Десять тысяч лет под Солнцем

      Самый разумный финал для пьесы — счастливый.       Ложь раскрыта, правда торжествует. Иллюзорный мир, сотканный из обмана и несбыточных мечтаний, рухнул. Рассыпался как карточный домик от порыва ветра, разлетелся на осколки, столкнувшись с реальностью. Все, кто был «обманут» и «пленен», проснулись — теперь они сами вольны выбирать, остаться им или уйти. Славный герой победил, негодяй получил по заслугам.       Зло проиграло, добро вновь оказалось на вершине.       Все любят сказки с хорошим концом.       Только вот… В реальной жизни «счастливый конец» не один и даже не два. Царство Лжи не перестало существовать, когда его раскрыли — оно лишь обрело форму. Стабильное существование. Как куколка, превратившаяся в бабочку.       Закономерности, правила, логика — словно нити, они прошили все разрозненные и нелепые части мира, придуманного Цукиеми, превратив его в единое полотно. Полотно, на котором мечты могут продолжать сбываться, а каждый желающий — обманывать сам себя. Каждый может найти убежище, которое ищет. Пусть даже это всего лишь «ложь на одну ночь», обреченная с первыми лучами солнца растаять как туман без следа.       .       — Чего хотел добиться создатель этого мира в первую очередь?.. — так спросил тот, кто оказался героем.       — Хороший вопрос. Так какова была цель? — так ответил тот, кто оказался злодеем, искренне интересуясь, какими выглядят его действия со стороны.       .       Цукиеми сложил из «бумаги» мир-кораблик, но получилось криво и косо. Бог Лжи — это просто Бог Лжи. Куда ему до Богини Солнца? Он никогда не умел творить. Пришлось прибегнуть к помощи героя, чтобы тот поправил его неуклюжую поделку.       И теперь, когда «кораблик» полностью готов, он… просто хочет опустить его в воду и отправить плыть своим течением.       Он — злой, эгоистичный, жестокий и бессердечный. Тот, кто скорее запрет то, что ему нравится, в высокой башне, чем… Но он отпустил «тогда» и хочет отпустить «сейчас».       Когда занавес опускается, Цукиеми не испытывает ни радости, ни грусти.       .       — Ты все организовал, но называешь себя простым «зрителем», — Сеймей очень хотел понять, но в тот момент не мог. — Что ты хочешь увидеть?       — Давай пока сохраним это в секрете, — Цукиеми мог ответить, но разве это весело? — Обещаю, ты узнаешь, когда путешествие закончится.       .       Изящно оставленное послание на чужом веере — приглашение посетить его мир еще раз как-нибудь в будущем. Цукиеми сильно сомневается, что Сеймей когда-либо осознанно вспомнит о нем. Но жизнь непредсказуема: на самом деле никто из людей, попавших в его мир, не был приведен за руку насильно. Все они оказались здесь, потому что подсознательно нуждались в утешении.       — Я ведь все-таки схитрил, мастер Сеймей. Я так и не рассказал тебе, чего хотел достичь.       Цукиеми оставляет новорожденное Царство Лжи тем, кто хочет в нем остаться. Людям из реального мира. Своим детям — Звездорожденным, — желающим строить своим маленькие «фальшивые» жизни дальше. Но если их жизни фальшивы лишь потому, что им подарил их Злой Бог Лжи, то… чем отличаются жизни реальных людей, которых создала Богиня Солнца?       Ойцуки, которая почему-то не покинула мир, вспомнив все, смотрит на него со странным выражением неопределенности. Нет, это не сомнение на перепутье дорог. Она уже решила, что значит для нее эта история, просто еще не свыклась с чувствами, которые решение в ней вызывает.       — Значит, в глубине души ты все же не хочешь возвращаться к той, кем была, — Цукиеми цокает кончиком языка. При этом выражение его лица довольно мягкое и снисходительное. Ему нравится этот ребенок перед ним: ее чувства очень простые и понятные. Цукиеми питает слабость к милым и хорошим детям.       — Цукиеми.       Взгляд Ойцуки становится серьезным и твердым. Она глубоко вдыхает, будто набираясь уверенности, и…       — ********       У Цукиеми в ушах звенит белый шум. Улыбка сходит с его лица без следа.       — Что ты сказала?       Он растеряно смотрит на Ойцуки несколько мгновений, в итоге так ничего и не отвечая. Разворачивается и быстро уходит прочь. С этой улицы иллюзорного Хэйан-кё, из этого города, из самого мира лжи. Ему кажется, что если он не уйдет прямо сейчас, то рассыплется на части.       Он давно не чувствовал такого. Возможно, с тех пор, как узнал, что он не Бог Луны и Пророчеств, а имя «Цукиеми» ему не принадлежит.       Лунное Море привычно пустое. Его второе «я» осталась в ярком и шумном мире за спиной. Правильно, он хотел дать ей возможность жить жизнью, которой она была так долго лишена. Половина общей души, которая спала много долгих тысячелетий… Когда она в последний раз видела мир, тот был совсем другим.       