого” князя. Даже Смерть, казалось, не могла найти дорогу к нему. Оно и понятно… она собирала богатую жатву на поле боя. Не до умирающего князя ей было. Сколько времени прошло с ухода Раку, Равен не знал. Он то приходил в себя, то снова терял сознание, зависнув на грани. Но упрямо продолжал цепляться за жизнь. Небо заволокло темными, мрачными, черными грозовыми тучами. Буквально за секунды. Князь Равен лежал, запрокинув голову, и жаждал хотя бы капли воды, потому как во рту пересохло от судорожных вдохов. И вдруг… Мягкие, спокойные шаги. Едва слышные, неровные, будто идущий опирается на клюку. Равен хорошо знал такую поступь: его учитель при княжестве ходил именно так, чуть “притопывая” палкой в такт шагам. Равен слышал, как незнакомец обходит его по кругу, но так, чтоб не попасть в поле его зрения. И бормочет, хмыкает под нос. Но делает это глухо, неразборчиво. Равен смог разобрать только несколько слов. – Слабый совсем… Но кровь сильна… Хорошая кровь!.. И над ним резко склонилась высокая фигура. Лицо незнакомца оказалось в десятке сантиметров от его, и Равен, не в силах отстраниться, был вынужден смотреть в мертвенные, болотного цвета глаза. Незнакомец снова хмыкнул и отстранился. – Я Кани. Колдун. Услышал шум битвы и поспешил сюда… Не столько старуха Смерть хочет собрать свою жатву… Равен молчал, ожидая продолжения. Но колдун лишь еще раз обошел его по кругу. – Я могу вернуть тебе возможность двигаться, ходить, сражаться! Ты вновь соберешь свою армию, сильней и бесстрашней прежней, и свершишь свою месть! Отомстишь обидчикам и завоюешь новые земли! Победишь вождя Раку! – вещал Кани весьма проникновенным голосом. – И что взамен? – прохрипел князь. Все происходящее казалось ему предсмертным мороком, бредом. Он чувствовал, как балансирует на грани. – Ты разделишь со мной мое проклятие! Твоя кровь сильна, и она передастся потомкам! А твоё первое дитя станет жертвой на Черном Алтаре и кровью смоет остатки скверны. – Нет! – голос Равена был слаб, но полон решимости. Что его напугало больше: перспектива отдать своего будущего ребенка на смерть или разделить с этим безумцем проклятие, князь не знал. Да и так ли это было важно? – Подумай! Ты сможешь убить Раку, забрать его земли, его замки, его наложниц… – Кани посмотрел на князя и ухмыльнулся, демонстрируя черные пеньки зубов. – И наложников, кстати, тоже… Ты станешь непобедимым воином! – Нет! – отрезал Равен. – Лучше добей меня! Кани отошел на шаг, раздосадованно поджав губы. Сжал руку в кулак, впиваясь грязными ногтями себе в ладонь. От него пахнуло серой и мертвечиной. – А говорили, что ты сговорчивый… Что же! – Кани вскинул руки. – Не хочешь разделить проклятие – забирай его целиком!! Ты никогда! Никогда не обретешь покоя! Ты будешь влачить бесконечно долгую жизнь, пока твое новое тело не оросит добровольно отданная кровь твоего врага или его прямого потомка в магически сильный день года! Но я хочу, чтоб у тебя не оставалось иллюзий… Поэтому…. Колдун распахнул руки и грязное тряпье, в которое он был завернут на манер плаща, начало развеваться на завихрившемся воздухе. Клочки рванья обрывались, превращались в воронов и кружили, кружили по кругу, истошно крича. – Раз твои гербом были эти птицы, жрущие плоть на полях брани, пусть они станут для тебя палачами! Кани махнул рукой, и стая черных воронов с красными угольками глаз ринулась на Равена. Они клевали его, вырывая куски плоти из еще живого тела. Равен кричал, пытаясь отогнать птиц, но безуспешно. Вороны расклевали его доспех, и князь сполз на землю, пытаясь закрыться закованными в наручи руками. Но птицы не отступали, заклевывая его острыми длинными клювами. Кани хохотал, глядя на своих верных птиц, а Равен мечтал умереть. Он уже не мог кричать – птицы расклевали, раскрошили его горло – лишь хрипел от боли. Он чувствовал, как ворон долбит его череп, но не мог отогнать его. Он чувствовал, как острые когти разрывают его грудину, выворачивая плоть. Он чувствовал, как клюют его сердце. Он чувствовал!.. но не умирал – продолжал жить, дышать, осознавать. Вдруг он ощутил, что мир перед его глазами изменился, да и угол обзора будто сместился в сторону. Что уже не так мучает жажда, да и боли больше нет. Он смог даже повернуться. Смех колдуна рассыпался вместе с первыми каплями дождя, как и его воронье войско. Равен вздохнул… Кажется, он еще на этом свете… Вот только, вроде бы, по-другому ощущаются руки. Он бросил взгляд вниз и увидел… Себя? Да, себя, но со стороны… Изуродованного ранами и смертью, залитого кровью и с искаженным болью некогда красивым лицом. Равен попытался приподняться, но его руки странно забились, тело, такое массивное раньше, заметалось, будто скомканный сухой лист. Он закричал от ужаса, но из его рта раздалось только воронье карканье. Князь уже кричал, не переставая. Он попытался сделать несколько шагов, но получались неловкие прыжки. Один, второй, третий. Почесать голову тоже не удалось. Тогда Равен, ругаясь на всех знакомых наречиях (все равно получалось только воронье карканье), расправил крылья и, заваливаясь на бок, неловко взлетел, чтоб устремиться навстречу собиравшейся грозе. Едва в полной мере осознав себя птицей, Равен орал. Долго, страшно, ужасаясь от осознания того, что с ним произошло. А вокруг, будто преследуя его, грохотал смех проклятого колдуна, сопровождаемый яростными раскатами грома и разделенный молниями. Равен летел, раскинув руки… точнее, крылья. Теперь он видел все совершенно по-другому. И слух стал лучше. Равен взмыл тогда высоко вверх, немного заваливаясь то в один, то в другой бок, пытался планировать в потоках ветра.       Перестав оглашать окружающее пространство своими отвратительными, испуганными воплями, Равен неловко приземлился и, подпрыгнув, немного выдохнул. В пернатом теле, казалось, умещалось два сознания: человеческое и птичье. Равен по-прежнему осознавал себя князем, которого проклял тот Тьмой вздрюченный колдун. Но в то же время он осознавал себя и птицей, ведомой инстинктами. И это было жутко. Не страшно – именно жутко, что он застрял в этом проклятом мире и не человеком, и не вороном. Как все исправить, он, впрочем, знал: колдун довольно ясно оговорил условие. Но вот реально ли вообще его выполнить? Сколько прошло времени, Равен не знал. Он сидел, нахохлившись, на ветке и пережидал непогоду, проваливаясь то ли в дрему, то ли в забытье, слушая, как барабанят вокруг тяжелые капли дождя. Равен, сделав несколько раздраженных прыжков, взмыл в воздух. Туча воронья вилась над полем брани, выступая своеобразными “чистильщиками”. На земле спорили с ними за добычу волки и другие падальщики. Тела падших – его, Равена, братьев по оружию и их врагов – уничтожали. Конечно, тех, кого не забрали, чтоб похоронить с почестями. Но, видимо, выжившие из его разгромленного войска отходили в спешке, и тела собратьев предать земле было некому. Тогда князь полетел на поиски своих. Он был уверен, что его узнают, что помогут сбросить это проклятие, и тогда он сможет отомстить каждому по делам их. И, в первую очередь, Раку – злоклятому врагу – и колдуну Кани. Равен легко парил средь воздушных потоков, ленивыми движениями крыльев меняя траекторию полета. Он потратил немало времени, чтоб обнаружить остатки своего войска. И то, что он увидел… Боль предательства была намного сильней, чем боль от полученных смертельных ран. Его любовник, его советник, его правая рука и военачальник Стин, рука об руку с Раку, его врагом, распивали хмельной мед в большом шатре, растянутом у опушки леса. По случаю жары пологи были подняты, и Равен прекрасно видел все, что