Искры

      Паше кажется, что он до конца жизни будет проклинать самого себя за то, что согласился тогда помочь Маркину решить вопрос с откровенными фотографиями его дочери и связанным с этим шантажом. Потому что Паша понимал — своими силами не справится, масштаб был совершенно другим, не уровня местечковых разборок, — и втянул в это Фому, который, конечно, всё порешал, но бизнесмен Кургузов оказался злопамятной тварью и решил отомстить. Его изначальный план определенно предполагал не вредить Фоме напрямую, но действовать через окружение, и мишенью вполне логично выбрали Пашу, которого и рассчитывали похитить в тот день, но, как на беду, Фома был вместе с ним — а охраны не было. Потому что они выбрались на озеро, не на рыбалку даже, просто погуляли по лесным дорожкам вдоль воды, посидели на причале, наслаждаясь этим одиночеством вдвоем, и поехали домой — из-за сумасшедшей занятости обоих ни на что большее надеяться пока не приходилось. И чуть дальше выезда из леса, на пустынной трассе их подрезали три тяжелые машины, грамотно зажали и заставили съехать на обочину. Кургузов там тоже был, лично решил проконтролировать процесс, и Фома, едва увидев его, бросил Паше «останься в машине». Паша, естественно, с этим согласен не был, но отреагировать вовремя не успел: Фома выговорил «прости меня», и свет перед Пашиными глазами погас. Дальнейшую последовательность событий Паша восстановил потом по видеорегистраторам, коих было два: Фома вырубил его, положил на колени брелок-ключ и вышел из машины, захлопнув дверь и заблокировав Пашу в салоне — обезопасив его таким образом. Пашин лендровер внешне был непримечательным, непрофессионал никогда бы не сказал, что машина бронирована по высшему разряду и вполне выдержала бы открытый по ней огонь, даже если охрана Кургузова разрядила бы в нее все имеющиеся обоймы. Но Паша с Фомой были в заведомо проигрышном положении, бежать было некуда, ждать помощи — не от кого. Кургузов нашел бы способ выкурить их из машины, возможно даже в буквальном смысле, и они оба пострадали бы. Но Фома сразу предложил самого себя в обмен на Пашу: в конце концов мент Семёнов меньше интересовал Кургузова, чем сам Фома, и такой вариант его устроил. Двое «быков» скрутили Фому, засунули в багажник и вся кавалерия уехала, взметнув дорожную пыль. Паша пришел в себя немногим позже, не сразу осознав, что произошло — а когда понял, не закричал только потому, что Фоме нужна была его помощь, а не истерика. Самому Паше тоже потребовалась подмога в Васином лице, чтобы как можно скорее получить записи с дорожных камер и узнать, куда отвезли Фому. Кургузов попытался запутать следы, две его машины уехали обратно в Тверь, а третью он сменил по дороге, но Паша вместе с Тучковым не зря ели свой хлеб и выяснили, что Фому держали в доме неподалеку от Выборга, оформленном на одну из фирм, чьим настоящим владельцем через длинную цепочку подставных лиц был не кто иной, как Реваз. Паша рванул туда вместе с Толей и его ребятами, попутно вспоминая тот день, когда Фому тоже похитили и едва не разобрали на органы, но тогда он хотя бы был в отключке большую часть времени. В этот раз Паша понимал, что каждая секунда промедления может стоить Фоме если не жизни, то тяжелых травм, Кургузов явно не был намерен милосердно пустить ему пулю в лоб. Однако Фоме повезло — его, к счастью, не успели серьезно покалечить, пусть и били жестко: в подвале того дома Фома не мог даже ровно сидеть, висел на скрученных за спинкой стула руках, но отреагировал на звук шагов, поднял голову и хрипнул «Паша» — одновременно с коротеньким словом изо рта по подбородку у Фомы потекло алым. Паша на миг испугался, что это внутреннее повреждение, но нет, кровь шла из прокушенного языка; так сильно Фома старался не кричать от боли, когда его избивали. Паша безумно боялся, что он на самом деле пострадал сильнее, чем выглядел: и физически, и морально, но обошлось, у него не было ни одного перелома или кровоточащего органа, несколько трещин в ребрах и лицевых костях, и множество синяков и рассечений — врачам пришлось зашивать ему не только лицо и голову, но и язык, рана была очень неприятной. Но Фома