Дневник айдола с пакетом

Настоящее время.2025 год. Я стою за кулисами, и воздух такой густой, что его можно резать ножом. Жара пустыни даже ночью не отпускает: кожа липкая, волосы под париком уже влажные, а сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть и убежать первым. Coachella. Самое большое выступление в нашей жизни. Сто тысяч человек перед главной сценой и ещё миллионы за экранами. Crazy Angels, мы и я. Я делаю глубокий вдох. Пахнет пылью, дым-машиной и чем-то сладким, наверное, чей-то ванильный вейп. В ушах мониторы шипят, техник что-то кричит на английском, и я ловлю себя на том, что шепчу про себя турецкую молитву, которую мама всегда говорила перед дальними поездками. — Шебнем, ты готова? — Ханыль кладёт ладонь мне на плечо. Её пальцы дрожат, хотя улыбка идеальная. Мы все дрожим. Это нормально. — Готова, — вру я и сама себе улыбаюсь. Готова ли? Никогда. Выход. Первый удар баса и земля под ногами вздрагивает так, что вибрирует в костях. Прожекторы бьют прямо в лицо: белый, розовый, ядовито-синий. Я щурюсь, но вижу их — море светящихся браслетов, телефонов, криков. «CRAZY ANGELS! CRAZY ANGELS!» и мой позывной: «SHEB-NEM! SHEB-NEM!» — прокатывается волной. У меня мурашки по всему телу. Мы начинаем с «Born to be star». Я в центре. Первый шаг — вперёд, второй — в сторону, бедро, плечо, волосы хлещут по лицу. Я чувствую, как Цуруги, справа от меня, делает точно такой же поворот на миллисекунду позже, чем надо, но это делает нас живыми. Ханыль слева подмигивает мне в движении, и я почти смеюсь прямо в микрофон — вовремя успеваю превратить это в улыбку для камеры. Звук такой громкий, что я слышу только себя и девочек в мониторах. Всё остальное — белый шум любви. Я вытягиваю высокую ноту в припеве, и толпа взрывается. В этот момент я действительно верю, что мы богини. Что мы можем всё. Переход в «You can teach me (critisize)». Танец становится жёстче, быстрее. Пот стекает по спине, костюм прилипает. Я делаю «волну» руками и вижу, как пятьдесят тысяч человек повторяют за мной. Это —наркотик. Это то, ради чего я отказалась от нормальной жизни. Я бросаю взгляд на Роа. Она сегодня особенно красивая: белый топ, длинные волосы развеваются, улыбка до ушей. Наша малышка. Она делает свой фирменный «сердечко» пальцами, и я вижу, как камера на кране ловит этот момент. А потом… что-то меняется. Сначала едва заметно. Роа на долю секунды запинается в шаге. Я думаю: устала. Мы все устали, репетировали до трёх ночи. Но потом вижу, как она моргает слишком часто. Рука, которая должна быть на бедре, повисает в воздухе. Её губы бледнеют прямо на глазах. Я продолжаю танцевать на автомате. Мозг кричит: «Шебнем, держи формацию!», а сердце уже падает куда-то вниз. — Роа? — шепчу я в микрофон, чтобы слышали только мы в мониторах. Она не отвечает. Глаза стекленеют. На последнем повороте её колени подгибаются. Я успеваю. Ловлю её за талию прежде, чем она рухнет на сцену. Музыка ещё гремит, но я уже не слышу ничего, кроме собственного пульса. Ханыль и Цуруги мгновенно закрывают нас своими телами — мы тренировались на случай обмороков, но это… это другое. Роа тяжёлая. Её голова падает мне на плечо, волосы липнут к моему лицу. Она не дышит. Или дышит — я не понимаю. — Медиков! — кричу я в микрофон, и голос рвётся. — Сейчас же! Толпа ещё думает, что это часть шоу. Кто-то даже аплодирует. А я стою на коленях посреди сцены, держу нашу малышку, и чувствую, как что-то