там происходило. Сам Стин, легко скинув одежду, с видимым удовольствием раздевал Раку. А того не смущали ни отметки на теле, оставленные зубами и губами Равена. Раку лишь обвел их пальцами и, презрительно хмыкнув, перекрыл их своими укусами. Впрочем, судя по стонам, Стин был абсолютно не против такого расклада. Воины – личный отряд Стина – расположились тут же, немного в стороне от шатра вожака. Сытые, сильные, холеные. Равен, вдоволь насмотревшись на предателя и врага, решил, что вряд ли они в ближайшее время снимутся с прикола, и полетел на разведку. Долго летал над окрестностями в попытках найти остатки своего войска – тех, кто был с ним с самого начала. Ведь должен же был выжить хоть кто-нибудь!? И нашел. В глубоком овраге, лежащих друг на друге изуродованными куклами. Все мертвы! Все… и Равен кричал, кричал, кричал… Ощущая себя преданным, уничтоженным морально, Равен летел обратно, к шатру Раку. Он влетел внутрь с разгона, пытаясь когтями и клювом вырвать глаза предателю. Затеянное удалось лишь наполовину, прежде чем его сшибли тяжелым кубком, оросив перья пряным вином. Позже, сидя на ветке над шатром, Равен с удовольствием слышал “приговор” лекаря: один глаз спасти не удастся. Да и личико Стина, даже когда заживут кровавые борозды, оставленные мощными когтями, будет расчерчено шрамами так, что смотреть на него без отвращения будет невозможно. Ну что же. Равен чувствовал себя удовлетворенным в тот момент. Войско стояло лагерем еще неделю, пока Стина выхаживал местный лекарь: тот еще “умелец”, кстати. Удивительно, что Стин не подох! Раку, кстати, довольно быстро сбежал от изуродованного полюбовника. Пока Стин метался в горячке, Раку собрал своих людей и, наказав подданным передать устное послание, уехал прочь. Равен не знал, что делать. Ему хотелось лично увидеть смерть ненавистных ему людей. А если получится, то и поспособствовать ей… И он встал перед выбором: остаться здесь, со Стином, или следовать за Раку. Поразмыслив, решил задержаться. Раку всяко оставит за собой кровавый след на завоеванных территориях, а вот Стин со своими увечьями может распустить воинов и осесть где-нибудь, и тогда его будет тяжело найти. По мере отдаления Раку Равен чувствовал, как тугая струна внутри натягивалась, истончалась, пока не оборвалась совсем. Тогда пернатый князь, испуганно каркая, полетел в ту сторону, пытаясь разобраться, что же случилось. И чем дальше он летел, тем туже натягивалась другая такая струна. а прежняя, оборвавшаяся, “восстанавливалась”. И Равен понял, что вот она – связь с его врагами. С теми, с кем он волей темного колдуна Кани неразрывно связан. Чем ближе, тем звонче гудит струна… Что же… это уже интересно… Равен вернулся к шатру Стина и с удовольствием наблюдал, как его изуродованная рожа скривилась, едва ему передали послание от Раку. Не удержавшись, князь рассмеялся, но лишь карканье разнеслось над лагерем. – Ах ты, паскудная птица! Посланник тьмы! Стин попытался швырнуть камнем, но нещадно промахнулся, и заорал: – Пристрелить эту птицу!!! Верные лучники тут же поторопились натянуть тетиву на лук, но один парнишка оказался хитрее и быстрее остальных. Вскинув арбалет, он послал болт, и Равен упал замертво, погрузившись во тьму. Очнулся он прямо там, под деревом. Тело ломило и болело, во рту было сухо. А вокруг стояла тишина. Ну как тишина… Звуки леса, когда его не тревожит человек. Равен помнил, что в него попал арбалетный болт. Но убить, видимо, не смог. И князь пришел в себя, правда, спустя несколько дней. Стин с отрядом преданных псов успел уйти из этих мест. Выходит, он действительно бессмертен и будет влачить свою долгую одинокую жизнь целую вечность? От этого стало страшно, и воронье протяжное “краааа” разнеслось по всему лесу, спугнув стайку весело щебетавших птиц.

