Другой класс

Штольман. Ощущение было знакомым и ненавистным: тяжелый свинцовый шар забот и обязательств в голове, холодная напряженность в плечах. Помочь могло только одно — хороший секс, но он был не доступен. Яков Штольман откинулся в кресле, отодвинув от себя планшет с чертежами нового помещения, выкупленного под рекламную мастерскую у бывшей еженедельной газеты с объявлениями. Он планировал разместить там полный цикл услуг - резка, печать, изготовление вывесок и рекламных конструкций. Маленький отдел в основном здании не справлялся с потоком заказов. Рекламщики работали, им как воздух, нужно было новое, просторное помещение. А ему было нужно другое. Цифры, графики, отчеты — все это вдруг стало казаться бессмысленным детским лепетом. Все-таки согласно пирамиде Маслоу инстинкты, занимающие фундамент, были первичны. И занимали его вовсе не еда и не сон. Весь день его сознание было заполнено одним — ею. Анной. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло ее лицо — озаренное огнями фейерверка, с влажными от счастья глазами, с губами, распухшими от его поцелуев. Воспоминание было настолько ярким, что он физически ощутил прилив крови, тепло, разлившееся по низу живота, знакомое и мучительное напряжение. Он хотел ее давно и сдерживался из последних сил. Безумно, по-звериному, до боли в скулах. Это желание стало фоном его существования, постоянным низкочастотным гулом, который заглушал все остальное. Угораздило же его. Поездка на турбазу была лишь предлогом. Да, он нашел лучшую базу в радиусе двухсот километров — уединенные бревенчатые домики и общий зал с камином, кафе с панорамными окнами на озеро, все условия. Договориться о скидке? Легко. Он бы купил эту чертову базу, если бы потребовалось. Все равно деньги к деньгам. Работает один бизнес — будет работать и второй. Все это было частью плана — большого, стратегического плана по завоеванию Анны. Ему нужно было от нее все, без вариантов. Чтобы она была верной, понимающей женой ему, матерью Пете, который мечтает о материнской любви. Но сейчас терпение Якова, всегда бывшее его главным оружием, было на исходе. После того вечера, после ее безропотного доверия в его объятиях, после того, как Аня ответила на его поцелуй с такой же ненасытностью, он понял — женщина в его руках готова. И это знание сводило с ума. Он представлял ее тело. Не абстрактно, а с конкретными, мучительными деталями. Изгиб шеи, тонкую кожу на запястьях, где проступали синеватые вены, упругие бедра под строгими юбками, линию талии, которую он обнимал во время танца. Он хотел раздеть Аню, обнажить, посмотреть, какая она на самом деле, без всех этих симпатичных одежд. Хотел прикоснуться, вкусить, почувствовать ее тепло изнутри. Мысль о ее неопытности, о ее вероятной целомудренности за последние годы, не охлаждала его. Наоборот. Это разжигало еще сильнее. Она была практически нетронутой территорией, плотно закрытой книгой, и он жаждал быть тем, кто поставит на ней свою печать. Единственным, кому она откроется. Мысленно он уже был ее единственным мужчиной. И эта мысль тешила его эго, раздувая и без того мощные чувства. Его размышления прервал сигнал телефона. Не звонок, а сообщение. Личный номер. Яков лениво потянулся к аппарату, и его лицо исказила гримаса раздражения. Нина. Сообщение было неожиданно длинным для вечера, ядовитым, полным оскорблений. «Использовал и выбросил», «мудак», «ничего святого», «ты заплатишь за это». Он пробежал глазами по тексту, не испытывая ничего, кроме недоумения. Она выпила, что ли, когда писала? Может, подруги накрутили? Этот визг, эти претензии... Это был мир, который он ненавидел. Мир расчетливых интриг, фальшивых улыбок и пустых связей. Ведь Яков знал, что Нина, в отличие от него, все эти месяцы была не верна. Ее покровитель, господин Разумовский, много лет держал ее кем-то вроде второй или третьей жены. Вот он, мир, где все были друг другу должны, а любовь была лишь разменной монетой. Штольман удалил сообщение, даже не ответив. Даже не вникнув в суть написанных капсом гневных и горьких слов. Но осадок остался. Этот контраст — между ожесточенностью Нины и