холодное и абсолютно нечеловеческое скользит по позвоночнику. Это не просто обморок. Я чувствую это тем самым местом внутри, которое всегда предупреждало об опасности. Как тогда на фанмите, когда я вывела девочек за минуту до давки. Как тогда в аэропорту Сеула, когда поняла, что за нами следят. Только сейчас это сильнее. Гуще. Темнее. Это не усталость. Не обезвоживание. Не жара. Это кто-то… или что-то… смотрит на нас прямо сейчас. Из-за света прожекторов. Из толпы. Из ниоткуда. Роа внезапно вздрагивает в моих руках так сильно, что я чуть не роняю её. Её глаза открыты, но зрачки огромные, чёрные, как провалы. — Шебнем… — шепчет она еле слышно и голос не её. Слишком низкий. Слишком старый. — …она здесь. И теряет сознание. Медики бегут по сцене. Я всё ещё держу её за руку, пока они кладут её на носилки. Свет гаснет — кто-то умный в режиссуре наконец вырубил шоу. Толпа начинает кричать уже не от восторга. Я поднимаюсь на ноги и они не держат. Цуруги хватает меня за локоть. — Шебнем, дыши. — Я дышу, — шепчу я, но воздуха нет. В голове крутится только одна мысль: «Это началось». То, о чём я боялась даже думать. То, что пряталось в странных снах, в случайных тенях, в ощущениях, которые я списывала на усталость. Роа увозят. Я вижу, как врачи делают ей искусственное дыхание прямо на носилках. А я стою за кулисами, прижимаю к губам кулак, чтобы не закричать, и чувствую, как внутри меня что-то окончательно просыпается. Я сидела в больничной палате, уставившись на белую простыню, которая покрывала Роа. Её лицо было таким спокойным, будто она просто спала после долгой репетиции. Но мониторы пищали равномерно, напоминая, что это не сон. Кома. Врачи сказали, что её мозг активен, но тело отказывается просыпаться. «Возможно, стресс, возможно, что-то неврологическое», — бормотали они, но я знала лучше. Тот шепот на сцене, тот низкий голос, который не принадлежал ей: «Она здесь». Это было не просто недомогание. Это было вторжение. Ханыль стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на огни Индио — городок рядом с Коачеллой всё ещё гудел от фестиваля, будто ничего не случилось. Цуруги сидела на стуле напротив меня, вертя в руках бутылку воды, и её глаза были красными от слёз, которые она пыталась скрыть. Наш менеджер, мистер Ким, расхаживал по коридору снаружи, разговаривая по телефону с агентством. «Камбэк под угрозой, — слышала я его голос сквозь дверь. — Но девочки в шоке. Нам нужно время». Время. Как будто время могло что-то исправить. Я чувствовала это внутри — то самое предчувствие, которое всегда спасало нас на сцене. Оно шептало: «Это не конец. Это начало чего-то большего». Но большего чего? Демона? Проклятия? Я выросла в Турции, где бабушки рассказывали истории о джиннах и злых духах, но никогда не думала, что это коснётся меня. А теперь… Роа лежала здесь и её дыхание было слишком ровным, слишком механическим. — Мы не можем просто ждать, — прошептала я наконец, нарушая тишину. Мой голос эхом отразился от стен. — Врачи ничего не понимают. Ханыль повернулась ко мне, её глаза блестели в полумраке. — Тогда что? Ты думаешь… это то, о чём ты говорила? Я кивнула. С тех пор, как я стала айдолом, мой дар — это интуиция, которая граничила со сверхъестественным, становился сильнее. Я видела тени, слышала шёпоты, чувствовала опасность за углом. А на сцене, когда Роа упала, я ощутила присутствие. Что-то древнее, голодное. Оно смотрело на нас, как на