И в ненависти — желанный

***

Мягкие неизведанные подушечки пальцев неторопливо коснулись щеки Мадары, слегка поглаживая. Другая ладонь легла на затылок, притягивая того ближе. Пальцы скользнули в пряди Мадары, обычно непослушные, но сейчас казавшиеся странно мягкими и шелковистыми, покорными каждому движению. Скованные сомнением пальцы скользнули к уголку его губ, не сразу решаясь коснуться. Эти едва ощутимые прикосновения заставляли его растворяться, теряя нить реальности в блаженстве. И, как только сон попытался стать явью, Мадара резко проснулся. Губы так и остались без поцелуя, а пальцы сжались на футоне, сминая постель. Одиночество дома встретило его сразу, стоило открыть глаза. Он вслепую поднял руку, будто мог поймать ускользающие из памяти тепло и ласковые пальцы. Мадара возненавидел моменты пробуждения ещё год назад — с того дня, как не стало Изуны. С тех пор тишина дома давила на него, накрывала тяжёлым покрывалом, под которым было нечем дышать. Триста шестьдесят пятый день, как нет его младшего брата. Он еле смог сесть, оглядывая васицу полуоткрытыми и уставшими глаза. Казалось, будто счастье умерло вместе с Изуной. С рассветом он решил отправиться на могилу к брату. Путь был недалёк, но мысли Мадары были словно тяжёлые камни в карманах. Как же хотелось, чтобы Изуна увидел, какую деревню им удалось построить. Чтобы он услышал, как облегчённо вздохнул клан, впервые за долгие годы забыв вкус крови. Чтобы увидел, как прекрасен этот мир осенью — в золоте листвы, в тишине без войны. Мадара смотрел на этот мир глазами Изуны и презирал то, что в этих глазах зажигалось при виде Тобирамы. Эти глаза могли бы быть брата, но сердце — его собственное. И стоило лишь Сенджу войти в поле зрения, как сердце сбивалось с привычного ритма. Он ненавидел себя за то, что чувствует трепет души там, где должен чувствовать только ненависть. — Тебя нет уже как год, но этот год ощущается как целая вечность. Мне всё труднее становится вспоминать твой голос — и это пугает. Если бы я был быстрее в тот день, ты бы был рядом со мной, а не под землёй. Постарайся меня за это простить, — вздохнул он, опустив глаза. Могила Изуны всегда была чистой, потому что Мадара не позволял ей быть другой. Ни соринки, ни опавшего листа, ни пыли на гравировке. Он приходил сюда каждую неделю, иногда чаще, даже в дождь, даже в снег. Тщательно вытирал камень, поправлял землю вокруг, убирал мох на гранях, чтобы не разросся слишком широко. — Ты бы простил меня, Изуна, если бы узнал, что я не могу отвести глаз от того, кто отнял тебя у меня? — Мадара закрыл лицо руками, как будто пытался скрыться даже от мёртвого брата. — Нет, это кощунство… Никто не сможет такое простить. Это останется на моей совести до конца. Когда солнце уже поднялось над горизонтом, в сознание Мадары ворвалась мысль о Хашираме. Тот вчера просил прийти с утра в резиденцию. По его словам, это было что-то многообещающее в плане стратегии. Он поднялся, стряхивая с себя несуществующую пыль, и не спеша отправился обратно в деревню.

