Другой класс

Звонок с урока прозвенел, как выстрел, возвещающий начало очередной маленькой битвы в коридоре. Педантичный звон, казалось, выгонял детей из классов в коридор, где тут же поднимался оглушительный гам, топот и визг. — Не бегаем! — повторяли несчастные дежурные с повязками на рукавах, но кто бы их слушал? Анна Викторовна, собрав учебники, постояла секунду у двери, давая радостному потоку пятиклашек выплеснуться наружу. Ей нужно было в учительскую — за чаем, за бумагами, но больше — за глотком относительной тишины перед следующим уроком. Однако учительская сегодня была не лучше коридора. Завуч с порога завела разговор о предстоящих проверках, Лариса Викторовна ворчала над стопкой тетрадей, а молоденькие учительницы оживленно обсуждали какую-то распродажу. Воздух был спертым от запаха еды, надоевших духов и общей нервозности. Анна почувствовала, как утомление накатывает новой волной. Ей нужно было спрятаться. Хотя бы на пять минут. И она бы тотчас восстановилась. Аня тихо отступила назад, в пустой коридор, и почти бегом пересекла его, нырнув в свой кабинет №34. Пусть без чая, но зато в одиночестве. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний шум. Здесь было тихо. Солнечный луч, бледный, холодный, лежал на линолеуме. Анна облокотилась о подоконник, чувствуя прохладу пластика через тонкую блузку, и закрыла глаза, пытаясь сбросить с плеч невидимый груз сегодняшнего дня. И в этой тишине телефон в кармане пиджака тихо, но настойчиво завибрировал. Не как дежурный сигнал, а как-то иначе — настойчиво и интимно. Сердце Анны сделало в груди непроизвольный скачок, прежде чем она даже посмотрела на экран. Она уже знала. Знала по этому странному, теплому предчувствию, что разлилось по телу. Доставая телефон, она заметила, что пальцы ее слегка дрожат. Ну точно, влюбленная дурочка. Все симптомы налицо. На экране горело имя: «Яков». И под ним — сообщение. «Аня, думаю о нашем вечере.» Одних этих слов было достаточно, чтобы уголки ее губ сами собой потянулись вверх. Простая фраза, а от нее по телу разбежались восхитительные мурашки удовольствия. Он думал о ней. Прямо сейчас, среди своего рабочего дня, полного серьезных дел, ответственности, он нашел секунду, чтобы подумать об их ужине. «Скажи место — исполню любое твое желание. Хоть самый пафосный ресторан в городе. Какой захочешь.» Аня прочитала это и рассмеялась тихо, про себя. В словах Якова сквозила его фирменная уверенность, даже некоторая напористость — «исполню любое твое желание», как будто он был джинном из бутылки. Соблазнитель. Но для Ани в этих словах было нечто большее. Это было предложение войти в его мир, мир, где любые двери были для него открыты. И он приглашал ее выбрать любую. Но именно это осознание заставило ее задуматься. Пафосный ресторан… это был бы его мир. Мир денег, безупречной сервировки, высокой кухни, тихих разговоров. Мир, в котором она бы чувствовала себя гостьей, немного потерянной и не на своем месте. Нет, она еще не готова. Особенно, после рабочего дня. Ей захотелось чего-то своего. Настоящего. Такого, что принадлежало бы только им двоим, а не его статусу. Аня прикусила губу, вспоминая. И вдруг в памяти всплыло название — «Старая Мельница». Мама как-то рассказывала, что ездила туда с подругами, восторженно отзывалась о домашней кухне и виде на заснеженную реку. Ее пальцы побежали по экрану, вдохновенно набирая ответ. Она чувствовала легкое, почти детское волнение, как будто делилась с Яковом самым сокровенным секретом. «Я хочу места, где можно забыть, что ты — важный бизнесмен, а я — учительница. Где можно есть даже руками и громко смеяться.» Аня послала сообщение и замерла в ожидании. Неужели он подумает, что это слишком просто? Слишком провинциально? Яков еще тот сноб. Почти мгновенно внизу экрана появились три точки, означающие, что он печатает ответ. Ее сердце вновь екнуло. Яков ждал ее сообщения. Он не отложил телефон, не переключился на срочный звонок. Он ждал. «Вспомнила про "Старую Мельницу" за городом. Говорят, там божественные осетинские пироги и свой сыр. А еще мясо.» Аня сделала паузу, набравшись смелости, и