Предотвратить неизбежное

      Я снова возвратилась — на сей раз опять в жалкую комнатушку на втором этаже овощной лавки. Гляжу на безмолвную ночь за окном, не обращая ни малейшего внимания на болезненно сжимающееся сердце: первая четверть Луны. Уже совсем скоро, мой демон, потому что теперь, намеренно испытав на себе гнев твоих очей, я знаю наверняка…       Сияющее во тьме небесное тело напоминает о том мире, где закончилась моя последняя жизнь. Теперь, после всего, я питаю бесконечную благодарность богам за то, что они отвели от меня столь ужасную участь. Однажды растворившись в бесовских фантазиях, не желаю оказаться там вновь… Но точно ли вновь?       Твоя иллюзия — столь реальная, будто случилась на самом деле — затуманила сознание. Я слышала мольбы невинных. Я ощущала мерзкий запах крови. Я видела их осквернённые тела. Как сильно твои глаза — соцветия хиганбана — способны извратить душу?       Ты пометил мои вещи, будто поставил клеймо на скот. Исчезал из виду так быстро: как неспособен ни один человек. Мучил душу, показывая кошмары в отражении демонических алых глаз. Вы, самураи, сколь сильно превосходите бесталанный сброд, вроде нас? Какие ещё тайны скрываете за могучими стенами роскошных поместий?       «Проклятье ликориса… Прервать источник всех несчастий до того, как он станет таковым. Источник несчастий. Твои глаза. Прервать. До того, как…»       Вздор! Это ерунда, слышишь красноокий монстр, пустое, бессмысленное! Неправда! Такого просто не могло быть…       Но почему, подсыпав яд в твоё угощение, я сорвалась в последний миг? Намеревалась же хоть немного поглядеть на муки демона, прежде чем хиганбана расцветёт в твоих очах. Почему испытала сочувствие к своему мучителю, узнав истинную причину твоих поступков, прознав правду о Норике-сан? Почему, умирая в лесу близ деревни, пред взором видела твоё по-доброму смеющееся лицо? Почему, когда ты овладевал мною в первую ночь, не разобрала её имя, столь очевидно слетавшее с твоих уст? Почему… я влюбилась в тебя?       Нет-нет, я же была простушкой Мидори — невзрачной торговкой из захудалого магазинчика — ни в какое сравнение не шла с твоей статью и благородством! Даже не смела дышать рядом, не говоря уже о том, чтобы стать объектом ухаживаний и пристального внимания. Ты был галантен, учтив… Но почему я никак не реагировала, когда возникал из-за спины, вжимая в прилавок или щекоча терпким шёпотом, когда беззастенчиво оглаживал мою руку, принимая пакет с двумя мандаринами? Но то ведь был билет в счастливую жизнь! Воин из уважаемого рода, который никогда не светил такой посредственности-горожанке. Но я же действительно любила тебя, Син-сан…       — Не может быть… — вцепилась в краешек потрёпанной ночной одежды.       Осознание вызвало тошноту, граничившую с абсурдным — неизвестно как появившимся — давлением в области груди. Необъяснимое, почти жгучее тепло разлилось внутри, а кончики ресниц в ужасе задрожали.       Я всё ещё люблю тебя. После всего, что ты сделал: после всех испытаний, мучений, пыток сердце моё всё ещё стучит лишь для тебя одного. Мидори, ты сошла с ума! Утратила рассудок! Попуталась с демоном и сейчас сама обратилась его дьяволицей! Потому как…       «Хиганбана расцветает алым… Прервать. Пока он не…»       Пока. Но разве была у меня ранее возможность предотвратить столкновение с его глазами, находясь под защитой богов? К какой точке мне следует вернуться? К первой встрече? Но почему туда?       Потому что тогда цветок смерти пустил свои корни.       — Нет, это не… — хватаюсь за голову, оттягиваю кожу на щеках, — нет, нет, нет… — повторяю, точно не своим голосом: надломленным, испуганным, затравленным.       Син-сан, ты не создание преисподней, не демон, не дьявол, нет… ибо даже в них больше сострадания. Ты монстр! Звериное отродье без чести и гордости! Ты шваль, слышишь, падаль! И плевать, как много почёта и славы приносишь деревне, мне ведомо твоё нутро!       Потому что ты приворожил меня в день первой встречи, чудовище…

***

      — Мидори, ты посмотри! Тебе подарок прислали! — перехватывает меня, вставшую спозаранку, матушка. Радостно улыбается и намеревается обнять, но я лишь отмахиваюсь и прохожу к дверям. — Приходил юноша, сказал, что сразу же хотел отдать… — замерла она как-то разочарованно, не ведая причины моего дурного настроения.       — Он ошибся, — отвечаю, буквально запрыгивая в уличную обувь, перехватывая постриженные серые волосы косынкой, чтобы не привлекать лишних зевак вызывающей причёской.       — Мидори, что ты?… — только сейчас родительница осознаёт, что я куда-то ухожу, и решает пожурить за неподобающее для послушного прежде дитя поведение. — Куда направляешься? Сегодня же отец будет заниматься разгрузкой новой партии фруктов, а ты сбегаешь. Что с тобой приключилось, Мидори? — последнее, впрочем, произносит снова с нескрываемым волнением. Матушка, я так люблю тебя…       — Я обязательно поведаю вам позже, — вновь враньё, я не собираюсь ничего рассказывать: можете не прощать меня, только, прошу, останьтесь живы…       — Мидори, — глядит обеспокоенно, — что… с твоими волосами?! — лицо её вытягивается всё сильнее от каждого следующего слова. — Ты же всегда просила красить их…       — Прости, матушка, я обязательно всё объясню. Позже, — низко склоняюсь: осанка идеально ровная, а жесты отдают аристократической кротостью. Что бы ни сталось в будущем, след Утиды Мидори навсегда останется выжженным на моём разуме.       Длинные чёрные пряди, роднившие меня с Норикой-сан. Я избавлюсь от всего, что связывало нас, моё чудовище. Неважно, что со столь позорными космами брак мне не светит вовек. Всё одно. Только бы скинуть с души твою дьявольскую поволоку.