добычу. Цуруги встала, её движения были резкими, как в наших танцах. — Ладно. Допустим, это мистика. Что мы делаем? Звоним экзорцисту? Храм Ким Юри — он мне снился четыре года назад, когда мы летели с группой в Париж. Старый буддийский храм на окраине, где монахи практикуют ритуалы изгнания духов. Ки Юри поведала мне, что мы избранные. С тех пор нас преследовали паранормальные явления. Это звучало как безумие, но что ещё нам оставалось? — Мы летим в Корею, — сказала я твёрдо. — Оставляем Роа здесь с лучшими врачами. Агентство организует охрану. А мы… мы найдём помощь в храме Ким Юри. Девочки уставились на меня. В их глазах мелькнул страх, но и решимость. Мы были Crazy Angels — мы пережили дебют, скандалы, бессонные ночи. Мы переживём и это. — А если ничего не выйдет? — тихо спросила Ханыль. — Если Роа не проснётся? Как нам это поможет, это же сказка? Я сглотнула ком в горле. Тяжесть решения давила на плечи, как невидимый рюкзак. Оставить нашу макнэ одну, в чужой стране, в коме… Это было как предательство. Но если мы останемся, то ничего не изменим. «Она здесь», — эхом отдавалось в голове. Кто «она»? Дух? Проклятие? Я чувствовала, что ответ в Корее, в корнях к-поп, где мифы смешиваются с реальностью. — Мы должны попробовать, — ответила я. — Для неё. Оппа Джимин вошёл в палату, его лицо было усталым. — Агентство согласилось. Частный джет через два часа. Но пресса уже в курсе — говорят, Роа «переутомилась». Мы держим это в тайне. Мы кивнули. Волнение смешалось со страхом, как перед первым выступлением. Мы собрали вещи молча, поцеловали Роа в лоб и ушли, обещая вернуться. В аэропорту нас ждал хаос: фанаты с плакатами «Get Well Soon, Roa!», вспышки камер. Но мы надели маски и прошли сквозь толпу, как призраки. Полёт был долгим. Я не спала — смотрела в иллюминатор на океан внизу и мысли кружились вихрем. Что если это моя вина? Мой дар привлёк это? Или это цена славы — когда ты на вершине, тени из прошлого тянутся за тобой? Минсу написал: «Буду ждать в Сеуле. Не бойся». Легко сказать. Мы приземлились в Инчхоне под утро. Сеул встретил нас серым рассветом и холодным ветром — декабрь 2025-го был unusually холодным, как шептали новости. Менеджер Джимин арендовал ван, и мы поехали прямо в храм Ки Юри, на северные холмы, подальше от небоскрёбов и неоновых огней. Дорога вилась через леса, где деревья стояли голыми, как скелеты. Атмосфера уже менялась: воздух стал тяжелее, пропитанный запахом сосен и чего-то древнего, как ладан. Храм Ким Юри появился внезапно. Старые деревянные ворота, покрытые мхом, с резными драконами по бокам. Во сне он выглядел иначе. Мы вышли из машины, и ветер зашелестел в листьях, будто приветствуя нас. Или предупреждая. Монахи в оранжевых рясах ждали. Агентство, видимо, позвонило заранее. Главный монах, пожилой мужчина с морщинистым лицом и спокойными глазами, поклонился. — Добро пожаловать, дети света, — сказал он на корейском. Его голос был низким, как гул барабана. — Я, мастер Чон. Вы ищете спасения от всепоглащающей тьмы. Мы переглянулись. Как он узнал? — Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мой акцент выдал меня, но он улыбнулся. — Тьма следует за теми, кто сияет ярко. Следуйте за мной. Мы вошли в храм. Внутри было тихо — только шелест ветра через открытые окна и потрескивание свечей. Зал был огромным: деревянный пол, алтарь с статуей Будды, окружённый цветами и благовониями. Свечи мерцали, отбрасывая длинные тени на