добавила самое главное, самое искреннее: «И... мне нравится с тобой ездить на машине. Дорога — уже приключение.» Отправив это, Аня смутилась. Звучало так по-девичьи, немного наивно. Но это была правда. В салоне его машины, в этом коконе из мягкой кожи, тишины и его присутствия, она чувствовала себя в абсолютной безопасности. И каждая поездка с ним была путешествием в неизвестность, полным нежности и предвкушения. Ответ пришел почти сразу. «"Старая Мельница"? Гениально, Анюта. Никогда там не был. Ты постоянно открываешь мне новые берега. Позвоню, закажу столик.» Аня выдохнула с облегчением и счастьем. Яков не просто согласился. Он был искренне заинтригован. Она дарила ему что-то, чего не могли купить его деньги, — новый опыт, новые ощущения. Аня искренне надеялась, что новые удовольствия. «Заберу тебя в семь.» Коротко и ясно. План на вечер был утвержден. Свидание состоялось, даже не начавшись, в этом коротком, молниеносном обмене сообщениями, который длился не больше трех минут. А они молодцы, договорились с полуслова. Анна опустила телефон и снова посмотрела в окно. Но теперь все вокруг казалось другим. Зимний свет стал не бледным, а серебристым. Тишина в кабинете — не пустой, а наполненной. Даже доносящийся из коридора гул детских голосов звучал как музыка, а не как раздражающий шум. Аня чувствовала легкое, почти пьянящее головокружение от удовольствия. Щеки раскраснелись. Это было простое, чистое женское счастье от того, что тебя понимают, тебя слушают и тебе очень рады. Что твои, казалось бы, глупые маленькие желания — «есть руками», «громко смеяться», «смотреть в окно машины» — Яков готов не просто исполнить, но и разделить, увидев в них ценность. Яков, со своей напористостью и силой, в общении с ней был удивительно мягок. Он не навязывал свой выбор, не переубеждал. Он дал ей пространство и власть решить, как пойдет их общий вечер. И в этой его мягкости была такая уверенность, такая мощь, что от выброса гормонов радости ей хотелось утонуть в этом чувстве. Прозвенел звонок с перемены. Пора было начинать урок. Анна оттолкнулась от подоконника, поправила волосы и глубоко вдохнула. Усталость как рукой сняло. Теперь у нее был свой, тайный источник сил, спрятанный в телефоне. Источник по имени Яков. И до вечера оставалось всего несколько часов. Последний, шестой урок для второй смены давно закончился. Школа начинала потихоньку пустеть, но в кабинете информатики, где проходил шахматный кружок, царила сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь щелчками таймеров и глухим стуком переставляемых фигур. Анна заглянула внутрь и замерла на пороге, наблюдая за сыном. Ваня сидел, сгорбившись над доской, его брови были сведены в суровую складку концентрации. Он опять играл против Пети, и по напряженной позе последнего было ясно, что позиция у Вани выигрышная. Петя, увидев Анну, тут же просиял, как солнышко, и радостно замахал ей рукой, сбивая собственный ход мыслей. Ваня же лишь на секунду оторвал взгляд от доски, кивнул матери сдержанно и тут же вернулся к игре. В этом молчаливом, почти взрослом сосредоточении было что-то такое, что заставило сердце Анны сжаться. Ее мальчик. Ее опора. Именно так он всегда и был для нее — не просто сын, а партнер, единственный мужчина в ее жизни, с которым она делила и радости, и тяготы. Ваня с семи лет знал, где лежат счета за квартиру, и напоминал ей их оплатить. Он в восемь лет научился варить ей ромашковый чай, когда она приходила с работы с мигренью и делать простые блюда — омлет, жарить картошку. Ваня был ее маленький рыцарь, и она, сама того не замечая, позволила ему занять в своей жизни пространство, которое по праву принадлежало взрослому мужчине. Игра закончилась матом, который Ваня поставил в три хода. Петя сокрушенно вздохнул, но без обиды. — Сильно, Вань, — пробормотал он с искренним уважением. Ваня молча собрал фигуры, его лицо было невозмутимым, но в уголках губ пряталась тень удовлетворения. Эту его сдержанность, доставшуюся от отца, Анна всегда читала как открытую книгу. В этот момент в дверях кабинета возник Яков. Он не заполнил собой пространство