был жив, несмотря ни на что, и в ясном сознании, отказался оставаться даже в своей личной клинике, поэтому Паша забрал его домой — где в подвале был еще один непрошеный гость. Кургузову повезло больше, он погиб на месте, однако там, под Выборгом, был еще и Реваз собственной персоной: решил чужими руками свести свои счеты с Фомой и приехал посмотреть на издевательства. Нашел его Толя и не стал убивать, не сомневаясь, что Фома захочет с ним пообщаться, так сказать, лично, и приволок Реваза в подвал. Паша знал об этом, но никак не вспоминал первые четыре дня, сутками сидел с Фомой, наплевав на службу и едва не захлебываясь от вины, пусть сам Фома, весь в швах и синяках, измученный, не уставал повторять «ты ни в чем не виноват», и ему было трудно говорить из-за отекшего языка, но заставить его замолчать никому не было бы под силу. На пятый день, ближе к вечеру Фома задремал на коленях у Паши, бережно поглаживающего его по островкам неповрежденной кожи и не переставшего грызть себя за то, что так подставил родного своего человека. В этот момент внутри у Паши поднялось нечто темное и страшное, заставившее его спуститься в подвал, где Реваз на коленях умолял: «ты же нормальный мент», «я заплачу любую сумму, какую назовешь» и «я помогу тебе сбежать, Фома никогда тебя не найдет», и после этих его слов Паша сорвался: бил, бил и бил, кулаками и ногами, превращая живого человека перед собой в окровавленное месиво, не стонущее даже. Потому что из-за этой трусливой мрази чуть не погиб Фома, и Паша избивал Реваза, желая втоптать его в бетонный пол, и наконец-то кричал, срывая голос, пока на очередном ударе не попал случайно в стену, а не в изуродованное тело. После этого мир вокруг приобретает четкость, сбрасывая багряную яростную пелену, и Паша снова начинает осознавать себя: сбитые суставы его пальцев горят огнем, мышцы ноют, и Паша ощущает на себе взгляд, заставляющий его медленно обернуться. Фома стоит, облокотившись на стену у двери, обхватив ребра рукой, и нет никаких сомнений, что здесь он пробыл уже не одну минуту.       — Зачем ты поднялся? — хрипло спрашивает Паша, выравнивая дыхание.       — Проснулся, а тебя рядом нет, — Фома говорит немного невнятно из-за заживающего пока еще языка. — Ежов сказал, где ты. И с кем. Пульс есть? — Фома взглядом указывает в сторону неподвижного тела, у которого с трудом угадываются человеческие черты. Паша двигается, словно на шарнирах, наклоняется неловко и прижимает пальцы к чужой шее, еще больше измазываясь в крови. Пульс был, очень слабый, но был.       — Живой вроде, — Паша не договаривает «а жаль», но Фома слабо кивает, понимая это и без слов.       — Оставь его тогда, Толя разберется. А тебе умыться надо, — Фома кивает в угол, где стратегически воткнута раковина, нормальная такая, промышленная, чтобы было удобно мыть не только руки, но и всевозможные предметы, использованные во время допроса. Но у Паши были только его кулаки. Разбитые костяшки горят, когда Паша подставляет руки под холодную воду, мелкие ранки потом щиплет от антисептика из огромной банки с дозатором. Лицо у Паши в кровавых брызгах, как и одежда, и он тщательно умывается, прежде чем раздеться прямо здесь, в подвале, и сбросить шмотки в таз, чтобы залить их высокопроцентной перекисью из большой канистры. Перекись шипит и пенится, и Паша поднимает глаза, чтобы увидеть свое отражение на хромированном боку раковины, и на него почему-то накатывает такой яркий ужас и страх потери, что Паша заходится криком. И просыпается. Он не знает, почему кричит, это ведь не кошмар: Реваз мертв, Фома жив и бормочет сейчас ласково, чуть зажевывая согласные:       — Тише, тише маленький, — пока Паша промаргивается, тяжело дыша. — Я с тобой, все хорошо. Не всё, конечно, совсем нет, но Паше становится чуть-чуть легче, и он очень осторожно ложится поближе к Фоме, утыкается лбом в его ключицу и сдавленно выдыхает, когда Фома бережно сжимает его пальцы, старательно избегая касаться заживающих ссадин и ранок на них. Еще не вечер даже, середина дня, около часа назад Паша лежал вместе с Фомой, убаюкивал его — у Фомы снова начались проблемы со сном и чрезмерно повысившейся