Искры

      По-настоящему мокрые сны у Фомы случались раз пять за всю жизнь, гораздо чаще он просто просыпается возбужденным, но не более того. В отличие от Паши, которому если уж снится что-то весьма жаркое, то проснется он уже по факту случившегося во сне оргазма и во влажном, испачканном спермой белье. Но этой ночью что-то неуловимо меняется, и Паша открывает глаза от собственного стона, раскатисто-низкого и жалобного, и раньше, чем успевает подумать, отчаянно дергает бедрами, пытаясь нагнать ускользнувшее удовольствие. В привидевшемся сне Фома вылизывал его, не отрываясь ни на секунду, пока Паша беспомощно вжимался пахом в кровать, затыкая себе рот краем подушки, искусанной и в нитях слюны. Фоме нравились его стоны, ему хотелось слышать Пашу — который все еще стеснялся звуков собственного голоса, особенно когда ему было очень хорошо, и все эти смущающие ноты он предпочитал глушить, прихватывая пальцы: свои или Фомы, или же жертвуя постельным бельем. Нити нежнейшей шелковой наволочки отчетливо затрещали под его зубами, когда чуть отстранившийся Фома горячо выдохнул ему между ягодиц, прямо на припухший вход в Пашино тело, и пробормотал, какой он здесь разлизанный и мягкий, так славно подающийся прямо на язык, и Паша проскулил что-то неразборчивое, когда кончал, пропитывая семенем простыни под собой, — но только во сне. В реальности его твердый член оттягивает трусы, уже немного мокрые от естественной смазки. В спальне довольно темно, шторы плотно задернуты, но Паше не на что смотреть, он кое-как переворачивается на бок и засовывает руку под одеяло, где ее тут же перехватывают.       — Пусти, мне надо, — хрипло просит Паша, но Фома не отпускает его, целует пальцы и прижимает их к Пашиному же животу, накрыв своей ладонью, и не позволяет спуститься ниже.       — Надо, конечно, — соглашается Фома, расцеловывая ему потное плечо и шею, по которой с затылка стекают соленые капли. Паша сейчас жаркий, влажный, с дрожащими бедрами, предвкушающий даже самое небольшое прикосновение, от которого кончит, но одна рука Фомы лежит у него на животе, вторую он подсунул под Пашу и обхватил его грудь, притянул к себе и даже придерживает его ноги своими. Паша словно лежит в живых кандалах и не может сделать с этим ровным счетом ничего — и не хочет, в первую очередь.       — Что тебе такое приснилось, расскажи, — бормочет Фома ему в ухо. Это не совсем просьба, и Паша стонет от осознания. Опять Фома за свое, проверяет, как сильно сможет смутить Пашу, заставив его проговаривать вслух все выплески подсознания. Поначалу Паша еще пытался возмущаться: сжимал губы, мотал головой, отказывался, считая, что все это стыдно и неправильно, но Фома отличался упорством, с которым сделал из деревянного Буратино в Пашином лице живого и более открытого мужчину, способного поделиться с партнером своими мыслями и фантазиями.       — Ты меня вылизывал, — выдает Паша, чуть задыхаясь, когда от одного воспоминания под ребрами становится жарко, а темное пятно на светлых боксерах ощутимо чуть увеличивается от выделившегося предэякулята.       — Здесь, на кровати? — уточняет Фома, чей язык весьма кстати трогает Пашу под ухом и ведет ниже, к челюсти. Паша угукает, дрожа, когда язык возвращается, чтобы самым кончиком найти крупную родинку внутри ушной раковины, а потом давится стоном, когда Фома спрашивает: — Ты лежал на спине? Зачем, ну зачем ему надо это знать?.. Ответ один: чтобы Паша говорил, а не утыкался молча лицом в подушку, подставляя задницу, и считал, что так и должно быть. Когда они только сошлись и стали пробовать что-то в горизонтальной плоскости, Фома довольно долго устраивал Пашу исключительно лицом к себе, не на боку и ни в коем случае не на животе, чтобы иметь возможность видеть его, считывая и изучая реакции. У Паши никогда в жизни такого не было, чтобы партнера интересовал он сам, а не желание поскорее получить удовольствие от