громко, он просто возник в нем, и тишина в комнате стала вдруг более веской, более осмысленной. Он был в своем обычном деловом костюме, но без пиджака, с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими сильные предплечья. — Бойцы, победа за кем? — спросил он, его взгляд скользнул по доске, затем перешел на Анну, и в глубине его глаз вспыхнула та самая теплая искра, что была в утренних сообщениях. Петя тут же выпалил: — Ваня меня в пух и прах! Пап, он просто гений! Яков одобрительно хмыкнул, подойдя к Пете и положив руку на его плечо. —Значит, есть к чему стремиться. Потом он посмотрел на Ваню. —Хороший эндшпиль. Чисто. Эта простая, профессиональная оценка заставила Ваню расправить плечи. Он кивнул, стараясь сохранить безразличный вид, но было видно, что похвала его тронула. Анна, улыбаясь, нарушила момент. — Ну что, команда, собираемся. У нас планы. — Какие планы?! — тут же насторожился Ваня, его взгляд поочередно перешел с матери на Якова. — Мы с Аней идем на ужин, — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, сказал Яков. — А вы с Петей поедете к нам. Няня Мария Ивановна уже ждет с домашними пиццами. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Лицо Вани застыло. Он медленно поднялся из-за стола, его пальцы с силой впились в ремень рюкзака. — Я тогда к деде Пете поеду, — выпалил он, и его голос прозвучал вызывающе и резко. — Он как раз звал. У него новая приставка, и мы хотели новый сериал посмотреть. Анна почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она знала этого «деду Петю» — младшего брата ее отца, вечного ребенка, который в свои пятьдесят пять, после развода, жил в мире видеоигр, заказанной пиццы и ночных кинопоказов. Он был душой компании, но последним, кому можно было доверить подростка на вечер. — Ванюша, Петр Иванович — чудесный, но он не нянька, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но серьезно. Она чувствовала на себе взгляд Якова, но не смотрела на него. Это была ее территория, ее битва. — Он накормит тебя чипсами с колой, и вы до ночи будете смотреть боевики. А потом я буду отпаивать тебя ферментами. Нет. Ты идешь с няней Пети домой к Якову Платоновичу. Ты сделаешь уроки, поешь нормальную еду и отдохнешь. Как обычно. Анна произнесла это с той материнской непреклонностью, против которой он обычно не шел. Но сегодня было не так. — Ты меня не пускаешь к дяде, потому что я тебе мешаю развлекаться? — голос Вани дрогнул, в нем послышались слезы гнева и обиды. Он сделал шаг к ней, и его глаза, такие похожие на глаза Ивана, смотрели на нее с упреком. — Ты что, уже его больше слушаешься? Я тебе теперь не нужен? Эти слова ударили Анну прямо в сердце. Она увидела в глазах сына не просто каприз, а настоящий, животный страх. Страх быть замененным, быть брошенным. Он был ее маленьким мужчиной, а теперь в прайде появлялся другой лев — большой, сильный, с деньгами и властью. И Ваня инстинктивно чувствовал, что его место под угрозой. Яков, наблюдавший за сценой, почувствовал мгновенную, острую волну раздражения и ревности. Его Петя, воспитанный в строгости и понявший с пеленок слово «нельзя», никогда не позволил бы себе такого тона, такого открытого неповиновения. Первым порывом было резко одернуть мальчишку, поставить на место. Его челюсть непроизвольно сжалась. Но тут же, за долю секунды, он поймал на себе взгляд Анны. В ее глазах он увидел не просьбу о помощи, а боль, вину и твердую решимость разобраться самой. И он вспомнил. Это не просто наглый подросток. Это ее сын, ее детеныш. Ее маленький рыцарь, который сейчас видел в нем захватчика. И вместо того чтобы насупиться или сделать резкое замечание, Яков медленно, почти церемонно, присел рядом с Ваней, глядя прямо в его полные гнева, страха и паники глаза. — Ваня, — сказал Яков, и его голос был непривычно тихим, без единой ноты раздражения. — Твоя мама — сильный и независимый человек, которого я знаю. Ее нельзя заставить меня слушаться. Я ее уважаю. И ее решение — самое правильное для тебя. Потому что она твоя мать и любит тебя. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь броню обиды. — Но я понимаю твои чувства, — продолжил Яков. Его взгляд был серьезным и честным. Он не сюсюкал, он говорил с ним как с равным. —Поэтому предлагаю тебе сделку, как мужчине мужчине. Ваня, ошеломленный таким поворотом, перестал хмуриться и смотрел на Якова с нескрываемым любопытством. — Мы с Аней привезем тебе и Пете самый необычный и вкусный ужин из того ресторана. Ты сам выберешь по фото, что хочешь. Любое блюдо. И десерт… — Яков чуть заметно улыбнулся. Тактика сработала мгновенно. Ее гениальность была в том, что Яков не покупал его молчание. Он предлагал ему власть. Власть выбора, власть распоряжаться их вечером, даже находясь вдали от них. Он признавал значимость выбора Вани для мамы и для него самого. Петя, стоявший рядом, не выдержал. Он тихо, но очень выразительно толкнул Ваню локтем в бок и прошипел с неподдельным восторгом: — Соглашайся, дурак! Это же круче чипсов и дяди Пети в сто раз! Мы им такой десерт закажем! Ваня стоял, борясь с собой. Обида и страх еще кипели в нем, но предложение Якова было слишком заманчивым. Ему предложили войти в их игру на своих условиях. Он больше не был ребенком, которого отсылают в угол, пока взрослые собираются развлекаться. Он стал участником, ценителем, тем, от чьего слова зависело содержимое их заказа. Ну и маму обижать не хотелось. Он медленно перевел взгляд с Якова на мать. Мама смотрела на него с такой любовью и терпением, что его сердце дрогнуло. Он кивнул. Всего один раз, коротко и сдержанно. — Ладно, — буркнул Ваня. — Только десерт мой. И я вышлю вам фото. — Договорились, — улыбнулся Яков и поднялся. Анна очень была благодарна Якову за его дипломатию. Яков не обидел ее сына, а переиграл его, предложив более выгодные условия. Вот переговорщик! Анна, наблюдая за этим, почувствовала, как камень свалился с ее души. —— Дверца «Мерседеса» закрылась с тихим, герметичным щелчком, окончательно отсекая мир школы, любопытных взглядов коллег и сложной материнской доли. Анна откинулась на подголовник кожанного кресла, закрыв глаза. Она слушала радостное биение ее собственного сердца. Яков тронулся с места плавно, без рывков, словно вез не просто пассажира, а свой хрупкий, долгожданный груз. Его руки лежали на руле уверенно, но расслабленно. Он не включал музыку, не пытался заполнить паузу пустой болтовней. Яков просто ехал, и его молчаливое присутствие было для Анны большим утешением, чем любые слова. Она рискнула открыть глаза и посмотреть на него. Штольман смотрел на дорогу, его профиль в вечерних сумерках казался высеченным из гранита — твердый подбородок, прямой нос, собранные брови. Немного хмурился. Таким она видела его в день линейки — неприступным, холодным, оценивающим. Но сейчас, в этом замкнутом пространстве, он казался иным. Напряжение в его плечах, которое он всегда носил с собой как доспехи, немного ослабло. — Спасибо, — тихо проговорила Анна, нарушая тишину. — За то, дал выбрать ресторан. Было приятно. Яков на секунду отвел взгляд от дороги, скользнул по ней, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок — намек на улыбку. — Пафос и снобы в галстуках тоже порядком надоели, — ответил он, и в его голосе не было привычной едкой иронии, лишь усталая искренность. — Твой выбор… он пахнет жизнью, радостью, свободой. Настоящей. Деревом, дымом, речной водой. Я уже предвкушаю. Он вернул взгляд на дорогу, и его пальцы правой руки, лежавшей на рычаге слегка пошевелились, как бы желая коснуться ее, но он сдержался. — Мне нравится, что мы можем вот так просто молчать, — призналась Анна, снова глядя в окно на мелькающие огни уличных фонарей. — И это не неловко. Не нужно придумывать темы. — Неловкость — удел тех, кому нечего делить, кроме слов, Аня, — честно сказал Яков. Его высказывание прозвучало как аксиома, выстраданная и проверенная. — У нас… есть что-то другое. Я очень ждал вечера. Эти слова повисли в воздухе, насыщенные невысказанным. Да, между ними было это «другое». Общая тревога за сыновей, прошедшая через конфликт и защиту. Общее понимание боли одиночества, даже если причины его были разными. И то самое незримое, мощное эротическое притяжение, которое витало