стены, где висели свитки с древними символами. Атмосфера была густой, как сироп — смесь спокойствия и напряжения. Я почувствовала холодный поток воздуха, хотя окна были закрыты. Он скользнул по моей шее, как чьи-то пальцы. — Здесь мы готовимся к ритуалу, — объяснил мастер Чон. — Изгнание демона требует силы. Не только внешней, но и внутренней. Вы должны сформировать связь, как цепь. Один слабеет — все падают. Мы сели в круг на циновках. Стафф, — мистер Ким и два ассистента, стояли в стороне, но мастер жестом пригласил их присоединиться. — Все вы — команда. Демон питается разобщённостью. Он зажёг ещё свечи и воздух наполнился ароматом сандала. Мы закрыли глаза, как он велел и начали медитацию. «Дышите глубоко. Чувствуйте энергию друг друга». Я сосредоточилась на дыхании, но вместо спокойствия пришла волна эмоций. Страх — за Роа, лежащую за океаном. Волнение — от неизвестности. Тяжесть — от решения оставить её. Слёзы потекли по щекам и я услышала всхлип Ханыль. Вдруг воздух стал холоднее. Холодный поток обвил мою лодыжку, как змея. Я открыла глаза и увидела тени. Они плясали на стенах, не от свечей, а сами по себе. Длинные, извилистые, как пальцы. Раздался шепот — тихий, на грани слуха. «Она здесь… она здесь…» Тот же голос, что из Роа. Цуруги вздрогнула. — Вы слышите это? Мастер Чон кивнул, не открывая глаз. — Демон пробует вас. Он древний. Из эпохи Чосон, когда айдолы были шаманами, а музыка — вызовом духам. Ваша слава разбудила его. Он хочет тела. Хочет света. Мы сжали руки. Круг стал теплее — наша энергия текла, как река. Но шёпоты усилились. Тени сгустились в углу, формируя силуэт — женский, с длинными волосами. «Джули?» — мелькнуло в голове, но нет, это было старше. Древнее. Сверхъестественное присутствие давило на грудь, заставляя дышать чаще. — Не бойтесь, — сказал мастер. — Страх — его оружие. Вспомните, зачем вы здесь. Я вспомнила Роа — её смех на репетициях, её «сердечко» на сцене. Ханыль сжала мою руку сильнее. — Для неё, — прошептала она. Цуруги добавила: — И для нас. Мы — ангелы. Сумасшедшие, но сильные. Мистер Ким, обычно скептик, пробормотал: — Я верю. Ради девочек. Мы повторяли мантру, которую дал мастер: «Ом мани падме хум». Звуки эхом отражались и тени отступили. Но не полностью — они затаились, ждали. Мастер открыл глаза. — Это только начало. Ритуал изгнания требует жертвы, но не крови, а правды. Каждый из вас несёт тайну. Поделитесь ею в кругу. Это укрепит вас. Мы начали. Ханыль призналась в страхе провала: — Я всегда думала, что не достойна группы. Цуруги рассказала о детстве в Японии, где её дразнили за мечту стать айдолом. Мистер Ким вздохнул: — Я потерял семью из-за работы. Но вы — моя новая семья. Ассистенты поделились мелкими, но искренними секретами. Моя очередь. Я колебалась. — Мой дар — видеть будущее, чувствовать зло. Но глубже… Я боюсь, что моя слава уничтожит тех, кого люблю. Как с Роа. Слёзы хлынули, и круг обнял меня теплом. Шёпоты стихли. Мастер кивнул. — Теперь вы готовы. Демон в Роа — гвишин, дух мести. Он пришёл через вашу музыку, которая эхом отдаётся в мирах. Чтобы изгнать, нужно вернуться к корням. Завтра в полнолуние мы проведём ритуал. Но помните — он может ударить по слабому звену. Ночь мы провели в храме. Я лежала на футоне, слушая шелест ветра. Холодные потоки возвращались, касались лица, шептали имена: «Шебнем… Роа… Джули? Что это значит? Кто это?..» Я написала ему:

Приезжай в храм.

Нам нужна помощь.

