Умрем живыми

— Все, что можно сделать с крысой, можно сделать и с человеком, — в задумчивости говорит Эд. — А с крысой мы можем сделать почти все. Об этом тяжело думать, но это правда. И это не исчезнет, если мы закроем на это глаза. Джеки, уткнувшаяся лбом в барную стойку, лениво поднимает на него голову, отводит прядь волос, падающую на глаза. Она не ожидала увидеть его в «Арахне» — вообще никого не ожидала, потому что людям сейчас не до развлечений. Они пытаются жить дальше, пока в новостях в сотый, тысячный раз обсасывают проекты «Оракула» по созданию более совершенных нейроимплантов, по подчинению военных. Атаку на башню уже называют «Резней под Оком Бога», и Джеки радуется, что на первых полосах виртуальных газет не ее хмурый и зареванный хлебальник, а суровое лицо Кэп. Альбион-Сити замирает. Джеки остаются тишина и доверие Птицееда, пропустившего ее в бар. Смотреть на маску Эда не хочется. Джеки глядит на пустой стакан, водит им по столешнице. Во рту сухо и горько, как после долгих рыданий. — А ты у нас, я смотрю, философ? — Это старое эссе, которое любят цитировать, когда речь заходит о техническом прогрессе. В глазах корпораций мы всего лишь лабораторные крысы, — усмехается Эд, и Джеки слышит это в его словах, в которых, честно признаться, нет ничего нового — того, что они с Марком не обсуждали бы, сидя за этой стойкой. — Почему, думаешь, они сливали экспериментальные импланты на улицы? Потому что просто не могли начать свозить к себе ни в чем не повинных людей, это было бы слишком подозрительно… — Ты об этом решил поговорить? Найди более благодарных слушателей, — рычит Джеки. — Сходи на какое-нибудь ток-шоу, там такое любят. Ты не лучше. — Я пришел сказать, что мне и правда жаль, — признается Эд. — Я виноват в смерти Эмили, но я… у меня никогда не было возможности сказать тебе об этом лично. Я слишком труслив. Когда нас уничтожили, я долго прятался. Я каждый день задавался вопросом, мог ли я предотвратить это… Я был слишком молод и самонадеян, поэтому нас смогли отследить. Разве не это она всегда мечтала услышать от него? Раскаяние, вину. И еще предсмертные хрипы, но… его смерть уже ничего не изменит, когда он убил систему. Джеки сжимает ладонь на стакане, мечтая, чтобы лопнувшее стекло вспороло ее кожу, но ей не хватает сил, чтобы его сломать. Она просто чувствует холод. Джеки не сомневается в искренности его слов, нет, она думает, что человек, который заботился о ком-то, который переживал о младшем брате, хотя жизнь с ним была гораздо опаснее, правда способен сопереживать. — Я уже слишком долго горевала по Эмили, чтобы осознать, что я-то, в отличие от тебя, ничего не могла изменить, — тяжело выговаривает Джеки. — А теперь еще Ник… — Ник умер. — Знаю, потому что ты, уебок, залез ему в голову!.. — срывается Джеки, резко поворачиваясь, чтобы посмотреть на его бледное лицо. Он непривычно зачесывает волосы назад. Уверенно опирается на стойку рядом. — Ник умер, — повторяет Эд терпеливо. — Его застрелили в подворотне. Я не смог его спасти. Джеки от растерянности смеется; он ничего не говорит об этой истерике. Наклоняет голову, рассматривая ее. Впервые Джеки задумывается о том, как Эд сумел пройти в клуб, принадлежащий «Каракуртам», банде, которой никто в ближайшее время не станет переходить дорогу… Но это, должно быть, наивный вопрос. — Это неправда! Он говорил, что в него стреляли, да. Но после этого… — Это его записанные воспоминания, — медленно, как бы неуверенно говорит Эд. — Совокупность всего, что он переживал, в цифровом виде. Подобные механизмы раньше использовали для обучения искусственного интеллекта, пока не поняли, что многого в этой области не добиться. Но… технологии стали более продвинутыми. — Нейроимпланты? — догадывается Джеки. Он сам так оказался в голове Ника. Он записал себя на нейроимплант, предварительно отформатировав его, чтобы… его собственной программе хватило места. Все это так прагматично, так просто, но Джеки выводит из себя то, что нечто настолько сложное, как человек, может быть помещено в строках кода. — Мне не стоило этого делать. Тех, кто вырезает