Умрем живыми

Марк не знает, это ли мир, который они заслужили: без «Оракула», без контроля, без системы. Пахнет кровью и раскаленным железом. Когда он освободился, просто вырезав нейроимплант, следивший за ним, разве не стало ему лучше, словно удавку сняли с шеи, перестали его душить этой притворной заботой — обещанием, что однажды его приблизят, ему тоже позволят быть выше кого-то?.. Разве не это пытался сделать с ними Маска, пожертвовав всем, что у них было? С «Оракулом» были соединены не только полицейские системы, но и городские; было удобно сосредоточить все в одном месте, в защищенной башне. Ни камер, ни базы данных. Теперь они слепы. Нужно узнать, снес ли Маска внутренние программы охотников, не стер ли результаты их работы по десяткам расследований, целей, которые им еще предстояло устранить, чтобы жизнь города стала немного тише и спокойнее. Марк прикрывает глаза. Вероятно, ему уже не стоит об этом беспокоиться, он сбежал, он дезертировал. Но тяжесть ответственности все еще на нем; он волочет на себе Капитана, закинув ее руку себе на шею. — Мы разберемся с этим, — хрипит Кэп. — Вы разберетесь. — Нет уж, придется вам. Марк вытаскивает ее наружу, в сияние дня, о котором они в темноте успели позабыть, когда все утихает. Он уверен, что «скорая» тоже не прилетит по вызову, связи разорваны. Нужно время, чтобы все подключить, возможно, потребуется строить с нуля. Но Марк видит Грейс среди «Каракуртов», взмахивает рукой, на стали блестит солнце, и к ним подбегают и помогают затащить Кэп в машину. — Я отозвала охотников, — говорит Кэп, лицо бледное, растерянное — она впервые выглядит так, словно не знает, что делать. — Где Джеки? — требует Птицеед, который разворачивает к себе Марка. Он внимательно следит за входом в башню, за разбитыми дверями. Судорожно вздыхает, как будто ему тоже тяжело дышать. — Они… с Ником, — негромко отвечает Марк. — То есть… он сказал, что сможет опубликовать внутренние документы «Оракула» о нейроимплантах. Их проекты. Он хочет выставить их на всеобщее обозрение — кажется, он верит в народный суд больше, чем в систему. Не могу его за это винить. — Он? — Маска, — кивает Марк. — Джеки осталась, чтобы его контролировать. Сейчас раннер, разрушивший систему «Оракула», может пойти дальше, способен стереть вообще все; может ли он заблокировать им всем доступ? Лишить их сети? Возвращение во времена, когда связи не было, кажется катастрофой, которую не хочется представлять. Он не знает, что Джеки способна противопоставить такой необъятной, нечеловеческой силе. Она и сама не знает. Но она должна остаться с Ником — с тем, кто был Ником. — Пора начинать переговоры, — говорит Птицеед, обращаясь к Кэп. Она терпеливо переносит осмотр Грейс, закашливается, изящно промакивает угол рта запястьем, но только размазывает капли крови. Оглядывается на нескольких корпоратов, стоящих на коленях в окружении «Каракуртов». — Ваши методы весьма разрушительны, — отмечает она. — Но эффективны. Не думали сделать карьеру среди охотников? Марк достаточно хорошо знает свое начальство, чтобы понимать, что Кэп тянет время. Выжидает. Она не в лучшей форме, чтобы сражаться с «Каракуртами», а в Марке она теперь не уверена — после его побега. Она позволила Джеки скрыться, но Марк сбежал сам, вот в чем отличие. Она не встречается с ним взглядом. — Не хочу служить, — говорит Птицеед, глядя наверх, прищурясь; страх и гордость — вот что выражает его лицо. — Мне кажется, вы можете это понять. Сможет ли Джеки простить ее за то, что выдала Ника «Оракулу»? Ради того, чтобы избавить охотников от власти будущей системы — как они слышали благодаря следящей программе на импланте мальчишки, которая, как выразилась Грейс, была вдохновлена методами «Оракула». Слабая признательность заставила поднимать ее наверх, вытаскивать на себе. Марк умеет быть преданным — только тем, кто не станет его предавать. — Такой