его рук и разрядку. Фоме с ним пришлось нелегко: сколько раз Паша во время прелюдии или даже сильно позже неё, когда они оба, жаркие и стонущие, были на полпути к оргазму, вдруг понимал, что не может продолжать. Накатывало все то, что годами вкладывалось в Пашину голову: что это неправильно, что они с Фомой делают нечто постыдное, порицаемое, и Паша терялся в сжигающих близость мыслях, уходя в себя. Фома был с ним осторожен и бережен, безропотно останавливался, как только понимал, что Пашу снова накрыло, и подолгу держал его в своих руках, целовал мягко и негромко нашептывал, что все в порядке, и Паша молодец, ничего страшного не произошло. Фома вытирал ему слезы и позволял заснуть в объятиях, чтобы наутро не позволить Паше ни на секунду загнаться из-за случившегося или чувствовать себя виноватым; поначалу вместо завтрака Фома частенько сидел с ним где-нибудь на диване в уютной гостиной, укладывал Пашу головой на свои колени, гладил ласково по щекам, по лбу, сжимал его ладони в своих и такими важными и правильными словами убеждал — они со всем разберутся, всё будет хорошо, и не отпускал Пашу от себя, пока им обоим не нужно было выезжать в город: кому на службу, кому в один из офисов. Фома был готов бороться за него, даже когда сам Паша сомневался, что справится, сможет стать большим, чем отравляющие его мысли, однако настойчивость Фомы и его поистине безграничная любовь, не знающая сомнений, оказались сильнее. Паша мог сколько угодно вытаскивать его из разных передряг, как и сам Фома неизменно приходил ему на помощь по первому зову, но навести порядок в собственной голове без Фомы Паша никогда бы не смог, утонул бы в этой трясине, но Фома не побоялся окунуться вместе с ним, сначала вытащил на поверхность, позволяя сделать глубокий вдох и перестать захлебываться в своем страдающем подсознании, а потом помог добраться до берега, где Паша был в полной безопасности — потому что Фома его любил, и изменить это никто не мог. Поэтому сейчас Паша сильнее сжимает его пальцы и тихонько выговаривает, что лежал на животе: этого достаточно, чтобы низ его вышеупомянутого живота теперь свело под пупком от усилившегося возбуждения, а Фома довольно улыбнулся ему в шею. Он ведет носом выше, к Пашиному колкому затылку, потирается лицом и вдруг проводит языком по коротеньким волоскам: Паша только вчера постригся, и от прохладной слюны на коже дрожит весь, сильнее мокнет, ощущая потирающую нежную головку ткань трусов.       — Как я тебя вылизывал? — спрашивает Фома. — Вот так? — он легонько мажет у самой линии роста волос кончиком языка. — Или так? — вжимает настойчиво язык в кожу, как и толкался им между Пашиных ягодиц. Паша тоненько всхлипывает, в паху у него все до боли напряженное, поджимающееся, каждое слово и прикосновение Фомы словно отдается напрямую в центр удовольствия, и Паша старается сказать хоть что-то, но срывается на неконтролируемый стон, стоит его члену дернуться от одних только мыслей, как Фома пробовал протолкнуть в него свернутый трубочкой язык, и мышцы входа податливо позволили это сделать: не во сне, недавно совсем, пару ночей назад, и Паша кончил едва ли не до звезд перед глазами. Воспоминание об этом не менее интенсивное и яркое, и заставляет Пашу задрожать в осторожно придерживающих его руках Фомы, выгнуться и ощутить, как вниз по позвоночнику будто прокатывается плотный шарик жидкого пламени, заставляющий всё сжаться, стиснуться до боли, чтобы выплеснуться следом, окончательно добивая безвинно пострадавшее белье; капли семени могли бы стекать вниз по стволу, но член надежно облеплен мокрыми трусами. Пашины глаза уже достаточно привыкли к полумраку вокруг, чтобы он мог стыдливо покраснеть, опустив взгляд, — и слабо застонать, осознав, что Фома его даже не коснулся. И сам Паша никак до себя не дотронулся, кончив от одних только мыслей, шепота Фомы и его поцелуев — и языка. Разумеется, его языка. fin.