чистым, почти святым светом доверия и любви, исходившим от Анны, — подстегнул его. Он должен был стереть это прошлое. Должен был погрузиться в найденную любовь, как в очищающий огонь. Спонтанно, почти не думая, Яков набрал ее номер. Ему нужно было просто услышать ее голос. Услышать что-то настоящее. Анна сняла трубку почти сразу, и ее тихий, мелодичный и радостный голос разлился по его сознанию как бальзам. — Яков? Все в порядке? — Все. Просто захотел услышать тебя, — его собственный голос прозвучал хрипло. Они говорили о пустяках. О погоде на выходные, о списках для поездки. Он слышал, как она улыбается, и представлял, как выглядят сейчас ее губы. И тогда, случайно, между делом, она обронила: — Родители Ивана сегодня настояли, забрали Ваню до воскресенья. Так что завтра я в школу только к четвертому уроку. Будет время достать лыжный костюм для поездки... Время для Якова остановилось. Осознание, что волнующая его женщина сейчас одна затмило все остальное. Мысль пронеслась как выстрел. Что это спонтанный, единственный шанс, который нельзя упустить. Шанс сделать его дорогу к ней немного короче. Все его тщательно выстроенные планы, все обещания себе быть терпеливым, чтобы не оттолкнуть, все стратегии — рухнули в одно мгновение. Включался не анализ, не расчет. Включался инстинкт. Древний, как мир, инстинкт самца, руководимый самым древним отделом мозга. Мужчины, учуявшего, что его женщина свободна, готова и ждет. Ждет его. Яков почти не помнил, что сказал ей в конце разговора. Какие-то бессвязные слова, пожелания спокойной ночи. Он бросил телефон на стол и подошел к окну. Город был совсем рядом, усыпанный огнями, но он не видел его. Он видел только ее. Одну. В ее квартире. В своей постели. Яков резко развернулся и направился в спальню, на ходу срывая с себя галстук. Он едет. Сейчас же. Мысль о том, чтобы ждать до завтра, до их следующего официального свидания, была невыносима. Он боялся, что этот момент уйдет. Что Аня передумает. Что ее естественная скромность возьмет верх, и она снова выстроит стену. Яков не мог этого допустить. Она должна была быть его. Полностью. Время пришло. Штольман одевался быстро, автоматически. И тут его взгляд упал на приоткрытый шкаф-купе, на верхний ящик. Там лежали презервативы. Он открыл ящик, посмотрел на аккуратную коробку. И закрыл его, не взяв ни одного. Это не была забывчивость. Это было осознанное, выверенное решение, рожденное тем же самым животным инстинктом. Он хотел чувствовать ее. Только ее. Без ничего. Без этой резиновой преграды, напоминающей о мимолетных, ничего не значащих связях. Он хотел войти в нее по-настоящему. Оставить в Анне себя. Пометить ее, как метят свою территорию. Сделать ее своей на биологическом, первобытном уровне. Он понимал, что это эгоистично, безответственно, опасно. Но рациональная часть его мозга была отключена. Рулило желание. Жажда полного, тотального обладания. Он играл в русскую рулетку со своей и ее судьбой, потому что приз — пожизненное право на нее — казался ему стоящим любого риска. Дорога до дома Ани промелькнула в тумане. Он мчался, почти не замечая светофоров, его пальцы судорожно сжимали руль. Все его существо было сфокусировано на одной точке на карте — ее квартире, ее спальне. Он заглушил двигатель под окнами и посмотрел наверх. В окне ее спальни горел свет. Его сердце заколотилось с новой силой. Штольман вошел в подъезд, поднялся на ее этаж и, не дав себе секунды на раздумье, нажал на кнопку звонка. Аня открыла почти сразу, словно ждала кого-то. Возможно, ждала его. Она была в длинной, скромной ночной рубашке из хлопка, почти скрывавшей ее тело. Ее волосы были распущены и слегка растрепаны. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читалось удивление, легкий испуг и... предвкушение. Это точно было оно. — Яков? Зачем ты? Завтра на работу... — прошептала она. Он не стал ничего отвечать. Ответом был его шаг вперед. Он переступил порог, оттесняя ее в прихожую, и захлопнул дверь спиной. Его взгляд пылал. — Ты прекрасно знаешь, зачем, — его голос прозвучал низко и хрипло. Он взял ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. — И я не уеду, пока не получу свое. Яков видел, как по ее горлу пробежала судорога, как затрепетали ресницы. Но Аня не отстранилась. Не вырвалась. Она позволила ему. И это молчаливое разрешение стало для него лучшим афродизиаком. Он притянул ее к себе и захватил ее губы в сильный, требовательный поцелуй. В нем не было ни капли нежности, только голод, только накопленное за недели ожидание. Его руки судорожно скользнули вниз, сжали ее ягодицы, прижимая к его возбужденному, твердому как камень желанию. Аня издала тихий стон, и ее тело обмякло в его объятиях. Не отрывая губ от ее губ, он запустил пальцы в подол ее длинной ночной рубашки и одним резким движением рванул ее вверх и через голову. Ткань надорвалась с тихим шелестом. Аня замерла перед ним, почти обнаженная, залитая светом прихожей. Ее тело было именно таким, каким он его представлял — изящным, с тонкими костями, маленькой упругой грудью, узкими бедрами. Кожа ослепительно белая, почти фарфоровая. Он смотл на нее, как зачарованный, чувствуя, как его пах пульсирует в такт бешеному ритму сердца. Он был ее первым зрителем. Ее первым мужчиной за долгие годы. Эта мысль сводила с ума. — Яков... — попыталась Аня что-то сказать, но он снова закрыл ее рот своим, подхватил на руки и понес в спальню. Он опустил ее на кровать и, не отводя от нее взгляда, стал быстро раздеваться. Его движения были резкими, лихорадочными. Он сбросил одежду на пол и обрушился на нее всем своим весом, но успел в последний момент перенести его на руки, не раздавив ее тело. Его руки, его губы, его язык были повсюду. Он исследовал ее, как исследуют новую, желанную территорию. Аня не сопротивлялась, она лишь охала, вскрикивала... и выгибалась навстречу его желанию. Это было немного по—животному, с обоих сторон, но в то же время совершенно естественно. Он кусал и сосал ее упругие соски, заставляя ее стонать. Его пальцы скользнули между ее ног, и он ахнул, обнаружив там влагу. Она была насквозь мокрая, горячая, готовая слиться с ним. Ее чувственное тело трепетало под его прикосновениями, отзываясь на каждое движение. — Яков, пожалуйста... — она задыхалась, ее пальцы впились в его плечи. Он знал, чего она просит. Его терпение лопнуло. Яков раздвинул ее ноги коленями и пристроился у входа. Он видел ее глаза — огромные, полные доверия, страха и желания. Это доверие было ему наградой. За все недели ожидания. Он нетерпеливо, жадно толкнулся. Аня вскрикнула — резко, пронзительно, от боли. Ее тело напряглось, стало жестким. Он замер, чувствуя невероятную, сжимающую его тесноту. Она была ужасно, невероятно узкой. Казалось, он разрывает ее на части. В его голове на секунду пронеслась волна паники и раскаяния. Он причинил ей боль. — Прости... Анюта, — прохрипел он, застыв внутри нее. — Мне жаль, я не хотел... Ты так тугая... Ее лицо исказила гримаса, по щекам потекли слезы. Но она обвила его шею руками и притянула к себе. — Ничего... — выдохнула она, пряча лицо в его шее. — Все в порядке. Просто... давно... Очень давно. Эти слова стали для него разрешением. Он начал двигаться. Медленно, осторожно, давая ее телу привыкнуть к нему. Яков чувствовал каждую складку, каждое сокращение ее внутренних мышц. Это было невероятное, сдавливающее, обжигающее удовольствие. Он смотрел на ее лицо, и видел, как смятение в ее глазах постепенно сменялась удивлением, а затем — нарастающей волной наслаждения. Ее стоны изменились. Из болезненных они стали тихими, горловыми, похожими на мурлыканье довольной кошки. Аня начала отвечать ему, ее бедра стали встречать его толчки. Ее ноги смело обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже. Для Якова это было высшим триумфом. Видеть, как эта скромная, сдержанная и целомудренная женщина теряет контроль под ним, как ее тело раскрывается и цветет от его прикосновений. Он ускорился, находя свой ритм. Его движения стали мощнее, глубже, увереннее. Он знал, что делал, он вел ее к пику, чувствуя, как ее внутренние мускулы начинают судорожно сжиматься вокруг него. — Яков... Я не могу... — застонала Анна, запрокидывая голову, ее тело выгнулось в немой мольбе. Это был его сигнал. Он вогнал