Искры

      Фома говорит ему: «терпи». Разумеется, не тем брезгливо-ледяным тоном, с которым он обычно приказывает очередному узнику своего подвала заткнуться, пока из него выбивают нужную информацию. Пашу же Фома мягко просит: потерпи, мой хороший, постарайся для меня — и для себя самого, конечно же. И Паша терпит, не переставая дрожать, постанывать и тонко скулить. Его пальцы дрожат, когда Фома снова разрешает ему обхватить большим и указательным мокрую головку и провести по ней вверх и вниз, но только три раза, потом надо заставить себя убрать руку, а не сжать каменно-твердый член в кулаке и, ослушавшись, довести себя до оргазма парой размашистых движений. Еще сильнее, чем Паша хочет кончить сам, он мечтает зажать Фому между собой и кроватью, удобно вписаться между его сильных ног, положить голову ему на бедро и втянуть в рот его крепкий член, сразу до половины, чтобы подразнить его несколькими мазками языка по стволу, а потом прекратить любое движение, расслабить челюсть и так лежать, ощущая напряженную плоть, натягивающую щеку изнутри, и то, как Фома будет мелко вздрагивать и стонать, когда Паша изволит время от времени посасывать член, не позволяя ему терять твердость, обводить кончиком языка под головкой и тыкаться в маленькое отверстие на ней, собирая предэякулят, пока Фома не сможет больше ничего, только истекать смазкой в Пашин рот, полностью сдаваясь его милости. А Паша позволит ему кончить, излиться себе на язык, далеко не сразу, чтобы бедро Фомы сначала стало скользко-липким от вытекающей из уголков Пашиных губ слюны, а его член дергался даже на самое слабое прикосновение. Может быть, Паша даже дотянется до смазки, чтобы уткнуться пальцем в мышцы входа и осторожно их раздвинуть, толкнуться совсем не глубоко, ровно настолько, чтобы нащупать простату и вжать ее в переднюю стенку, вырывая из Фомы очередной стон, и массировать ее, пока Фому не перетрясет всего, и он не выплеснется Паше в рот со слабым всхлипом от облегчения и наконец наступившей разрядки. Однако это всё мечты, в которые Паша с радостью проваливается, отвлекаясь от того, что с ним делает Фома: точнее, чего не делает — не трогает сам и не позволяет Паше кончить, контролируя каждое его движение. Под его внимательным взглядом Паша послушно гладит себя по мокрому животу, ведет пальцами вдоль паховой складки и мягко взвешивает в ладони тяжелую мошонку. Фома просит осторожно нащупать местечко под ней и надавить там большим пальцем, стимулируя простату снаружи. У Паши по щеке стекает одинокая маленькая слезинка — от того, насколько же ему сейчас хорошо и плохо одновременно. Фома улыбается этой слезинке, частой гостье в те моменты, когда Паша находится на самой грани. Он никогда не плакал ни во время, ни после секса — но все это было до Фомы, с которым можно быть каким угодно: самым сильным, упорным и настойчивым — а еще маленьким, слабым, подчиняющимся каждому слову и абсолютно ничего не решающим. Фома любит его любым, и даже плачущий Паша не становится в его глазах каким-то неправильным, недостаточно мужественным. Фома не устает раз за разом убеждать его, что выражать свои эмоции не стыдно и не страшно. И наблюдает теперь, как крошечная слезинка проделывает свой путь от нижнего века до подбородка и срывается с него Паше на предплечье, от чего он вздрагивает, и член у него выталкивает еще немного естественной смазки. Паша одними глазами умоляет: «пожалуйста», но Фома беспощаден в своем намерении довести дело до конца в прежнем темпе, пусть у него самого твердый член клонится вниз от собственной тяжести, не прижимаясь к животу, но себя Фома не касается никак, ему достаточно видеть Пашу, контролировать его удовольствие: вернее даже следить за тем, как под его чутким руководством Паша удерживает себя на самом краю, открывая некоторые новые грани своего тела. Фома не позволил ему кончить уже трижды, и если первый раз Паша перенес с долей достоинства — насколько это возможно, сидя полностью обнаженным и дрожа от возбуждения, то на третий он громко и судорожно ахнул, когда Фома выговорил «стоп», и едва смог отнять перемазанные лубрикантом и предэякулятом пальцы от дернувшегося члена за миг до оргазма. Фоме стоит всего на свете, чтобы сдержаться самому, а не закончить все это и уложить Пашу на постель, притереться к нему, вжимаясь в него бедрами, и жадно поцеловать, забраться в рот языком, чтобы Паша стонал от такого напора, а потом сорвался на высокие ноты, когда Фома протолкнул бы руку между их телами и сжал оба ствола, заставил бы Пашу кончить одновременно с ним, смешав в ладони их семя. Можно и так, но Фома всегда был максималистом, поэтому сейчас он намерен продолжать, чтобы Паша продержался еще немного, пока необходимость терпеть, обрывая собственный оргазм по велению Фомы, не станет невыносимой, и он не попросит сжалиться над ним, отпустить, — и после этого Фома попросит его потерпеть совсем чуточку, самую малость, чтобы в тот миг, когда Фома разрешит сжать себя немного сильнее, Паша едва бы смог застонать, ощущая, как его стоящий до боли член выплескивает ему на пальцы сперму еще и еще, до последней капли, и долго не будет обмякать после, когда Паша уже будет лежать на коленях у Фомы, подставляя повлажневшие щеки под поцелуи. fin.