Он идет по усыпанному серебряным песком, словно звездной пылью, берегу. Снимает верхние одеяния, сбрасывает обувь и ступает на воду. Идет дальше по ровной и спокойной глади, тихой и безмятежной, как сон. А потом останавливается и заставляет «земное притяжение» вновь начать действовать на себя — с глухим плеском падая вниз и погружаясь под толщу воды с головой.       Вода ледяная. Лунное Море холодное и одинокое, оно полная противоположность солнцу и миру, согретому его лучами. Когда-то Цукиеми надеялся, что Солнце согреет и его. Старался выполнять свои обязанности; ему нравилось быть Богом Пророчеств, служить людям, выполнять поручения Аматэрасу, следить за порядком, быть ее правой рукой и голосом разума на различных собраниях. Тогда у власти еще были он сам, Богиня-Императрица и генерал Божественной Армии Идзанаги. Хотя Аматэрасу и была источником всех законов мира, она не любила следить за их исполнением. Бывший генерал-воин также не желал в это вмешиваться вне своей военной компетенции. Так что департамент Лунного Моря не зря стал ядром в «бюрократической машине» Такамагахары.       Но Цукиеми это не утомляло; он испытывал удовлетворение от своей работы. Он даже смотрел на Солнце каждый день, заботился о его благополучии, искал одобрения, любил его… любил её…       Он падает на самое дно Лунного Моря. Тело из стекла — оно становится тяжелым, когда на него действуют земные законы. «Мир» вокруг темный, прозрачный, но дальше носа почти ничего не разглядеть. Наполнен пузырьками воздуха, но вскоре пропадают и они, потому что богам не нужно дышать. Хотя Лунное Море кажется большим, его границы на самом деле очень тесны, а дно — очень близко. В конце концов Цукиеми достигает его. Ноги погружаются в песок. Он обнимает колени, прижимает к груди и кладет на них голову.       Вода промочила одежду насквозь; она соленая, проникает в трещины на лице, руках и теле. Его второе «я» сделана из хрусталя, а он — просто стекло.       Трещины не беспокоят Цукиеми — они заживают с привычной легкостью.       Он помнит, как в начале своей жизни не всегда сидел безвылазно среди облаков. Однажды из любопытства он спустился вниз и пошел гулять, куда глаза глядят. Он не пытался найти людей или конкретный город — просто шел и смотрел на все, что попадалось. В конце концов он споткнулся и упал со склона горы. Спина сломалась, а ноги разлетелись на осколки. И он застрял в узкой расщелине, куда не мог добраться ни один человек, а услышать его могли лишь птицы. И солнце. Он смотрел, как от смены погоды меняется красота неба.       Никто не искал его и не спрашивал, что случилось, когда он вернулся.       Богам свойственны холодность и отчужденность. Со временем он и сам стал холодным и перестал покидать Такамагахару. Может, где-то в глубине души в нем засел «детский» страх: вновь споткнуться и упасть, остаться растерянным и понять, что никто не придет.       Цукиеми отрывает голову от колен и запрокидывает. Смотрит, как слабый белый свет луны прорезает темную толщу тонкими, едва заметными лучиками. Они запутываются в прядях его волос, которые струятся вверх.       Здесь не растут растения. На дне — лишь песок и камни, идеально гладкие и ровные, в них почти нет изъяна. Под всегда спокойной поверхностью Лунного Моря плавают лишь рыбы. Цукиеми замечает резной ажурный хвост, мелькнувший на периферии зрения. Для них внезапный подводный гость — вовсе не гость. Им знаком его «вкус», и они помнят его руки.       Цукиеми никогда не был ребенком; внешне он не менялся с тех пор, как открыл глаза в Лунном Море. Но все же за тысячи лет существования он не мог остаться неизменным внутри.       Конечно, с возрастом он лишился не только любопытства. Ушли эмпатия, участливость, силы и желание делать свою работу. Он все еще хорошо справлялся с ней, но на куда более посредственном уровне. Больше никогда сам не спускался в мир смертных в дни пророчеств, отправляя туда своих детей. Почти не посещал собрания других богов, если только Богиня-Императрица не настаивала на его присутствии. Перестал праздновать цукими.       Он говорил Звездорожденным, что для того, чтобы делать правильные пророчества, нужно уметь отстраняться от земных страстей и божественных интриг. Но правда в том, что он не всегда смотрел на мир так.       Когда Цукиеми думает о том, как давно он родился, то земля под ногами будто качается, а голова идет кругом. Может, у него кризис среднего возраста. Почему бы и богам не иметь его?       Или все же дело в том, что он умер.       Он помнит, как любил Аматэрасу. Это было яркое и согревающее чувство, как солнце, которым она являлась. И так же подобно солнцу, оно было болезненным и обжигающим, когда длилось слишком долго.       