***

Мадара молча прислонился к стене, ожидая Хашираму, который обещал появиться с минуты на минуту. Его глаза скользнули по ровным линиям деревянного пола, по причудливым узорам древесных колец. Он мысленно дорисовывал их до силуэтов зверей, пока одно из этих воображаемых существ не пересекла нога, которая ступила прямо на узор, вырывая его из мыслей. Всё вокруг будто замерло на миг, когда Мадара наконец поднял глаза. Либо Тобирама шёл медленно, либо просто время исказилось в его восприятии — он не знал. Встретившись со взглядом Сенджу, его сердце, казалось, пропустило несколько должных ударов. Никто из них не поздоровался, а надо ли? Тобирама терпеть не мог Учиху, демонстрируя это своим презрительным взглядом и слегка поджатыми губами. Возможно, лицо Мадары и оставалось ответно равнодушным, но сердце предательски устремилось к нему, а взгляд жадно искал хоть на миг мелькнувший из-под края его белокурых ресниц ответный. Учиха проводил его взглядом до самой двери архивов. Через не самую узкую щель он заметил, как Тобирама задрал рукава своей чёрной водолазки до локтей, обнажив крепкие предплечья. Он молча перетаскивал коробки на полку, легко справляясь с грузом. Мадара зацепился взглядом за строгий профиль Тобирамы. Острые скулы, прямой нос и слегка припухшие губы? Под глазами Тобирамы снова легла синь — это был след ночных бдений в лаборатории. Порой складывалось ощущение, что тот не знал, что значит здоровый и крепкий сон, бродя по резиденции даже ночью. Тобирама не удивился, заметив на себе взгляд Мадары ещё в пустом коридоре — привычное ощущение чужого присутствия за спиной. Лишь внутри комнаты, он заметил, как Учиха откровенно следит за каждым его движением, за каждым вздохом. Сенджу, продолжая перетаскивать коробки, делал вид, что не замечает этого взгляда, но задавался одним-единственным вопросом: «Что он там высматривает в нём?» Только когда Хаширама наконец подошёл и увёл Мадару прочь, Тобирама позволил себе скользнуть взглядом в ту сторону, где ещё мгновение назад стоял Учиха. Лоб его легонько нахмурился, а мысли на мгновение задержались, прежде чем он вновь взялся за работу. Солнце скользило к горизонту, окрашивая крыши домов тёплым светом. Ветер шуршал в сухой осенней листве, унося с собой последние остатки дневного тепла. Хаширама болтал без умолку как всегда, пытаясь заполнить паузы словами о мире, дружбе между новыми кланами и о том, как большие кланы смогли ужиться под одной крышей. Мадара слушал молча, изредка кивал, бросая на друга пустые взгляды и криво усмехаясь лишь тогда, когда тот пытался шутить. Хаширама пропустил его вперед, усаживая на дзабутон. Громкие разговоры и звон чашек саке вплетались в общий шум. Спустя час их времяпровождения, они оба опустошили одну бутылку алкоголя, и казалось, что Хаширама позволил себе расслабиться. — Ты заметил, как после объединения все словно легче задышали? Даже молодёжь смелее стала… — усмехнулся Хаширама, тут же опустошив третью чашу. — Это сейчас к чему? — поинтересовался Мадара, скользнув взглядом по молодым шиноби, что сидели поблизости. — Они явно не теряют времени, — заметил Хаширама, глядя, как девушка из клана Хьюга склонилась к парню из Нара, позволяя себе смелый жест. А тот даже не возражал. Мадара раздражённо фыркнул и отвернулся, считая, что эта сцена ниже его достоинства. Хаширама же, будто нарочно, продолжил смотреть, прежде чем спросить: — Как был каменной глыбой, так и остался. Учиха Мадара первый в деревне по выдержке? Или я что-то пропустил? Мадара отмахнулся, закатив глаза, но глядя, как Сенджу смеётся, открыто и заразительно, позволил себе короткий смешок. — Скорее мир треснет по швам, чем я опущусь до твоих бесстыдных