импланты из мертвецов, называют некромантами, призраками, и люди стали забывать настоящее значение этих слов… — вздыхает Эд. Он кажется искренне обеспокоенным. — Мне стоило дать ему умереть живым, но я не смог. Позволить уйти по-настоящему. Я не верил, что смогу отпустить. Поэтому все-таки загрузил, попытался его вернуть. — Ты просто двинулся, пока взламывал «Оракул», вот что! Все у Ника было прекрасно, пока ты не залез ему в голову! Это все ложь, не может быть, она бы отличила обычного мальчишку от программы. Он был настоящий. Такой же настоящий, как она, он так же веселился и горевал, и ему тоже было больно. — Я могу его вернуть, — говорит Эд. — Что? — Мне самому не хочется провести остаток жизни в теле брата. Но и позволить телу умереть, просто рассыпаться пеплом было бы неправильно после всего, что я сотворил, чтобы этого не допустить. Я могу загрузить его снова, но… — Ты оцифровал его тогда, когда его подстрелили, — догадывается Джеки, осознание душит, царапает горло, и она торопливо запивает это ощущение водой от подтаявшего в стакане льда. — Этот твой мышиный проект… Это он, да? Ты его, блядь, сохранил на всякий случай, ну надо же, какой предусмотрительный! Или хотел изучать? Посмотреть, что еще можно придумать? Все, что можно сделать с крысой, говоришь… А что будет с тобой? — она хмурится, глядя на Эда, именно на него, в темноту его глаз. То, что он до сих пор пользуется нейроимплантом, может означать, что его мозг давно выгорел из-за слишком глубокого погружения. Некуда ему возвращаться. — Что происходит с раннерами, которые теряются в Сети? — Они умирают, очевидно, — огрызается Джеки. — Их тела перестают функционировать. Но любой раннер может рассказать про… аномалии, не поддающиеся никакому логическому объяснению программы, которые иногда встречают некоторые из нас в виртуальной реальности, — рассказывает Эд, слишком взволнованный, чтобы скрывать это. — То состояние, в котором я нахожусь, трудно назвать жизнью. Да и состояние Ника, если на то пошло… Это набор данных, их можно передать, можно редактировать. — Это же городские легенды! Ты веришь, что можешь обрести бессмертие? — смеется Джеки взахлеб. — Ты сумасшедший! Да, просто ебанутый! Кто еще смог бы оцифровать собственного брата? — И пойти войной на «Оракул», — слабо улыбается Эд, признает свою вину. — Я хочу попытаться. Даже если у меня не получится, ни я, ни мир ничего не потеряют. Я свою цель уже выполнил. Джеки недоверчиво рассматривает его; мало она видела людей, готовых к смерти. Он был готов еще в начале осуществления этого плана, понимает она, когда передал им карту памяти как подстраховку. Знал, что это будет дорога в один конец. — Если эта… копия была сделана тогда?.. — Он тебя не вспомнит. Не может знать, что он пережил, — соглашается Эд. — Я не уверена, что смогу, — быстро произносит Джеки, — снова смогу о нем позаботиться. Ей хочется, чтобы Эд обвинял ее — как она винила его в гибели Эмили. Но он с пониманием улыбается. — Но ты сможешь попытаться. Ему нужен будет кто-то рядом. *** Когда Ник открывает глаза, ресницы слипаются, как будто он много плакал. Он слабо загораживается рукой от яркого, режущего света, сдавленно стонет. Голос хриплый, словно он давно не говорил, и он пытается угадать, сколько прошло времени… с чего? Он пытается нашарить последнее воспоминание, но память расползается черными прорехами. Когда немного проясняется, он смотрит перед собой. Видит странную девицу: резкую, тощую, в плаще и с татуировками из-под засученных рукавов, с растрепанными темными волосами; хотя они в помещении, она не снимает темные очки и шляпу, небрежно надвинутую на затылок. Когда Ник двигается и ноет, она вся подбирается, подается к нему со слишком отчетливым нетерпением, поэтому Ник замирает перед ней. — А-а, проснулся, мышонок, — смеется она; странная смесь радости и страха отпечатывается на ее живом, подвижном лице. Она вскидывает брови: — Ну, что-то помнишь? — Я… кажется, тот урод из «Шелкопрядов», — вяло говорит Ник. — Он стрелял, а потом все как в гребаном тумане… Вы кто? — шепчет он. Оглядывается, отмечая, что