себя в нее до самого предела, прижав ее к кровати, и почувствовал, как ее лоно сжимается вокруг него в серии мощных, конвульсивных спазмов. Ее стоны, тихие и надрывные, стали для него музыкой. И тогда он позволил себе потерять контроль. Яков не отстранился. Наоборот. Он прижал Анну к себе с такой силой, словно хотел впитать ее в себя, и с низким, горловым рыком начал изливаться в нее. Глубоко, обильно, бесконечно. Он чувствовал, как горячие струи вырываются из него и заполняют ее, как его семя вливается в самую ее суть. Это было самое интенсивное, самое животное, самое полное ощущение обладания в его жизни. Он пометил ее. Сделал своей. Яков чувствовал, как тело Ани замирает под ним. Она все поняла. Поняла, что он не использовал защиту. Поняла его эгоистичный, собственнический жест. Но Аня не оттолкнула его. Не закричала. Она лишь глубже вжалась в его объятия, и ее рука нежно погладила его взмокшую спину. Это было высшее прощение. Высшее доверие. И это доверие тронуло его сильнее, чем любой оргазм. Штольман рухнул рядом с ней, тяжело дыша. Аня прижалась к его боку, и они лежали так в тишине, слушая, как бьются их сердца, постепенно приходя в норму. Ночь была долгой. Они дремали, просыпались, и он снова принимался за женщину рядом, но теперь уже без той первобытной ярости. Теперь это было нежное, исследовательское покорение. Он узнавал ее тело, находил места, которые заставляли ее стонать громче, и использовал это знание, чтобы снова и снова доводить ее до исступления. Аня была податливой, очень отзывчивой, и ее страсть, которую она так долго скрывала, оказалась бездонной. Он потерял счет времени и оргазмам. Утро застало их в том же переплетении конечностей. Первые лучи солнца пробились в комнату, и он увидел следы их ночи — синяки на ее бедрах от его пальцев, красные пятна на груди от его поцелуев. Ее безупречная кожа была испещрена отметинами его страсти. Яков разбудил Анну поцелуем и, взяв за руку, повел в ванную. В тесном пространстве они вдвоем втиснулись под струи душа. Вода омывала их тела, смывая пот и запахи. Анна, стоя к нему спиной, посмотрела в зеркало и, подняв бровь, показала на небольшой синяк у себя на плече. — Ты немного зверь, Яков Платонович, — сказала она без упрека, скорее с оттенком иронии. Он обнял ее за талию и прижал к своей мокрой груди, глядя на их отражение. — Прости, дорогая, — прошептал он в ее мокрые волосы, и его голос был непривычно мягким. — Голова ночью отключилась. Больно? Анна покачала головой, повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Ее взгляд был серьезным и глубоким. Он взял ее лицо в ладони. — Ты же понимаешь,что для меня все это... не случайно? — его голос снова стал твердым, каким он бывал на переговорах. — Что все абсолютно осознанно? Все, что произошло. И что произойдет. Аня смотрела на него, и в ее глазах он видел не наивную влюбленность, а полное, взрослое понимание. Она видела его эгоизм, его собственничество, его инстинкты. И принимала их. — Более чем, — тихо и четко ответила она. Яков поцеловал ее, долго и нежно, чувствуя вкус ее губ, смешанный с вкусом воды. Одеваясь, он испытывал странное чувство. Не пустоту после удовлетворения, а огромное, почти физическое сожаление, что приходится уходить. Яков хотел остаться. Навсегда. Завтрак, уведомления на телефон, планы на день — все с ней. У ее двери он задержался, снова притянув Аню к себе для последнего, короткого поцелуя. — До завтра, — сказал Яков. — До завтра, — ответила она. Спускаясь по лестнице, он чувствовал себя другим человеком. Штольман был полон новой, дикой энергии. Он добился своего. Он взял то, что хотел. Более того — он получил то, о чем даже не смел мечтать — ее полное и безоговорочное доверие. Но на самом дне его сознания, под слоем эйфории, шевелилась холодная, тяжелая мысль. Мысль о его осознанном выборе. О том, что он сделал. И о сообщении Нины, которое вдруг показалось ему не просто истерикой бывшей любовницы, а зловещим предзнаменованием. Он впустил в их только что родившийся мир элемент непредсказуемости. И теперь ему предстояло жить с этим. И защищать то, что он, наконец, обрел.