разговоров, Сенджу, — бросил Мадара, осушив чашу с саке. — Да брось ты своё монашеское поведение, Дара, — пробурчал Хаширама. — Это не, конечно, не битва, но удовольствие приносит не меньшее, поверь. Учиха с тяжёлым вздохом откинулся назад, уставившись в потолок, будто надеясь найти там спасение от этого разговора. — Что, Хаширама, сам захотел заполнить мою пустую постель? — прозвучало после нескольких минут молчания, в течение которого Мадара уже несколько раз успел поменять положение. Сенджу будто мигом отрезвел, уставившись на Мадару с удивлением и замешательством в глазах. Тот же, словно не замечая реакции друга, лениво смотрел в прозрачность саке, подперев щеку рукой. Губы Хаширамы дрогнули, будто он вот-вот усмехнётся, но улыбка так и не родилась. Он раскрыл рот, но слова оборвались прежде, чем смогли сорваться с языка — слишком живо в голове звенела шутка Мадары. — Дурак, — сказал он почти шёпотом, отводя взгляд в сторону. Мадара прослушал то, что сказал Хаширама, потому что его взгляд зацепился за кого-то. Тобираму нельзя перепутать с кем-либо другим, ведь ни у кого, по мнению, Мадары не было таких красивых белоснежных волос. Какой идиот не заметит вошедшего человека, у которого спина идеально ровная, взгляд вечно хмурый, а на голове волосы, как пушистый снег. Кажется, Учиха смотрел в одну точку слишком долго, от чего голову назад повернул Хаширама. Мадара заметил это, ведь обратно Хаширама повернулся с удивлённым лицом. — Не знал, что твой брат пьёт, — задумчиво сказал Мадара, не меняя положения. — Очень редко, да и если найдёт с кем, — ответил Хаширама, снова повернувшись к брату. — Я недавно предложил ему расслабиться, позвав его с нами, но видимо сидеть он с нами не хочет… — Кажется, дело во мне, — вскинул брови Мадара, наблюдая как женщины окружили Тобираму, провожая его к столику. — Ты что! Он и со мной пить не хочет, — тут же возразил Хаширама, впав в мимолетную депрессию. Мадара улыбнулся, ведь такое лицо Хаширамы он помнил ещё с детства, когда они впервые познакомились у реки. Что бы ни говорил Учиха тогда, Хаширама находил повод расстроиться, грустно опустив взгляд и голову. Хаширама вышел из своей хандры, когда увидел мимолётную и редкую улыбку друга. Он на долю секунды широко распахнул глаза, а в голове вёл спор. У Мадары самая красивая улыбка из всех, что он видел или всё же он уступает Мито? — Ты наверное сочтёшь меня за идиота, но тебе стоит почаще улыбаться, — без сомнения проговорил он. — Глупости, Хаши, — сказал Учиха, но взгляд прошёлся по лицу друга, который точно был уверен в том, что сказал. Мадара стоял, небрежно опершись локтями о деревянные перила. В пальцах лениво тлела кисэру. Он тянулся к ней редко, больше по старой привычке, чем ради удовольствия. Горьковатый дым расплывался в ночном воздухе, смешавшись с запахом саке и уличной еды. С высоты второго этажа бара он наблюдал, как деревня жила своей ночной жизнью в этом районе. Смех пьяный компаний, свет ярких фонарей, блеск оружия от проходящих мимо шиноби. Хашираму, едва они успели разговориться, перехватили советники. Отлагательств они не терпели. Мадара даже не попытался удержать его, ожидать возвращения в ближайший час не имело смысла — он все равно не явится. И вдруг внизу, у самого входа в бар, поднялась небольшая суматоха из то смеющихся, то выкрикивающих что-то пьяно-неразборчивое людей. В этом балагане Мадаре приглянулась одна знакомая фигура, которая шаталась так, будто каждое движение давалось с огромным усилием. Мадара прищурился, кисэру затуманил взгляд, и он быстро смахнул дым возле лица, чтобы повнимательнее всмотреться. Узнаваемый силуэт, знакомая внешность…Тобирама. Сенджу, вечно идеально сдержанный в лице и в своих эмоциях, сейчас