налет не получится замять, — предупреждает Марк Птицееда. — Но можно представить так, будто охотники воспользовались нашими услугами, чтобы обличить преступников, которые засели так высоко. Боевой силы одного специального отряда не хватило бы, чтобы такое провернуть. — Не служите, но продаетесь? — усмехается Кэп. — В истории я останусь тем, кто смог добраться до корпоратских башен — и уничтожить их, если бы захотел, — пожимает плечами Птицеед, он понимает эту грань, которую не стоит переступать, поэтому здание стоит на месте, поэтому он взял заложников, а не оставил трупы позади. Он знает, о чем споют в песнях; о чем будет петь его сестра. — Вопрос о передаче власти в банде… что ж, даже если с боссом что-то случится, многие закроют на это глаза. Вы же знаете законы улиц. Кто сильнее, тот и прав. Эта безыскусная философия куда доступнее, чем планы корпоратов о контроле разума, чем их тихое правление. Но всегда значение имеет только власть. Марк прижимается спиной к горячему боку минивэна, ненадолго прикрывая глаза. Пусть Кэп и Птицеед говорят о политике; даже если они не сговорятся, вряд ли Роба смогут отправить за решетку в ближайшее время — всегда все упирается в бюрократию, а системы нет. Ничего нет. Он должен вернуться за Джеки и Ником — и это все, что имеет значение. Поэтому Марк — снова, как и всегда — не позволяет себе сдаться. Просто отдохнуть. Находит их в холле. Ник идет медленно, и походка не его, другая, как будто он привыкает к тому, как шагать. Джеки за его спиной, за левым плечом, растрепанная и перепачканная в чужой крови. Марк открывает рот; хочет спросить, все ли в порядке. Решает этот вопрос не задавать. — Что с Ником? — негромко спрашивает он, обращаясь одновременно к Джеки и к Маске, который смотрит его глазами. Слишком просто оказалось сменить одну маску на другую. — Его нет, — говорит Эд. — Слишком большая нагрузка, мне пришлось… Данные удалены. — Данные? Он твой брат! — огрызается Джеки. — Если бы ты не взялся за уничтожение системы, перегрузки бы не было, я, блядь, права? Ты слишком много на себя взял, ублюдок! Надеюсь, ты хотя бы доволен тем, что получилось. У тебя вышло что-то изменить, и оно должно того стоить. Она пошатывается. Обычные ее методы решения конфликтов — просто броситься, всечь, драться на равных — не работают, потому что Джеки не способна все еще накинуться на Ника. Ударить его лицо. С досадой Джеки обращается к нему, но Марк не знает, не догадывается, что делать с этой марионеткой. Задумывается вдруг, не так бы все было, если б «Оракул» добился своего. Если бы кто-то управлял их действиями. Они искали новых операторов — неужели для того, чтобы следить за полицией, чтобы быть их руками, их оружием? Даже их мыслями? Хуже было бы осознавать, что ты на службе не принадлежишь себе, или быть стертым, подделанным? — Я сделал это не нарочно, — говорит Эд. — Ник умер. Я не хотел использовать его, не хотел… превращать его в это. — Он был жив, пока ты не выжег ему нейронные связи! — срывается Джеки, как будто ей нужен был повод начать кричать, а если бы найти его не удалось, то она просто принялась бы выть. — Мне жаль. Это обрывает ее крики, и Джеки отшатывается в сторону, окончательно потерявшись. Прячет руки в карманы — наверняка для того, чтобы они не видели, как у нее дрожат пальцы. Марку тоже тяжело смотреть на Ника, на его отголосок, тень, оставшуюся на стене после ядерного взрыва, каким было вмешательство Эда. И он тоже не может смотреть ему в глаза, это страшнее оптических имплантов с красными радужками — просто пустота, ничто. Всего лишь тело. Ему слишком легко будет скрыться, вдруг понимает Марк, когда Эд проходит мимо, а Джеки никак не препятствует ему — просто не может, не способна его коснуться. Марк и сам удивляется этой отчетливой разумности, с которой он думает о поступках Маски, о замысле, который может… должен за этим крыться. Они