тревожностью, из-за чего врач изменил схему его лечения, добавив новые препараты. С полноценным ночным отдыхом у Фомы все непросто теперь, и он старается хотя бы подремать в течение дня, а Паша устраивается с ним, нашептывает что-нибудь ласковое, гладит по коже, минуя синяки, и знает, что с его близостью Фоме становится полегче. Но самому Паше спать днем совершенно противопоказано, иначе всякая дичь снится ему с утроенной силой, однако иногда он нечаянно убаюкивает самого себя вместе с Фомой, а его подсознание продолжает перемалывать всё случившееся. Отвлечься Паше особо не на что: он в отпуске, даже не за свой счет, но вполне себе оплачиваемом, и это было неожиданно — он пришел тогда к начальству и сказал, что «по семейным обстоятельствам» некоторое время не будет появляться на службе. Паше в тот момент было плевать, что ему скажут — даже если велели бы писать заявление по собственному, он написал бы и сдал удостоверение и ствол. Но Маркин, как и всегда, оказался мудрее и сказал писать бумажку не на увольнение, а на отпуск, Паша все-таки остается ценным и результативным сотрудником, несмотря на все свои «обстоятельства». И он искренне рад, что ему есть куда возвращаться, однако Фома сейчас нуждается в нем куда сильнее, чем жители города — в защите от разгула преступников. Пашу с Фомой словно отбрасывает на несколько лет назад, в ледяной февраль, перешедший в весну, наполненную необходимостью превозмогать многое. Тогда они только притирались, учились жить вместе, и это тоже было трудно, но теперь они целиком и полностью есть друг у друга, без всяких «но», без недомолвок, и остаются только последствия беды, пришедшей извне. Похищение и побои не могут пройти бесследно, и Паше больно видеть, как тяжело Фома справляется со всем навалившимся, но он удивительнейшим образом не теряет присутствие духа, не уставая напоминать Паше, что откаты — тоже часть пути. Паша, однако, всю эту философию, откровенно говоря, вертел: Фома едва не погиб из-за давнишней Пашиной просьбы — вернее, просьбы Маркина, но есть ли теперь разница, кто именно и кого просил, Фоме это никак не поможет восстановить душевное равновесие, а Пашу не убережет от теоретической возможности сесть, потому что расследование кровавой бойни и пожара в доме Реваза все еще идет. Толя, конечно, хорошо подчистил следы: в том доме не осталось никаких гильз, тело Кургузова, как и трупы его охранников, так и не нашли, а нескольких его телохранителей, уехавших тогда в Тверь и способных пролить свет на все случившиеся события, расстрелял неизвестный киллер. Местоположение криминального авторитета Реваза также не смогли установить — и не смогут никогда, его могилу не найдут. Нет никаких свидетельств, что Фома имеет к этому хоть какое-то отношение, как бы Арсеньев ни пыжился, а к Паше УСБ не лезет исключительно благодаря Васе, умудряющемуся еще и держать на коротком поводке Максимова — не иначе, как шантажом, но Паша не хочет знать. Не трогают его, не вредят Фоме, который уже две недели сидит затворником в собственном доме, медленно восстанавливаясь, а значит, все более-менее встает на свои места. Паша сейчас тихонько бормочет «прости», зная, что разбудил Фому своим криком, но он только головой качает и говорит, что уже не спал — и это тоже паршиво, ему было нехорошо прошлой ночью, и он почти не отдохнул, а его усталость Паша ощущает кожей.       — Хочешь, ванну наберу? — предлагает Паша, этот способ расслабиться безотказно действует на каждом из них. — Полежим с тобой, погреемся немножко. Это еще один плюс горячей ванны, учитывая количество синяков у Фомы: все, как и рекомендуют доктора — первые один-два дня прикладывать холод, а потом применять тепло, чтобы ускорить рассасывание гематом, поэтому горячие гелевые компрессы становятся временными гостями в их спальне, но и возможность забраться в жаркую воду тоже очень славно помогает. Фома соглашается — еще бы он не, полежать вместе с Пашей он не откажется нигде и никогда, особенно в ванне, здоровенной просто, еще больше их огромной душевой кабины. Фома выбирал ее сам, хотя в то время, когда они только переехали в этот дом, последнее, о чем они