находился посреди улицы, будучи пьяным, с затуманенным взглядом и шаткой походкой. Впервые Мадара видел его таким, и от этого зрелище казалось вдвойне странным, даже нелепым. Неужели он и правда умеет напиваться до такого состояния, да ещё и в компании случайных подвыпивших людей? Мадара отвернулся от них с холодной убеждённостью в том, что это не его дело. Но стоило ему заметить, как две девицы, пылая румянцем, повели Тобираму куда-то в сторону, отрезая его от дороги к кварталу Сенджу, как челюсть невольно сжалась. Ему это не понравилось. Ровно настолько, чтобы он, не колеблясь ни секунды, одним движением перемахнул через перила второго этажа, спрыгнув вниз. — Достаточно, — остановил их Мадара, перегородив путь. — Дальше я сам позабочусь о нём. Девушки, что держали Тобираму быстро переглянулись между собой. Одна из них окинула взглядом Мадару, явно узнав его. — Забирай, милый, — слащаво протянула она, отпуская Тобираму. — Хотя жаль… ему с нами было бы интереснее. — Не обольщайтесь, — ответил Мадара, забрав Тобираму из их рук. Мадара знал, что Тобирама живет где-то в квартале Сенджу, но точного дома назвать не мог. Теперь же, когда они оказались на крыше высокого здания, Мадара начал действовать. Он прижал Сенджу к холодной стене, чувствуя под ладонью теплую руку Тобирамы. — Сенджу, где ты живёшь? — тихо спросил Мадара, легонько похлопав ладонью по щеке опьяневшего собеседника. Алые глаза Тобирамы слегка блеснули под тяжёлыми веками. Зрачки чуть расплывались, а губы тронула ленивая улыбка. Он не дал прямого ответа, лишь хрипло пробормотал: — А что… хочешь остаться у меня? На мгновение Мадара даже забыл, как правильно дышать. Настолько слова Тобирамы застали его врасплох, что сердце болезненно сжалось. В горле встал ком, он не сразу нашелся с подходящим ответом. Ведь Мадара горел желанием согласиться и поддаться. — Ты пьян, Тобирама. Ты всё забудешь уже к завтрашнему утру, — Учиха опустил взгляд, напоминая себе о реальности. — Ответь, Учиха… как я могу забыть такое лицо? — Тобирама коснулся щеки Мадары, бесстыдно скользнув большим пальцем к его нижней губе. — Самое безупречное из всех, что мне доводилось видеть. Казалось, будто сердце пропустило несколько должных ударов после слов Сенджу. Мадара замер на месте, не понимая и переваривая услышанное. Он ведь смеется над ним, верно? Разве можно верить словам пьяного человека? Этого просто не может быть. Его удивляло, как у Тобирамы язык повернулся проговорить такое, если все осознанное время он оставался с ним безразличным и чужим. — Не говори так… — Мадара отвёл свой взгляд, но уши предательски выдали всю его истинную реакцию, ярко покраснев. — Я не умею отвечать на такое. Это саке говорит твоими устами или ты и вправду так думаешь обо мне? Мадара в глубине души надеялся, что не противен Тобираме. — Я разве когда-то говорил что-то впустую? — Тобирама протянул свои слова длиннее обычного, и попытался слабо улыбнуться. Вышло криво и лживо. Мадара не сразу понял, что произошло. Сердце сорвалось вниз, дыхание сбилось и не желало возвращаться вновь. Сколько он себя помнил, он мечтал об этом, слишком долго, чтобы поверить, что всё происходит наяву. Даже во моменты разгара межклановых войн, Учиха украдкой наблюдал за Сенджу. И уже в Конохе, в мирное время, чувства и не думали угасать. Они жили тихо глубоко внутри него, отравляя и спасая одновременно. Пальцы сами вцепились в бёдра Тобирамы, словно боялись, что тот мог исчезнуть. Его колени дрогнули, и он едва не осел вниз, прижатый тяжестью чужой руки и губ. Вкус алкоголя обжигал, но для Мадары это был самый сладкий яд. Его мечта сбывалась в один удар, и от этого хотелось закричать… от счастья или от ужаса, он не