***

Утро принесло ясность. Минсу приехал — его глаза были усталыми, но решительными. «Джули… она была одержима. Голоса. Может, тот же демон?» Мы добавили его в круг. Формирование команды завершилось: айдолы, стафф, бывший соперник. Внутренний настрой крепнул — страх превращался в силу, волнение в фокус. Мы репетировали ритуал: хоровое пение, удары в гонг, танец с веерами, имитирующий наши выступления. Мистика смешивалась с шоу-бизнесом — наши движения становились заклинаниями. Тени наблюдали, но мы не отступали. К вечеру, когда солнце садилось, мастер собрал нас у алтаря. — Демон почувствует вашу связь. Он попытается разорвать её. Держитесь. Мы кивнули. Тяжесть решения оставить Роа всё ещё давила, но теперь она была общей. Мы звонили в больницу — её состояние стабильное, но без изменений. «Скоро, малышка», — шептала я в телефон. Ветер зашелестел сильнее, свечи мигнули. Присутствие вернулось — древнее, как храм. Мы были готовы. Или думали, что готовы. Ритуал ждал, и с ним правда о том, кто «она» и почему она выбрала нас. Всё случилось за одну ночь. Я проснулась в гостевом домике при храме Ким Юри от вибрации телефона. Сначала подумала — будильник. Потом увичила количество уведомлений и поняла: это конец света. Твиттер, Weverse, Instagram, TikTok, Pann, TheQoo — везде одно и то же. #ShebNemDatingScandal #KimMinsuGirlfriend #CrazyAngelsDisband #ForeignIdolStealingOurOppas #BurnTheTurkishWitch Кто-то выложил фото. Не просто размытые папарацци-снимки, а чёткие, сделанные явно на профессиональную камеру: — Минсу провожает меня в аэропорт Инчхона, держит за руку под курткой. — Мы целуемся в машине у его дома (стекло было приоткрыто ровно на сантиметр, но этого хватило). — Я выхожу из его квартиры в его огромном худи и с его маской на лице. И самое убийственное — фото, где я сплю у него на плече в семейном доме, а его мама гладит меня по голове. Это было два дня назад. Кто-то стоял за окном. Хэштеги росли со скоростью лесного пожара. «Иностранка соблазнила нашего Минсу» «Она использует его для популярности» «Турчанка в к-попе? Серьёзно?» «Роа в коме, а эта ведьма целуется с парнями» Под моими последними селками были тысячи комментариев: «Go back to Turkey», «You don’t deserve Angels», «Fake leader». Я сидела на полу, прижав колени к груди, и не могла дышать. Телефон дрожал в руках. Каждое новое уведомление — удар ножом. Я знала, что такое хейт, но это было что-то другое. Это была настоящая охота на ведьм. Ханыль ворвалась в комнату без стука. — Шебнем! Выключи телефон! Сейчас же! — Уже поздно, — прошептала я. Голос был чужой, хриплый. Цуруги стояла в дверях, бледная. — Агентство в панике. Ваши акции упали на 12%. Crazy Angels обвиняют в «моральном разложении». Нам запретили выходить из храма, пока не придумают официальное заявление. Я открыла прямой эфир на Weverse — просто чтобы увидеть масштаб. 180 тысяч зрителей за минуту. В чате летали: Нетизен: «Объяснись, змея», «Ты предала нас», «Верни Минсу».

Я закрыла приложение и швырнула телефон в стену. Он не разбился, только треснул экран, как моё сердце. Минсу написал первым. Минсу: Шебнем, дыши. Я уже еду. Ни одному слову не верь. Минсу: Это я виноват. Я должен был быть осторожнее. Минсу: Пожалуйста, не исчезай. Я не ответила. Потому что знала: если отвечу, то станет ещё хуже. Нам обоим запретили любое общение в сети. Purple Entertainment уже выпустило заявление:

«Ким Минсу и Шебнем Гюмешчю — просто близкие друзья, коллеги, фото вырваны из контекста».