Он не помнит, как разлюбил Аматэрасу. Однажды она просто в очередной раз сбежала ото всех, а он не пошел пытаться ее вернуть.       — Просто продолжайте выполнять свою работу, — сказал он всем обеспокоенным. — Она вернется, когда захочет.       Было ли ее исчезновение побегом от обязанностей, усталостью, травмой или чем-то еще? Чувствовала ли она грусть или боль, нуждалась ли в одиночестве или, наоборот, в утешении?       Раньше его это волновало.       Но ей не нужно его волнение. Аматэрасу вернется, когда захочет. И позовет его к себе, когда захочет. И вообще все будет лишь так, как она захочет. Так чего беспокоиться?       Потом равнодушие превратилось в презрение, затем — в ярость, после — в желание доказать себе и всему миру… что? Что он хотел доказать, узурпировав трон Такамагахары? Чтобы его увидели? Чтобы его услышали? Он не был способен править изначально — дарить миру что-то хорошее, чистое и светлое, вести его к лучшему будущему… В нем было слишком много пустоты и апатии. Заразившись от него, любой мир наверняка превратится в руины. Далеко ходить за примером не нужно — даже собственноручно созданный им мир снов в конце концов проснулся.       Кем он был?       Чего он стоил?       Имел ли он ценность?       Но даже очень громко крича от желания, чтобы его историю наконец услышали, он все равно в итоге оказался безмолвен. Так чего волноваться теперь?       .       — Я не понимаю. Чего ты… — кажется, на тот момент пьесы Сеймей действительно хотел понять. Возможно, на тот момент он даже смог бы понять. Если бы только Цукиеми не повернул в последний момент, как всегда. Что он тогда сказал? Ах, да…       — Тсс. Как только вопрос задан, даже молчание может стать ответом. Я не хочу отвечать на этот вопрос, но и слишком много лгать тоже не хочу.       Может, он боялся понимания больше всего.       .       Он не знает, сколько проходит дней, месяцев или лет, пока он остается на дне Лунного Моря. Когда в груди перестает болеть, он снова позволяет земным законам физики перестать влиять на себя и поднимается наверх. Ничего не изменилось в Лунном Море, как никогда ничего не менялось в его жизни. Все изменения, которые, как ему казалось, с ним происходили — были всего лишь фикцией фальшивой Луны, поверившей, что она настоящая.       Выйдя на берег, Цукиеми наклоняется и зачерпывает в ладонь серебряный песок. Среди маленьких песчинок, похожих на звездную пыль — несбывшиеся пророчества. Он касается их, и они оживают. Появляются краски, движение и звук. Он может войти в них и «прожить» происходящее в них, будто оно настоящее. Он уже делал так раньше.       Ведь все создания хотят, чтобы их создатель любил их.       Сейчас он смотрит на них и ничего не чувствует.       Остатки безмятежности, пойманные на дне среди песка и рыбок, цепляются за него. Внутри спокойно. Он одевается и выходит в иллюзорное царство снов, которое построил. Интересно посмотреть, к чему оно пришло за время его отсутствия.       

***

      Так что же тогда сказала Ойцуки? Она сказала «спасибо».       Это очень короткое и простое слово. Могло ли оно иметь потенциальную силу, сравнимую с цунами?       Взгляд Ойцуки заставлял что-то ползать под его кожей. Ощущение уязвимости, которое он забыл или даже никогда не знал. А под уязвимостью скрывались растерянность и непонимание.       — Спасибо. Это путешествие помогло мне очень многое осознать, — произнесла вслух эта девочка, слишком слабая, чтобы взять у судьбы то, что хочет, но достаточно смелая, чтобы попытаться. Цукиеми совсем не удивился, что его второе «я» захотела ей помочь. Он никогда не получал подарков судьбы, но это не значит, что он не мог помочь получить их кому-то еще. В конце концов, он Бог Лжи, обманывать — это его ремесло.       Она выросла, смотрела прямо и уверенно, сама все поняла, сама сбросила с себя заблуждения, что привели ее в Царство Лжи.       — Я всегда осознавала, что не могу прыгнуть выше головы. Как бы я ни пыталась стать богиней, я родилась обычным духом. Я — это просто я. Но в своем стремлении я забыла, что моим первоначальным желанием всегда было помогать людям и таким же духам, как я. А для этого не нужно быть божеством. Меня тоже достаточно.       Она выглядела грустной. Она выглядела счастливой. Она выглядела и тем, и другим — двойственно, как свойственно всем людям и богам. Боги на самом деле меньше, чем они о себе думают. А потом она засмеялась и хлопнула в ладоши:       — Так что еще раз — спасибо. Я благодарна, что встретила тебя.       Цукиеми думал, что ему грустно. Цукиеми думал, что он счастлив. Сила этих эмоций была такова, что могла разбить его вдребезги. Двойственно. Именно так, как свойственно и людям, и богам.       Никто никогда в жизни не благодарил его ни за что.