ищут взрослого человека в серебряной маске, который появлялся на нескольких агитационных записях в сети, а не растрепанного подростка. Ника нет в базе… вот только базы никакой больше тоже нет, спохватывается Марк, но если ее все-таки восстановят, как-то откатят, все равно не смогут его найти. — Ты не ранена? — спрашивает Марк, приобняв ее за пояс, чтобы поддержать. Джеки не вырывается, и это плохой знак. — Эй, с Кэп все хорошо, когда я уходил, она шипела на Грейс за то, что та ее лечит! — Какая разница, — огрызается Джеки, захлебывается не слезами, но яростью. — Он просто все разрушил! У него не было никакого плана по захвату власти, как боялись эти важные шишки, — она кивает наверх, на этажи выше, — он просто хотел снести то, что никто не отваживался. Я не знаю, что завтра будет, но мы этому городу, думаешь, нужны? Не нужна ему ни система, ни охотники, он просто хочет сожрать сам себя… — И мы ему это не позволим, — уверенно говорит Марк. Может быть, раны зарастут и шрамы разгладятся — ни следа, а всем, кто станет говорить об этом дне, заткнут рты. А может быть, они стоят на краю гибели, и скоро от Альбион-Сити ничего не останется: ни законов, ни перепутанных улиц, не людей. — Ты мне нужна, — напоминает, придержав Джеки, чтобы взглянула на него. Снимает эти ее проклятые очки, чтобы увидеть, что глаза у нее мокрые и злые. — Я здесь ради тебя — и Ника. Так же всегда было, ты и я. Она обнимает Марка, сдавленно рычит. Не рыдает — Джеки не умеет плакать, она умеет только жечь себя изнутри, превращая боль в ярость. Но сейчас и ярости нет — только пустота, огромная, выломанная, как кратер после взрыва. — Он был просто пацаном, — хрипит она ему в плечо. — Просто пацаном, который хотел, чтобы его кто-то любил. А они… а мы все… Она не договаривает, но Марк понимает. Они все использовали Ника. «Призраки», Эд, «Оракул», они с Джеки… Каждый видел в нем инструмент, ключ, разгадку, которой не хватало для их плана. Марк держит ее, глядя через плечо на опустевший холл. Башня «Оракула» стоит, но она мертва. Без гула серверов, без мигания огней, без грохота корпоративных лифтов, без живых голосов, которые раздавались редко, но расцвечивали этот темный мрамор. Это не походит на освобождение. Тишина после апокалипсиса. — Что теперь? — тихо спрашивает Джеки, отстраняясь. Она вытирает лицо рукавом, как делал мальчишка. Марк смотрит на выход, на ослепительный дневной свет, льющийся с улицы. Им нужно вернуться в хаос реальности, не получится спрятаться от последствий. Город, оставшийся без поддерживающей системы, без позвоночника. Но и Кэп, и Птицеед, торгующийся с ней о будущем, и Грейс, которая чинит то, что еще можно починить. — Теперь, — говорит Марк, беря ее под руку, — мы идем домой. — Это еще куда? — усмехается Джеки, но позволяет вести себя. — Ты хоть представляешь, что в наших домах осталось после обысков? — Не порть момент, — он сжимает ее пальцы. — Разберемся. Он не знает, каким будет этот новый мир. Без «Оракула», без контроля. Возможно, еще более жестоким, потому что люди, даже улучшенные сталью, все еще хищные звери. Возможно, на обломках старой власти появятся новые тираны. Одна корпа падает, другая поднимается, так происходит всегда. Но он свободен. Без импланта, следящего за каждым его шагом. Без системы, диктующей, кто прав, а кто виноват. Это только его выборы и его ошибки; ему расплачиваться, и эта тяжесть кажется Марку все-таки лучше. Город лежит перед ними — раненый, но живой. И впервые за долгие годы Марк не чувствует себя его винтиком, он — очередная часть, истекающая кровью. Что-то живое, что не подделать, не заменить железом. Джеки останавливается, щурится на солнце. Марк так и не вернул ей очки. — Чтоб тебя, — говорит она. — А если он был прав? Маска. Если это был единственный способ все изменить? — Не знаю, — честно отвечает он. — Но теперь нам решать, что делать с этой переменой.