оба думали — так это о совместном купании, других проблем было по горло. Зато теперь Паша предвкушает грядущее удовольствие, которое можно будет разделить с Фомой: они оба нуждаются в близости друг друга, желательно в отрыве от постели, которая связана не только с приятными воспоминаниями, но и с дурными снами. Из двух кранов бежит вода, Паша расстилает на дне ванны широкое толстое полотенце, словно собирается помыть кота, но исстрадавшемуся телу Фому явно будет приятнее оказаться на мягкой плотной ткани, чем сидеть или лежать на твердом. Паша, подумав, добавляет и пену: Фоме очень не нравится смотреть на самого себя, покрытого постепенно бледнеющими синяками — эдакий боевой раскрас, который беспокоит его растревоженную психику, продолжающую остро помнить каждый момент избиения, и это, к несчастью, недостаточно заглушается таблетками, а от остальной терапии Фома упорно отказывается, поэтому и ему, и Паше остается ждать, когда он сам примирится со случившимся и снова сможет нормально спать. Разговаривать обо всем этом он тоже не хочет, и Паша не заставляет, чтобы случайно не спровоцировать срыв, просто находится рядом и заботится, как может. Сейчас он возвращается в спальню, позволяя Фоме схватиться за себя, чтобы осторожно сползти с кровати и дойти до ванной, где приятно тепло, но не душно, благодаря хитровыдуманной системе вентиляции; наполненная ванна пенится — Паша чуть вздрагивает, вспоминая свой сон, но отгоняет воспоминание подальше, помогая Фоме раздеться, чтобы он не тревожил ребра наклонами, и забраться в ванну: она у них со специальной двухдверной системой, чтобы не приходилось заниматься акробатикой и задирать ноги до ушей, перелезая через борт с риском падения. Фома говорит «спасибо, Паш», когда устраивается на полотенце, а Паша как раз находится в процессе снятия с себя футболки — и замирает, не стащив ее через голову, когда ощущает руку Фомы у себя на бедре, его пальцы скользят вверх, останавливаются у края белья, и на остатках адреналина после дурного сна Паша чувствует подкатывающее возбуждение.       — Нет, Лёх, — Паша выпутывается из футболки и сжимает Лешины пальцы, ненавязчиво попытавшиеся забраться повыше. У Фомы так не часто, но бывает, ему надо и всё тут, причем обычно он желает не испытать собственный оргазм — хотя и это тоже, — но приласкать Пашу, иметь возможность наблюдать, как ему хорошо. Разумеется, ничего из случившегося не превращает их в монахов, но Паша не может не относиться к Фоме гораздо бережнее обычного: в нем говорит вина, и голос ее нескоро затихнет, но дело не только в ней. У них есть договоренность: никаких хоть сколько-нибудь активных постельных утех, пока у Фомы с большего не пройдут синяки, и не наладится сон, даже если он просит почти жалобно, зная, как Паша на него такого реагирует. А самого Фому как раз сон и взбудоражил — тот, что привиделся Паше, это воспоминание у них общее, но для Паши это все-таки кошмар, а Фому он откровенно возбуждает. Еще Паша знает, что он сам — такой, переступивший свои принципы, оказавшийся на темной стороне, пусть и на полшага, заводит Фому еще сильнее, несмотря на все принимаемые им таблетки. Врач объяснял им обоим, какие побочные эффекты стоит ожидать, но по факту ни одни препараты не гасили Фоме либидо до печальных полшестого, и нынешние исключением не стали, и пусть Фома себя, как и всегда, контролирует — не бросаться же ему на Пашу с членом наголо, право слово, — но желать близости от этого меньше не начинает. У них все-таки была более чем регулярная половая жизнь, даже если не всегда хватало времен побольше побыть в постели, доставляя друг другу удовольствие, но Фома не гнушался притиснуть Пашу к стене у себя в кабаке, если у них получалось встретиться и пообедать вместе, жадно поцеловать и расстегнуть на нем джинсы, чтобы забраться ладонью под них и белье. Или Паша с утра пораньше вписывался между ног Фомы, разбирался с мешающей пижамой и с наслаждением забирал в рот член — вместо завтрака, так сказать. А теперь у них очередной вынужденный целибат, который первую неделю никого не беспокоил, потому что у Фомы болело примерно всё, но синяки у него не только