***

После той НЕ-смерти от арбалетного болта князь потерял Стина: тот снялся со стоянки и укрылся так, что Равен не смог найти его, как ни старался. Князь скитался по свету невзрачным вороном, пытаясь закончить свою проклятую жизнь. Но Смерть, видимо, так и не нашла способа прибрать его к рукам, будто он стал невидим для ее зоркого ока. Он намеренно “кидался” под колеса телеги, камнем падал на землю. Но всего-то и смог добиться, что нескольких дней забытья и постепенно исчезающей боли во всем теле. Умерев, он просыпался как ни в чем не бывало. Правда, после множества попыток оборвать, наконец, свое существование он заметил, что восстановление после временной смерти занимает примерно шесть-семь дней. Время шло. Мир менялся. А Равен приспосабливался к новой жизни. Учился слышать и слушать не только людей, но и все вокруг: птиц, зверей, насекомых. Подмечал повадки, привычки. Он учился жить иначе. Просто потому, что ничего другого ему не оставалось.       Через несколько лет он нашел-таки Стина. Равен как раз пролетал над городом, когда ощутил, как одна из струн в его душе натянулась. Он протяжно закаркал и, летая кругами и прислушиваясь к своим ощущениям, начал снижаться. Сложно было узнать в этом человеке любовника князя. Раны Стина зажили, распахав некогда красивое лицо глубокими неопрятными шрамами. Место вырванного глаза занимала темная повязка. Он разжирел и большую часть времени проводил в своих покоях в окружении молоденьких мальчиков и девочек, которым, видимо, платили достаточно, чтоб они не морщились при виде изуродованного лица и оплывшего тела.       Равен занял место на подоконнике и каркнул. Он здорово поднаторел в этом деле, умудряясь противными воплями вызывать в людях самые разные эмоции. Стин вздрогнул так сильно, что пряное вино, которое он так любил, выплеснулось на светлые одежды девочки, сидящей рядом. Вздрагивая на каждом протяжном “кра”, Стин повернулся к окну, и его рот, кривой от шрама, изогнулся неприятным зигзагом.       – Пшел прочь! – рявкнул Стин и швырнул в ворона кубок. Равен, конечно, увернулся. С того момента он радостно третировал бывшего любовника, находя в его страхе своеобразное садистское удовольствие. Пернатый князь несколько лет преследовал Стина, то садясь на окно и жалуясь ему на свою жизнь, то влетая в обеденную залу и хохоча, когда любовник нырял под стол, спасаясь от его когтей. Иногда Равен набирался смелости и влетал в спальню, где долго сидел на самой верхушке складной ширмы, и будил Стина своими криками.       Закономерным итогом стало то, что Стин начал сходить с ума. Едва завидев черного ворона – пусть даже и не Равена: все они были для него одинаковы – он тут же менял свои планы. Вместо переговоров и семейных дел он теперь все больше времени проводил в глухой комнате без окон, обливаясь пОтом от жара растопленного камина и заливая жажду вином. Вместо дальних походов и завоевания новых земель он предпочел оставаться на месте и отмахиваться от поступающих жалоб на разграбление его территорий. Видя, как некогда успешный воевода плывет умом и хиреет на глазах, его воины, которые еще недавно жрали у него с рук, начали искать себе другого Господина и вожака, не желая просиживать годы в имении сумасшедшего.       Стин окончательно спятил, когда Равен, в очередной раз прилетевший разбудить его, умудрился проникнуть в покои через маленькое окошко для проветривания. Увидев черного нахохлившегося ворона, тот только улыбнулся... Эта улыбка, в которой Равен разглядел такие любимые ранее черты лица, тут же сбила весь настрой измываться. Как ни крути, а Стин уже привык к страху.       – Ну что же ты, птичка, молчишь… Ты же мой хороший… Наконец-то я все понял… Стин поднялся с кровати и, как был в нижней домотканой рубахе и босой, так и пошел во двор. Раскланялся с прислугой и стражей, отмахнулся от своего помощника. И побрел, не слушая оклики, к утесу. Равен летел следом. Стин улыбался, вытирая текущую из единственного глаза слезу. – Теперь я свободен, птичка! Раскинув руки, он шагнул с утеса. Равен заорал, ринулся камнем вниз, но уже мертвое, разбитое о скалы тело подхлестнуло волной и утянуло в пучину. “Идиот! И сам подох, и я так и не получил крови!” – злобно подумал Равен. Он не испытывал ни сожаления, ни раскаяния, лишь досаду. Надо ли говорить, что с тех пор черных воронов в этой местности стали считать предвестниками несчастья и смерти. Что же… Насколько он помнил, Стин не оставил после себя наследников. Хотя… Всякое могло быть… Равен взмыл вверх и, паря в потоках воздуха, полетел на запад. Туда, где, по слухам, обосновался Раку.