в салоне, как электрический заряд перед грозой. Оно проявлялось в брусничной красноте ее щек, когда он на нее смотрел, в том, как его жадный взгляд задерживался на изгибе ее шеи, в том, как их тела инстинктивно тянулись друг к другу, даже когда между ними был метр расстояния. Они выехали за город. Огни города остались позади, сменившись бархатной тьмой полей и редкими огоньками дачных поселков. На небе, очищенном от городской дымки, загорелись первые, самые яркие звезды. — Я сегодня, наблюдая за тобой в школе… — Яков снова заговорил, его голос в темноте звучал глубже и интимнее. — Я не понимаю, откуда ты берешь силы. Каждый день — сотня чужих детей, их вечные «а почему?», их слезы, их дерзость, их родители с претензиями… Это же каторга. Выжимает все соки. Анна повернулась к Якову, удивленная его проницательностью. Он все замечал. — Это не каторга, Яков, — живо возразила она, и в ее голосе зазвучали теплые, почти материнские нотки. — Это… как сад. Представь большой, запущенный сад. Да, некоторые ростки сорные, колючие. Некоторые — хрупкие, их легко сломать. Но если их вовремя поливать вниманием, подставлять солнышко доброго слова, защищать от ветра насмешек и равнодушия — они вырастают сильными и распускаются.» Анна говорила все быстрее, ее глаза горели в полумраке. — И вот этот момент, когда в глазах у ребенка, который ненавидел английский, потому что у него не получалось, вдруг просыпается азарт, и он сам, без подсказки, строит фразу… Или когда задира и забияка неожиданно защищает слабого… Это… это стоит всех потраченных сил. Я делаю их жизнь лучше. Я вкладываю в них что-то, что останется с ними навсегда. Я делаю будущее лучше. Пусть в масштабе одного класса. Но это мой масштаб. Яков слушал ее, не перебивая. Его лицо в свете приборной панели было серьезным и внимательным. Он не спорил. — Социально значимая работа… — наконец произнес он, обдумывая ее слова. — Да, я вижу, как ты светишься, говоря об этом. В твоих глазах — настоящий огонь. Штольман сделал паузу. — Но я вижу и твою усталость. Тени под глазами. Иногда легкую дрожь в руках в конце дня. Мое дело — отнимать ресурсы. Отбирать, просчитывать, получать выгоду. Твое — отдавать. Безвозмездно. Я просто хочу, чтобы у тебя этих ресурсов было в избытке. Чтобы ты могла светить, не сгорая. И не уставать. Это было не нападение, не обесценивание. Это было признание ценности ее труда и выражение самой глубокой, практической заботы. Он не требовал, чтобы она бросила. Он хотел дать ей сил продолжать. «Старая Мельница» оказалась именно таким местом, о каком она мечтала. Новый бревенчатый сруб, терраса над темной, тихо струящейся и начавшей замерзать рекой. Внутри пахло дымом, свежеиспеченным хлебом и мясом. Никаких меню на английском, никаких снобов в дорогих одеждах. Были простые деревянные столы, красивая цветная посуда и улыбчивая, дородная официантка, которая лично им все рекомендовала. Яков, к удивлению Анны, казался абсолютно расслабленным. Он не косился на простую обстановку, не проверял телефон каждые пять минут. Он с интересом ценителя изучал меню, составленное от руки на грифельной доске, и заказал все, что советовала официантка: рыбу в травах, домашние соленья, томленую в горшочке баранину и, конечно, те самые пироги. Их стол стоял у самого окна, за которым темнела вода и отражались звезды. Свеча в стеклянной колбе бросала трепетные тени на его лицо, делая его моложе, веселее и мягче. — Анюта, ты знаешь, о чем я подумал, пока мы ехали? — спросил он, отламывая кусок душистого хлеба и намазывая его свежим маслом. — О чем? — О том,что я, кажется, забыл, каков вкус у настоящей, простой еды. А здесь… здесь время течет иначе. Они ели, и еда была очень вкусной. Может, потому что они оба были с работы. Еда была простой, сытной, приготовленной с душой. Яков ел с аппетитом, которого Анна у него еще не видела, хвалил блюда и даже заказал второй кувшин домашнего морса. Их разговор тек легко и непринужденно. Яков рассказывал ей о своем первом провальном бизнесе - мебельном, о том, как ночевал в конторе на столе, сметая крошки от доширака. Аня смеялась, рассказывая