быстро формировались, но и имели свойство проходить чуть быстрее, чем у обычных людей. Плюсом два дня назад у него рассосались последние швы на языке, что, естественно, пока еще никак не повлияло на Пашину линию поведения: Фому он целует исключительно в лоб или щеку, максимум — в уголок губ, не больше и не глубже, но даже под наносным слоем вины Паша тоже хочет — с каким наслаждением он бы сейчас торопливо подготовился, потом забрался в воду и устроил колени по обе стороны от ног Фомы, и опустился бы на его член. Однако все Пашины принципы протестуют против подобного совершенно справедливо, поэтому трусы он снимает, но только для того, чтобы попросить Фому:       — Чуть-чуть вперед подвинься, — и забраться в ванну так, чтобы Фома мог лечь спиной ему на грудь — что он и делает: потирается затылком, устраиваясь удобнее, лицо и голову старательно держит над водой, избегая намокания самых неприятных рассечений, с которых пока еще не сняли швы, но Паша и набирал ванну так, чтобы уровень воды доходил им обоим до грудины, не выше, просто Фома сам себе водолаз и частенько предпочитает лежать в воде едва ли не по шею, наплевав на некоторую опасность такого мероприятия. Поэтому, пока он не совсем здоров, Паша контролирует все, что может, — но вот повлиять на то, что у него скапливается приятное напряжение внизу живота от тепла, близости — и, разумеется, от того, как Фома едва ерзает, притирая собой Пашин член к его же животу. Сам Фома довольно заметно возбужден и слабо постанывает, когда Паша сжимает ладонь на его животе: первоначальной целью было прижать Фому поближе к себе, мягко заставить его прекратить елозить, но Паша натыкается на его твердый член, видеть который не может из-за облачков пены, и понимает, что Фома все-таки добьется своего.       — Вот так тогда, хорошо? — это больше утверждение, а не вопрос, и Фома это знает, поэтому кивает и поворачивает голову так, чтобы уткнуться губами Паше в шею, пока сам Паша ласкает его легонько, слабо прикасаясь, больше дразня, потому что за смазкой нужно вставать, чего Паша совсем не хочет делать, чтобы не терять это потрясающее ощущение как живого тепла Фомы, так и жара воды. Все движения Пашиной ладони медленные, томные, и в отсутствие лубриканта это могло бы быть весьма остро, но Паша очень бережен, массирует тихонько все чувствительные точки, иногда ощутимее надавливает пальцами, от чего Фома глуховато стонет, прихватывая Пашину кожу губами и зубами. После воздержания ему никогда не требуется много времени, чтобы дойти до пика, Фома не старается сдерживаться, и его тело более чувствительное, соскучившееся по ласке. Он вздрагивает под Пашиными руками, когда кончает, и Паша сжимает ладонь у него на головке, собирая семя, после чего приподнимается в ванне, чтобы дотянуться до низкой раковины возле — в этой комнате продумано абсолютно все, — но не успевает лечь обратно и снова позволить Фоме устроиться у себя на груди: он едва погружается обратно в воду, как Фома разворачивается к нему лицом, и Паша завороженно смотрит в его темные голодные глаза, манящие настолько, что сопротивляться Фоме Паша не хочет — и не может, однако пытается.       — Леш, нет, не надо тебе… — Паша ловит его за плечо, но Фома сбрасывает его руку.       — Ты из меня совсем инвалида-то не делай, — голос у Фомы спокойный, но где-то там, в глубине, прорывается наружу что-то нехорошее накопившееся, пусть Фома это очень хорошо скрывает, но Паша по прошествии времени чувствует теперь оттенки его настроения, поэтому говорит сейчас:       — Я за тебя, дурака, переживаю, — и эта короткая фраза словно приглушает все то, что пылает у Фомы внутри. На дурака он не обижается, это Пашина присказка, но взгляд у него смягчается, он мягко забирает в свою ладонь Пашины чуть сморщившиеся от воды пальцы и прижимает их к губам, покрывая небольшими поцелуями нежную кожу там, где совсем недавно были многочисленные ранки: раньше они у Паши постоянно расходились бы и кровоточили, потому что он редко когда обрабатывал свои повреждения, но это было до Фомы, который, несмотря на свое самочувствие, следил, чтобы Паша смазывал пальцы бельгийской мазью с непроизносимым