***

Он несколько раз находил потомков Раку и Кани и несколько раз терял их. Годы отчаяния и страха, и снова надежда, как яркий луч солнца в бурю. Очередная нить оборвалась, когда потомок колдуна помер в одиночестве, слушая его карканье. Равен ошибся, думая, что должен же хотя бы один кровный родич навестить умирающего. Никто не пришел, и ворон лишился надежды. И снова долгие годы “затишья”. Слабое натяжение струны, связывающей Равена с врагами, он почувствовал над небольшой деревушкой десятки лет спустя. Каркнув, он начал немедленно спускаться, стараясь не потерять связь. Ветхий домишко, едва струящийся из трубы дым. Равен умудрился тихонько пристроиться у окна и не вызвать подозрения находящегося в комнате человека. Ворон чувствовал натяжение нити, как и то, что она укрепляется: это означало, что придет еще кто-то. – Дед? Если ты будешь вызывать меня так часто, я не смогу выполнять твои поручения! А у меня, помимо этого, есть еще и служба! – недовольно произнес вошедший парень вместе приветствия. Фрак и шляпа, которую он снял в помещении, шли ему безгранично. Что и говорить, за десятки и десятки лет мода претерпела значительные изменения. Парень был белокурым и светлокожим и выглядел как божество, спустившееся на землю. Всем хорош, если бы не холодные болотного цвета глаза. “Дед, значит…” – подумал Равен, перемещаясь по окну, цепляясь за шероховатое дерево когтями. Передвинувшись еще немного, Равен увидел Кани. Точнее, нет, не Кани, конечно. Смерть проклятого колдуна Равен видел лично. А это был его далекий потомок, в чьих жилах текла та же кровь. Немощный старик, который все так же опирался на такую знакомую трость. Часть разговора Равен прослушал: ему пришлось срочно менять позицию, потому как соседский кот очень недобро поглядывал на него, явно преследуя гастрономические цели, а выпасть из мира на неделю из-за такой смерти было бы некстати. – … Мне осталось не так много… Свою жизнь я прожил… А ты береги себя… И берегись ворона… Уверен, он еще не снял проклятия нашего предка! – Был бы сговорчивей, давно бы помер и отправился на перерождение! – отмахнулся парень. – Мы потому и можем воспитывать новые и новые поколения колдунов и делать свои дела, что тот князь не был сговорчивым! Возьми меня за руку и держи, чтоб дар нашего клана перешел от меня к тебе! Равен сосредоточился. Он знал, что просто так дар перенять невозможно. Его отголоски, которые с кровью переходили родившемуся ребёнку, – да. Знания – да. Но сам дар, та самая энергия, меняла “хозяина” только в момент смерти через прикосновение мертвого к живому. Парень тут же откинул всю свою веселость и сарказм и стал сосредоточенным. Неровное пламя свечей и очага отбрасывали на его лицо пляшущие тени. Он снял перчатку и присел на край постели, на которой полулежал его дед. Тот закрыл глаза и дышал тяжело, через раз. Равен громко каркнул и налетел на парня, но тот, казалось, был готов к этому и, не разжимая руки, отмахнулся от птицы. Равен развернулся в воздухе и вопя, клюнул сомкнутые руки, вынуждая разорвать рукопожатие. Парень выругался сквозь зубы и, распахнув полы фрака, достал кинжал. Дед хрипел на кровати, доживая последние минуты. Нож, сжатый в руке парня, блеснул отсветом свечей на лезвии. Равен, устроившись на груди старика, уже впавшего в беспамятство, распахнул крылья и орал, не подпуская к нему. Если не дать им коснуться друг друга, дар рассеется, исчезнет. Темная сила рассыплется, и больше ни один человек не сможет принять, сконцентрировать ее в себе. Равен каркнул. Осталось продержаться еще чуток! – Уходи прочь!!! Пошел вон!!! – заорал парень, хмурясь и глядя на захрипевшего деда. Равен, уличив момент, когда нападавший в очередной раз оглянется на стонущего родственника, налетел на него, раздирая когтями нежную кожу рук. Парень все же смог отшвырнуть птицу от себя, и пернатый князь с удовольствием увидел длинные царапины на щеке и шее. – Чертова птица!! – заорал тот и, замахнувшись, метнул кинжал в Равена, который, растопырив крылья, снова устроился на груди старика. – НЕЕЕЕТ!!! – вопль парня, осознавшего свою ошибку, оглушал. Нож вошел четко под подбородок старика, прекращая его жизнь в мгновение. Равен радостно каркал, прыгая на иссыхающем на глазах теле старика. Парень упал на колени, схватил деда за руку, шепча: – Ты же еще живой!! Отдай свой дар!!! Отдай!... Равен, чувствуя необычайный прилив силы и энергии, распахнул крылья. И тут заметил это – небольшое алое свечение над головой парня. Это означало, что тот стал последним в роду.