Весь день я провела в маленькой молельне, где не было интернета. Сидела перед статуей Гуань Инь и плакала беззвучно. Страх был физическим: я чувствовала, как тысячи глаз смотрят на меня с ненавистью. Я — лидер Crazy Angels. Я должна быть сильной. Но сейчас я была просто девушкой, которую весь мир решил уничтожить за то, что она полюбила. К вечеру начались угрозы смерти. Кто-то выложил адрес моей семьи в Стамбуле. Мама звонила в истерике: — «Доченька, что происходит?! У нас под домом журналисты!» Я выключила телефон совсем и, тогда пришёл он. Я услышала шаги за дверью молельни — тихие, знакомые. Дверь приоткрыла и в проёме появился Минсу в чёрной маске, в капюшоне, как преступник. Его глаза были красные. — Как ты прошёл охрану? — прошептала я. — Не важно, — он закрыл дверь на замок и только тогда снял маску. — Шебнем… Я отступила назад. Руки сами собой поднялись в защитном жесте. — Не подходи. Если нас увидят вместе… — Плевать, — он шагнул ко мне и обнял так крепко, что я задохнулась. — Пусть видят. Я больше не буду прятаться. Я попыталась вырваться: из принципа, из страха, из злости на весь мир. Но он не отпускал. — Ты не виновата, — шептал он мне в волосы. — Это я не уследил. Это я не защитил тебя. Прости меня. Я разрыдалась. Всё, что копилось весь день — страх, стыд, чувство вины, одиночество, — вырвалось наружу. Я била его в грудь кулаками, а он только крепче прижимал меня к себе. — Они ненавидят меня, Минсу… Они называют меня… Говорят, что я не имею права быть айдолом… Что я украла тебя… — Пусть говорят что угодно, — его голос дрожал от ярости. — Ты — мой человек. Моя Шебнем. И я не позволю им сломать тебя. Он отстранился ровно настолько, чтобы взять моё лицо в ладони. Пальцы были холодные, но глаза горели. — Послушай меня. Я сейчас выйду и сделаю официальное заявление. Скажу, что это я преследовал тебя, что это я влюбился первым, что это я… — Нет! — я зажала ему рот рукой. — Ты с ума сошёл? Твоя карьера… — У меня уже всё есть, — он убрал мою ладонь и поцеловал её. — А без тебя — ничего не нужно. Мы стояли в полумраке молельни, освещённые только слабым светом свечей. За стенами — весь мир, готовый разорвать нас на куски. А здесь — только мы двое. Он прижал меня к себе спиной к стене, спрятал моё лицо у себя на груди, чтобы никто, даже если откроет дверь, не увидел моих слёз. — Я отключу комментарии, — шептал он. — Я найму лучших юристов. Я заставлю их извиняться на коленях за каждое слово. Но сейчас… сейчас просто побудь со мной. Пять минут. Пожалуйста. Я кивнула, уткнувшись носом в его свитер. Пахло им — тёплым, родным, настоящим. Здесь, в этом крошечном горбиробном (так мы называем маленькие подсобки без камер), не было ни айдолов, ни скандалов, ни миллионов ненавидящих глаз. Были только мы. — Я боюсь, — призналась я едва слышно. — Боюсь, что не выдержу. Что сломаюсь. Что подведу девочек. — Ты — самая сильная из всех, кого я знаю, — он гладил меня по спине, как ребёнка. — Ты выдержала дебют в чужой стране. Ты выдержала, когда тебя называли «турчанкой без таланта». Ты выдержишь и это. А я буду рядом. Тайно или открыто — не важно. Я буду. Я подняла голову. Его губы нашли мои — осторожно, будто я могла разбиться. Поцелуй был солёным от моих слёз. — Обещай, что не исчезнешь, — прошептал он. — Даже если весь мир будет против. Обещай, что позволишь мне защищать тебя. — Обещаю, — выдохнула я. За дверью послышались шаги — кто-то из стаффа. Минсу мгновенно отстранился, надел маску, стал просто тенью в капюшоне. — Я выйду первым. Через десять минут — чёрный ход. Там машина. Поедем ко мне. Никто не увидит. Он исчез так же тихо, как пришёл. Я осталась одна, прижимая к груди ладонь, где ещё горел его поцелуй. Телефон лежал разбитый на полу. Мир снаружи всё ещё горел. Но внутри меня впервые за весь день зажёгся маленький, упрямый огонёк. Пусть ненавидят. Пусть пишут свои ядовитые комментарии. Я — Шебнем Гюмешчю. Я — лидер Crazy Angels. И я больше не буду прятать свои чувства. Даже если за это придётся заплатить всем.