названием и сомнительным запахом, но разные порезы и рассечения она заживляла превосходно. Поэтому Пашины руки и выглядят сейчас неплохо, а не лапками подранка, и от контакта с водой не болят — поэтому-то Паша и может лежать в ванне, не страдая от жжения в ссаженных костяшках. Жжет у него где-то за ребрами, но не от боли, а от сложного чувства, нежность пополам с беспокойством, однако Фома просит, убеждает «я осторожно», говорит традиционное выученное «мы остановимся, если что», и Паша сдается. Их ванна эргономична со всех сторон, обустроена для всевозможных жизненных ситуаций, в том числе имеет небольшую откидывающуюся скамеечку, чтобы в ней можно было сидеть. Паша и устраивается на ней, с некоторым удивлением обнаруживая собственное сильное возбуждение — он так отвлекся на Фому, что про свой член и думать забыл, но об этом помнит Фома, который не ленится дотянуться до смазки: так как Паша сидит, весь мокрый и в пене, со стратегически торчащей из воды нужной частью тела, им не нужно переживать, что смазка смоется. Фома устраивается перед ним, удобно сложив ноги — еще один плюс большой ванны, нет необходимости сворачиваться в бублик, чтобы всем было комфортно, — и с удовольствием гладит Пашу сначала по ногам, щекочет ступни и пятки, от чего Паша едва не взвизгивает, он вообще-то боится щекотки, и Фома это знает, просто балуется, мягкий и расслабленный даже с блекнущими синяками и тонкими полосками повязок-бабочек на лице, глубоко залегшими бессонными тенями под глазами, но улыбающийся ласково, смешной с пеной на плечах и груди, прижимающийся поцелуем к Пашиному колену. Паша поглаживает его по шее и плечу — и стонет, легонько сжав руку на надплечье у Фомы, когда он наконец-то выдавливает себе смазку из небольшого флакона и сжимает ладонь у Паши на члене. Лубрикант смешивается с предэякулятом, Паша одной ладонью цепляется на край скамеечки, на которой сидит, а другой — старается не слишком сильно хвататься за Фому, который неосознанно подставляется под руку сам, пока ласкает Пашу, едва не задыхающегося от интенсивности ощущений: они много раз возились в душевой кабине, но это, как выясняется, сильно отличается от того, что Фома сейчас делает с ним в ванне. То есть, как будто бы ничего особенного, двигает ладонью вверх и вниз, потирает головку, размазывает вытекающую естественную смазку — Паша краснеет еще сильнее, когда видит, как она капает в воду возле Фомы, которого это нисколько не беспокоит: он облизывается широко, явно желая собрать все это безобразие языком, слизать с твердого члена, но решает не увлекаться пока, тем более, что Паша уже на грани: дрожит, стонет, толкается бедрами и выплескивается в ладонь Фоме, стоит ему потереть под нежной головкой чуть настойчивее. Фома целует Пашину руку, все еще лежащую у него на плече, и осторожно отодвигается, перебираясь все к той же раковине, чтобы смыть сперму, и Паша вяло наблюдает за ним, размышляя, что предложил полежать в ванне, чтобы Фома смог выдохнуть, прогреться хорошо и потом нормально поспать, но в итоге сам Паша готов устроиться на коврике и заснуть, так его разморило. Примерно здесь до него доходит, почему Фома так настоял на этой ласке: он ведь прекрасно знает, как на Пашу влияет оргазм, особенно после долгих напряженных дней, и сейчас довольно улыбается, видя, что его план сработал. Он сам разбирается со сливной заглушкой, чтобы вода и пена начали уходить в сток, и тянется за душем, чтобы смыть с них обоих пену и некоторые телесные жидкости, неминуемо оказавшиеся в воде. Паша сползает со скамеечки обратно в ванну, поближе к Фоме, пусть тот и бормочет «сиди-сиди, мой хороший», но Паше хочется к нему, как и всегда после близости, когда все мысли становятся более плавными, уходит тревога — не навсегда, к сожалению, но даже небольшая передышка ценна. Фома обнимает его одной рукой, целует в висок, и это Паша теперь прижимается головой к его груди и прикрывает глаза, пока Фома осторожно поливает их двоих из душа. Внешний мир за пределами этой ванны не имеет никакого значения и словно бы на время перестает существовать: есть только Паша с Фомой, вдвоем, и это бережное тепло. fin.