узнает стены, облупившийся потолок, компьютеры брата, только знакомый подвал кажется слишком заброшенным, пыльным, неприветливым. — Меня зовут Джеки. Он не удерживается от недоверчивого смешка. — Жаклин! А, не важно. Я охотница, — посерьезнев, говорит Джеки, и Ник снова забывает, как дышать, — и я искала твоего талантливого братца, а обнаружила тебя в отключке. Простая история. Ледяной страх впивается Нику куда-то в затылок, как дуло пистолета. Он ведь всегда боялся, что за ними придут, что найдут небольшое убежище! Эд называл его трусливым мышонком, но это не было обидно, а Ник считал, что немного осторожности не повредит… Он захлебывается от ужаса, не может ничего сказать, и Джеки помогает ему: — Я знаю, что он Маска. Что собирал компромат на корпоратов. Эд уничтожил «Оракул», — добавляет Джеки, хотя сначала это звучит как полный бред, и Ник ей не верит, ни одному слову, ни единому звуку, — пока тебя не было, твой брат ослепил город, и мы все еще разгребаем последствия. — А я… — Не волнуйся, преступления у нас не передаются по наследству, — сухо смеется Джеки. — То, что ты еще жив, чудо, — говорит она, откашливается, голос вдруг подводит ее. — Будет лучше, если кто-то за тобой присмотрит. Эда так и не нашли, но… — Он умеет прятаться, — отчаянно уверяет Ник. Он не хочет думать, что брат мертв, что атака на корпорацию стоила ему всего, но разве иначе Эд бросил бы его одного? Позволил бы полиции отыскать их убежище? Он слишком растерян, поэтому плетется за Джеки, бросая последний взгляд на погасшие экраны, но не находя подсказок. Воспоминания словно тонут в затопившей все черноте. Он помнит голос брата, трясшие его руки. Много, много криков и крови. И ослепительную боль в затылке. Снаружи их поджидает машина, щеголеватого вида рыжий тип курит, в стальной руке вертит зажигалку. Когда встречается с Ником взглядом, то кивает и протягивает пачку: будешь? Ник оборачивается в сомнении на Джеки, хотя уже начинает подозревать, что она тут не мерило адекватности. Он хочет знать, в чем подвох. — Марк, мой напарник, — говорит Джеки. — Без обид, пацан, но ты выглядишь так, словно тебе нужна сигарета, — усмехается Марк. — Ответственный взрослый разрешает. — Безответственный тоже, — подмигивает Джеки. Это все еще странно, но Ник затягивается. Ему не становится лучше, только еще более горько и горячо в горле, ему хочется разрыдаться, но реветь на глазах у двух странных копов он не станет. Не будет так позорится. Он не верит, что брата не стало, и так же сложно поверить, что «Оракула» больше нет. Эд хотел изменить город. — Куда мы едем? — В участок. Мы продолжаем работать, — пожимает плечами Марк, как будто это его радует и помогает цепляться за привычное дело. Ник его понимает, поэтому ему так не хочется далеко отходить от хлипкого дома. — Капитан взяла управление в свои руки, даже не отсидела больничный. Она считает, что мы сможем восстановить доступ к городским камерам в ближайшее время. ИИ, который распознавал лица, уничтожен, но должны быть аналоги… — Не грузи пацана, — пихает его локтем Джеки. — Тебе просто надо дать показания. Расскажешь, что Эд задумывал, все конфиденциально. Это звучит логично, и Ник не в том положении, чтобы убегать. Они сильнее, здоровее, у них есть тачка. Даже без камер и прочей техники его не так сложно будет выследить. Но Нику почему-то кажется, что есть что-то еще, некая причина, по которой его тащат за собой. Он садится в машину, автоматически пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о низкую крышу, и потирает затылок. Голова еще кружится — сколько все-таки он проспал?.. Помимо затылка, тело совсем не болит. Марк включает музыку, Джеки переключает несколько частот. Радио все еще работает, а Альбион-Сити стоит на месте, высотки темнеют вдали, поэтому Ник позволяет себе улыбнуться. Отдаленно знакомый девчоночий голос звенит в динамике, ритм быстрый, резкий, как серия ударов. — Нравится музыка? — окликает Джеки. Она снимает очки, и Ник смотрит в ее красные глаза, но почему-то не боится. — Да, — признается он, неловко улыбнувшись. — Кажется, где-то слышал.