о курьезных случаях из школьной практики. В соседнем зале заиграла живая музыка — аккордеон. Исполняли старый, лиричный вальс. Мелодия была пронзительно-нежной, полной тихой грусти и надежды. "Ах, эти тучи в голубом". Яков посмотрел на Анну. Свеча освещала ее лицо, делая кожу полупрозрачной, а глаза — бездонными. В них плавали золотые отблески огня. — Уверен, ты отлично танцуешь, — сказал он, и в его голосе не было ни тени иронии. Была лишь просьба. Он встал и протянул ей руку. — Пойдем, Аня. Она, не раздумывая, положила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти, твердо, но бережно. Он повел ее на небольшое свободное пространство. Яков держал ее в объятиях уверенно, но с такой нежностью, что у нее перехватило дыхание. Его рука лежала на ее талии, не прижимая, а лишь обозначая поддержку. Она положила ладонь ему на плечо, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение сильных мышц. Они почти не двигались, больше покачиваясь в такт музыке. Их тела находились в идеальном резонансе, предвосхищая движения друг друга. Анна закрыла глаза, позволив себе раствориться в этом моменте. В музыке, в его объятиях, в тепле свечи и прохладе ночи за окном. Она чувствовала его дыхание у своего виска, слышала ровный, сильный стук его сердца. И то самое нереализованное влечение, которое витало между ними, теперь стало осязаемым. Оно было в каждом прикосновении его пальцев, его бедер, в каждом вздохе, в том, как тело Якова излучало тепло, согревая ее. Но ни он, ни она не делали резких движений. Они не торопили события. Этот танец, это ожидание были сладостнее любой, даже самой страстной развязки. Когда музыка стихла, они еще несколько секунд стояли, не размыкая объятий. Яков смотрел на нее, и в его обычно холодных, аналитических глазах горел такой открытый, такой беззащитный восторг, что ей захотелось плакать. —Спасибо, Яша, за такой вечер, — прошептала она. — Это я должен благодарить,— так же тихо ответил он.— За эти эмоции, а чудесный танец. Из соседнего зала, за плотной дверью, донеслись взрывы смеха, звон бокалов и ритмичная музыка. Дверь распахнулась, выпуская в их уютный мирок вихрь радости и безудержного веселья. Свадьба. Гости в нарядных, но простых нарядах, с сияющими лицами, хлынули в общий холл. — Горько! Горько! — кричали они, и молодожены, краснея, целовались под одобрительные аплодисменты. Анна смотрела на это с неподдельным восторгом, ее глаза сияли. — Ой, смотри, Яша! Какое счастье! Пойдем посмотрим на фейерверк? Говорят, они его сейчас запустят в саду! Яков, обычно сторонившийся подобных «народных» гуляний, смотрел на ее оживленное лицо и не мог отказать. Уголки его губ дрогнули в легкой улыбке. — Ты хочешь, чтобы мы стали частью чужого праздника? — А мы и так уже его часть, — прошептала она, взяв его за руку. — Мы — их тайные гости, свидетели счастья. Может, даже талисманы. Штольман позволил ей увлечь себя в толпу гостей, высыпавших в ночной сад. В темное небо с шипением взмыла первая ракета и громко разорвалась ослепительным шаром искр. Дамы жизнерадостно взвизгнули, и Анна заворожённо выдохнула вместе с ними. За ней — вторая, третья... Сад озарился малиновым, изумрудным, золотым светом. Яков встал сзади Анны, создавая своим телом живой щит от случайных толчков каких-нибудь нетрезвых товарищей или неуклюжих официантов. Он мягко, но властно обвил ее за талию руками, притянув ее спину к своей груди. Анна почувствовала его тепло, дыхание Якова у своего виска. Когда в небе вспыхнул самый грандиозный, многослойный залп, он наклонился ниже. Его губы едва коснулись ее уха, а затем теплой кожи на шее, чуть ниже. Потом еще ниже. Его шепот был тише шипения фейерверка, но она услышала каждое слово, пропустив их через каждую клеточку своего тела: — Анюта, я буду тем, кто даст силы для твоего сада. Позволишь? Аня не спешила отвечать. Она повернула голову, и в свете падающих звезд нашла его губы своими. Этот поцелуй был уже чистой страстью, молчаливой клятвой, громким женским «да» на все его вопросы. Они стояли, слившись воедино, под оглушительные овации чужим людям, празднуя начало чего-то своего.