***

Проходили дни, недели, годы, десятилетия, века… Равен видел, как рождались и умирали государства, как менялось человечество. Как менялся мир. Теперь люди жили совершенно иначе. Человечество изобрело порох, электричество, паровые двигатели. Освоило небо и даже замахнулось, подумать только, на космос! Отстроило огромные города, мегаполисы. Равен видел страшные войны и перемирия, предательства и союзы, катаклизмы и буйство стихии. Равен долго, очень долго искал потомков Раку и Кани, но тщетно. Ему казалось, что он так и будет вечность влачить свое одинокое существование, пока все птицы и звери не вымрут на Земле, а его поймают и будут изучать в пыточных лабораториях ученые, пытаясь вызнать секрет его бессмертия.       Мир изменился! Он менялся по чуть-чуть с течением времени. Но Равен, который жил уже вечность, видел все эти перемены, запоминал, учился. Пытливый ум жаждал познавать новое, а не опускаться до жизни на одних инстинктах. Но и сам он изменился. После смерти того старика Равен следил за его внуком, внимательно подмечая его состояния. Парень как будто выцвел: волосы спутанной паклей свисали по краям болезненно худого лица, глаза стали серыми и пустыми. Казалось, силы покидали молодое тело. Да и вкус к жизни парень потерял буквально за пару месяцев после гибели старика. И тут с Равеном произошло ЭТО. Однажды, когда день был равен ночи, князь почувствовал, что тело ему уже не принадлежит. Он рухнул, как подкошенный, с ветки дерева, и закричал от резкой боли. Ему казалось, что все кости разом сломались в его теле, а череп просто взорвался изнутри. И вдруг все резко закончилось. Равен застонал. И… …замер. Он услышал свой стон. Испугавшись, князь попытался взлететь, но крыло… крыло было не крыло? Равен опустил глаза и оторопел. Он снова человек? Рука с трудом поднялась, чтоб провести по лицу. Как же это было тяжело с непривычки. И князь чувствовал очертания своего лица, что было поистине удивительно. Долгие века он не мог коснуться себя, а сейчас… Равен был обнажен, и его немного потряхивало от пережитого и от ночного холода. Он не знал, сколько продлится теперешнее состояния, и радовался, что сейчас, в этот момент, он может встать на ноги и пройти ровным шагом. Ровным – через несколько мгновений, после того, как тело и разум вспомнили, что это такое – ходить, как человек. По воле случая Равен в то время был в большом городе: натянувшаяся нить связи привела его к богатому дому, и несколько дней князь следил за своей целью. Здесь жили отец и сын, далекие потомки Раку. И Равен наблюдал за ними, пытаясь сообразить, как лучше добыть кровь. Ведь, будучи птицей, сложно объяснить, что нужна их добровольная жертва. Но сейчас… Сейчас он был человеком и не собирался упускать этих чудесных минут. Тем более он не знал, как долго останется в таком состоянии. Значит, надо пользоваться им в полной мере!! Снять уже проклятие окончательно и вновь стать человеком, обживаться в этом новом и немного пугающем мире. Сейчас Равен, трясясь от холода, стоял в густой тени дома и ждал: случайного прохожего или засидевшегося в кабаке гуляку. вскоре он увидел слугу, спешившего, наверное, на свидание, и, недолго думая, “угостил” того кулаком. Стащил с бедолаги штаны и рубаху и, наскоро одевшись, проник в дом. Он знал, что сын уходит спать пораньше, а вот отец засиживается допоздна в кабинете. Он был готов на что угодно, лишь бы вновь стать человеком. Раздобыть острый нож не составило труда: стены дома были увешаны оружием. Легко было и вытащить из постели молодого парня, приставив к его тонкой шее нож. Вломившись в кабинет хозяина, Равен застал того за чтением. Дымилась ароматная сигара в пальцах. Бокал с напитком стоял на столе. Парень трепыхался в руках Равена, и князь подумал, что в его возрасте уже вел свою армию – лично им собранную, а не доставшуюся от папеньки по наследству – в бой.       – Чего вы хотите? – спокойно спросил мужчина, не делая резких движений. Он отложил сигару на хрустальную пепельницу и сидел, положив руки на стол.       – Кровь. Мне нужна ваша добровольно отданная кровь.       – Что? – изумленно спросил мужчина, вскинув брови. И тут в его глазах отразилось понимание.       – Отец… – прохрипел парень, замерший в удерживающих его руках.       – В нашей семье ходит легенда про нашего предка, который отдал своего врага колдуну на откуп. Якобы черный колдун проклял того на вечную жизнь в теле ворона. И тот сможет очиститься от проклятия, если кто-то из нас добровольно пожертвует свою кровь и окропит ей проклятого… Так?       – Все так! – прохрипел Равен. Его взгляд метался по кабинету, пытаясь ухватить и держать все в поле зрения. Другого шанса у него может и не быть. А значит, надо действовать наверняка!       – Отпусти сына… Я дам свою кровь… Хоть и считаю вас сумасшедшим. Отпусти моего ребенка!       – Нет!! Сначала сделай, что должен! – Равен еще сильней прижал к себе парня, опасаясь, что его обманут, надавил на нож…       Мужчина встал и, взяв острый нож для писем, подошел к Равену, ободряюще улыбнулся своему сыну.       Князь переминался с ноги на ногу. Он не доверял ни отцу, ни сыну. Все же они были потомками Раку, его заклятого врага.       – Я разрежу себе руку, но надо, чтоб вы подставили ладонь… Я, право, не знаю, как все должно происходить, – мужчина старался сохранять спокойствие, ведь в руках безумца был его единственный сын: поздний, но такой любимый ребенок. И если для сохранности его жизни нужно измазать этого непонятно как проникшего в дом сумасшедшего своей кровью, он сделает это. Потомок Раку сделал надрез на запястье и, повернув руку раной вниз, с деланным спокойствием произнес: – Ну же!.. Вам нужна кровь или нет?       

***

      Равен, окропленный кровью… добровольно отданной кровью своего врага, бежал закоулками и хоронился в тени. Топот стражи слышался совсем рядом, но бравые хранители спокойствия богатеев протопали мимо, не заметив забившегося в угол мужчину. Несмотря на обстоятельства, князь улыбался. Пусть он и в одежде с чужого плеча, и измазан кровью (он даже лизнул ее – на всякий случай! Пфф, учитывая, что он жрал, будучи вороном…), но он теперь человек! ЧЕЛОВЕК! Это такое наслаждение! Ходить, двигать руками, пальцами…       Князь подождал, когда поднятая по тревоге стража уйдет подальше, и постарался переместиться как можно дальше от дома потомков Раку. Как и требовало условие проклятия, его тело окропила кровь. Теперь он свободен. Тело ликовало и радовалось, вспоминая, каково же это – быть человеком. Настоящим, живым!!       И, конечно, другого рода ликование довольно бодро оттопырило снятые со слуги штаны. Равен хмыкнул и тронул себя: такое давно позабытое ощущение удовольствия остро хлестнуло по натянутым нервам, и князь с трудом удержался от стона. Вытерев взмокшие ладони об одежду, князь сунул руку в карман: несколько монет. Находка заставила мысли Равена устремиться совершенно в определенном направлении. Будучи птицей, князь заприметил дом терпимости, где “подавали” не только девочек, но и юношей. И, он, устроившись на мощной ветви дуба, с удовольствием проводил часы, подглядывая за господами, решившими отдохнуть. Прикинув, что имеющихся денег будет вполне достаточно, Равен поспешил туда. Дверь ему открыли сразу