знал. Мадара затрепетал в то же мгновение, когда Тобирама положил свою тяжёлую ладонь на его затылок, сильнее впечатывая его в свои губы. Тесный захват лишал воздуха, но вместе с тем дарил то самое чувство, ради которого Мадара бы прошёл через огонь и воду. — Это неправильно, мы… — не успел договорить Мадара. Вдруг пространство резко исказилось и вместо того, чтобы стоять ночью на крыше высокого здания, он оказался в чьём-то васицу. Мадара застыл, в смятении оглядываясь по сторонам. Ему хотелось спросить, куда он попал, но времени не дали. Сенджу жёстко схватил его за плечи, толкая к стене. Воздух из легких моментально выбился с судорожным выдохом, когда Учиха глухо ударился затылком о стену. — Снимай с себя всё сейчас же, — глухо прорычал Сенджу, вцепившись в его оби. Мадара в недоумении широко раскрыл глаза. Его взгляд нахмурился, а руки схватились за оби, не давая стянуть его с себя. — Ты спятил? — Учиха попытался освободиться, но Тобирама всем телом перегородил ему путь. — Ты не можешь, я серьёзно, Сенджу! — Хватит строить из себя недотрогу! Сбрось одежду с себя или я сам разорву ее! Ничего, кроме замешательства в лице Мадары Тобирама не находил. Но если тогда он не отвернулся и позволил его губам слиться со своими, то зачем сейчас разыгрывать комедию из неприступности? Разве что… для него это впервые, и вся его бравада рушится там, где он слишком неопытен, чтобы скрывать страх. — Эта нелепая скованность, дрожь и растерянность… — Тобирама провёл пальцем по пряди волос Мадары, закручивая её на указательный палец. Мадара опустил взгляд, робко теребя край своего рукава. Неужели это действительно позорно, что до этого он ни с кем не уединялся… Зачем отдаваться кому-то, если сердце молчит? Зачем размениваться на пустоту только ради «опыта»? Мадара стиснул зубы. — Значит, я у тебя первый. Я угадал? — спросил Тобирама, усмехнувшись. Он едва заметно покачивался и выглядело это так, будто тело потеряло привычный центр тяжести. Взгляд цеплялся за стены, но фокус ускользал, и каждый раз приходилось с усилием возвращать его обратно. Тобирама раздраженно моргнул, собравшись. — И что с того? — возразил он. — А то, что вся твоя чистота достанется мне. Мадара запоздал с реакцией, когда Тобираме все же удалось одним рывком стянуть с него оби. Остальная одежда поддалась быстрее, ведь теперь на нем не было пояса. Оголенный торс предстал во всей красе перед Сенджу, и тот вскинул брови. Неплохо. — А ты меньше, чем казался, — заметил Тобирама и приник губами к его ключице. Легкий стон вырвался из уст Мадары, стоило тому перейти на беззащитную шею и прикусить ее. Он сжал ткань водолазки на Тобираме, подставляя шею для череды новых поцелуев. — Ты не понимаешь, что делаешь… —проговорил с тяжелым дыханием Мадара. В нём все кричало о чуждости момента. Разве это должно было произойти вот так? Мадара не мог предугадать дальнейшие действия Тобирамы, ведь алкоголь исказил привычный образ того самого сдержанного человека, в которого он был влюблен. Оголило ли саке его настоящие чувства к Мадаре или же это лишь пьяная иллюзия, которая исчезнет с первым рассветом, оставив после себя только чувство стыда и использованности? — Что ж, раз я у тебя первый… то дам вкусить прелюдию, — лениво подал голос Тобирама. Опускаясь вниз, он успел зацепиться за пояс штанов Мадары, резко спуская их до колен. Твёрдо стоящая плоть выступила около лица Тобирамы, а сам Учиха прикусил нижнюю губу, не смея смотреть на эту низость. Мадара не был способен понять, что происходит, но когда мокрые губы Тобирамы сомкнулись на его члене, весь мир вдруг оглушительно потерял значение. Сенджу не выглядел таким же растерянным, как Учиха. Кажется он превосходно знал, что делает