после стука и даже не удивились внешнему виду (многие знатные господа приходили, переодевшись. Но одежду сменить можно, а вот манеру держаться, “породу” не скроешь). Князь же решил гулять на все и не думать о завтрашнем дне. Сегодня у него был Праздник! Долгожданная свобода. Мальчик, встретивший его мягкой улыбкой, был именно таким, как князь и привык его видеть со стороны: внимательным и предугадывающим все желания. Он взял князя за руку и проводил в умывальню, где водил по его коже мягкой тряпицей с куском душистого мыла. А потом очень страстно стонал, когда разгоряченный Равен втрахивал его в кровать. Надо сказать, парень был впечатлен темпераментом клиента и с удовольствием отдавался ему раз за разом, пока оба не уснули: вымотанные, опустошенные и счастливые. Мальчик, кажется, отрубился еще до того, как Равен вытащил член из его припухшего и разработанного зада. Князь довольно откинулся на высокие подушки и, сжав ягодицу никак не отреагировавшего парня, уснул. Тяжесть навалилась на него, покрыв все тело. Равен истошно заорал… – Крааааа! Крааааа! Равен матерился, орал и пытался понять, что случилось. Вертясь, он наконец смог выбраться из кровати. Вот оно что. Он накрылся тяжеленным одеялом с головой. Мимолетный взгляд в зеркало – и Равен вновь орал, слыша лишь надоевшее “Краааа!”: он снова стал вороном. Жрец любви растерянно смотрел на огромного ворона, устроившегося напротив зеркала и громко вопящего. Равен поймал его удивленный взгляд, щелкнул клювом и вылетел в приоткрытое окошко. Почему не сработала кровь? Он же выполнил условие!! Равен, распахнув крылья, летел к тому дому, на чердаке которого он привык уже проводить время. Слуги, несмотря на глубокую ночь, таскали вещи в большую повозку, и суета царила страшная. Равен слушал разговоры, которые ему ой как не нравились. Из разрозненных фраз он понял лишь, что господин отправил наследника куда-то очень далеко. И настолько тайно, что никто, кроме родителя, не знал, куда именно. Сам же хозяин уехал по делам и когда появится в имении вновь – неизвестно. Может, и вовсе через пару лет… Равен орал, злился, метался, пока… – Вон он!!! Был велено убить ворона! Равен чудом умудрился отлететь подальше от брошенного меткой рукой камня. Он влетел в распахнутое окно кабинета и заметался по комнате, слыша ругань и крики на лестнице. На столе лежал листок бумаги, придавленный ножом. И всего одна надпись “Пока твоё новое тело не оросит добровольно отданная кровь”... Слово “добровольно” было подчеркнуто и рядом приписка “действительно” – действительно добровольно отданная кровь. Видимо, глядя на приставленный к горлу чада нож, потомок Раку все же не желал делиться драгоценными каплями своей крови. Равен закричал и, расправив крылья, вырвался из дома и постарался улететь подальше, осмыслить все произошедшее, уложить в голове. Спустя всего пару лет – да что такое эти пара лет для бессмертного? – Равен уловил закономерность своих превращений. Это происходило в дни осеннего и весеннего равноденствия. Почему именно так – князь не знал. В прежней жизни он был слишком далек от таких тонких наук. Ему была ближе наука крови и клинка. А теперь… Превращаясь в человека дважды в год, князь жил на всю катушку. Он заранее выбирал для себя “развлечения”, основательно готовясь к суткам жизни в теле человека. Будучи птицей, он таскал одежду, деньги и прятал все в тайник, чтоб, едва обратившись, не терять ни минуты драгоценного времени. Мир вокруг менялся, манил и пугал одновременно, и князь, стараясь держаться вблизи людских поселений, начал осваивать хитрую для себя науку: успеть все за двадцать четыре часа.