и как это делать. Мадара не сразу понял, почему внизу живота начало приятно тянуть… это естественный отклик тела на чужую стимуляцию? Стараясь унять дрожь в коленях, он сполз вниз по стене и вместе с этим тихо простонал. Правильно ли будет позволить Сенджу зайти дальше и совершить то, что уже невозможно будет обратить вспять? Ошибка, чьё бремя ляжет только на Учиха. Ведь лишь он, Мадара, способен отдавать отчёт происходящему, только он один ясно понимает, что творится. Но, чёрт, как же сильно хотелось поддаться и раствориться в этом наваждении, позволив себе утонуть в объятиях Тобирамы. Сердце билось слишком шумно, чтобы услышать голос разума. Соблазн оказался мучительно сладок и Мадара сделал свой выбор. Притянув Тобираму к себе, он слился с ним в поцелуе. Их языки играли и танцевали, словно бушующее пламя. Мадара, не отстраняясь от самых желанных губ на свете, помогал тому раздеваться, избавляясь от ненужной одежды, которую за всё это время он успел возненавидеть. Они упали на татами, ни на секунду не отрываясь от губ друг друга. Мадара зарылся пальцами в волосы Тобирамы, жёстко сминая их. — А ты не считаешь, что прежде стоит… Громкий крик сорвался с губ прежде чем он успел договорить. Жгучая боль пронзила всё тело. Мадара не мог вздохнуть. Тобирама со стоном выдохнул, откинув голову, подался назад и с новым рвением врезался глубоко в него. Мадара выгнулся, словно от удара током, сдавленный звук вырвался из его горла. — З-зачем так… Это больно! Но Тобирама был не намерен слушать. Он взял Мадару за ноги, развёл их шире и снова начал вбиваться в него. Всё это было враньём… прелюдии не было. Сенджу насухую вошёл в него, заставив Учиху кричать от каждого болезненного толчка. Самым странным во всём было не то, что Мадара терпел, а то, что он, обладая достаточной силой, чтобы отбросить Тобираму от себя одним своим желанием, не сделал этого. Он позволял происходящему, которого ждал слишком долго, совершаться, задыхаясь собственными стонами. Сенджу же был слишком пьян, чтобы задумываться над этим. — Даже не знаешь, как отвечать на мои движения… И от собственного незнания разводишь ноги шире. Чистый лист, — глухо проговорил в спешке Тобирама, ускоряясь до бешеного, почти животного ритма. Не существовало слов, способных вместить то, насколько сильно Тобирама желал его. Он сходил с ума всякий раз, когда взгляд цеплялся за лицо Учихи — ненавистное и в то же время вызывающее непостижимое восхищение. Это чувство зародилось еще в юности, когда они сталкивались на поле боя. Стоило Мадаре сбить его с ног и отправить в ближайший камень своей техникой, а затем позволить себе дерзко изогнуть губы в ухмылке… что-то осело в груди Сенджу. С тех пор он больше не мог отрицать очевидного. Теперь это лицо, то самое, что он ненавидел и жаждал годами, искажалось болью и наслаждением одновременно благодаря Тобираме. — Без этой красоты ты бы не стоил даже моего взгляда. Мадара тихо всхлипнул, зарывшись лицом в выброшенную одежду Тобирамы. Мысль о том, что во взгляде Сенджу живет лишь жажда его красоты, разодрала Учиху изнутри. Оказаться сводимым только к лицу — было мучительнее любого удара. Тобирама достиг своего предела прямо в нём, заполнив Учиху до краев. Мадара почувствовал, как внутри разлилось что-то обжигающее, вынуждая ощутить чувство заполненности. Сенджу закрыл глаза, не сказав ни слова, будто обесценив каждое мгновение. Учиха всегда считал, что этот день невозможен. Но сейчас, когда тело Тобирамы нависало над ним и прижимало к реальности, Мадара впервые позволил себе поверить, что мечта сбылась. Пусть не такой, какой он её представлял… и всё же — сбылась. Этого было достаточно, чтобы с его губ сорвался дрожащий до безумия смешок.