Сука

      «Ёбанная сука», — вздыхает Аннализа, роняя голову на руль. Машина ревёт, чем привлекает внимание прохожих.       Ей абсолютно плевать. В жизни есть проблемы, существенные до страха, до клокочущей изнутри ярости, когда взвыть хочется и разнести всё к чертям собачьим. И в этом состоянии Аннализа существует слишком много лет после аварии, что разделила её жизнь на до и после.       Когда дверь в светлое будущее, которое с самого детства она ждала с нетерпением, перед ней захлопнулась с оглушительным хлопком, осталась лишь обида, хромота и разорванный контракт с модельным агентством, а самое главное — зависть к брату, которому однажды придётся сиять с телеэкранов и получать миллионы, когда как ей — засесть в углу и никогда не встать: нога не позволит.       Зависть к брату, который слишком легко принял себя и свою натуру (а на его внутреннюю борьбу с самим собой Аннализе слишком плевать, ибо рефлексия с собственным психотерапевтом и так занимает слишком много сил).       — Как ты понял, что ты… из этих?       — Каких «этих?»       — Ну… этих. Таких как ты.       — Ты для друга спрашиваешь?       Аннализа тогда еле сдержала порыв выбросить Джереми за дверь автомобиля — желательно на полной скорости.       — Ну так как?       — Тебе прям честно?       — Да.       — Ну… у меня встал на парня и…       — Замолчи!       Джереми сказал обязательно передать другу привет, и после этого Аннализа сделала неутешительные выводы:       1. спрашивать у Джереми советов — себе дороже;       2. она вполне может забыть о мучивших её проблемах, выкинуть глупость и сосредоточиться на карьере.       Таких девчонок, как эта ёбанная сука, пруд пруди, и если зацикливаться на каждой (а склонность к рефлексии у Аннализы уже к девятнадцати разогналась до неутешительных масштабов), то и с ума сойти недолго.       Она и так уже на грани. Узнала бы мать — убила бы, ибо это Джереми, как главному семейному аутсайдеру, можно позволять себе такие вольности, а она всё же — единственная дочка, все заботы на её хрупких модельных плечах.       Аннализе двадцать два. Она — бывшая модель с большими прогоревшими на жизнь планами, внучка конгрессмена, девушка со связями и счётом с несколькими нулями в наследство.       Она определённо сходит с ума и стоит обратиться к другому психотерапевту: этот говорит, что с ней всё в порядке, только стоит контролировать уровень агрессии, что живёт бок о бок с рокового дня, и перестать называть эту девчонку ёбанной сукой. Аннализа не может себе позволить, когда она заваливается в роскошный дорогой автомобиль, громко хлопает дверью и шаркает грязными измученными кедами по вычищенному в химчистке коврику — эта химчистка обошлась явно дороже всей её одежды и бесформенного рюкзака.       Жизнь Аннализы, разделённая на до и после из-за аварии, разделилась вновь, и вновь без её ведома и хоть какого-то контроля.

      Элоди.

      Младшая сестра парня её брата: даже звучит абсурдно, глупо, нелепо и прочие синонимы, звучит так, будто Аннализе это снится, но чёртовы Моро обладают какой-то магией или создали новый закон физики, где во всех формах Уилшеры-Ноксы будут притягиваться к ним, как к магниту. И её старший брат, и сама Элоди заставляли Аннализу, уверенную и бойкую, не обделенную мужским вниманием, теряться и…       В общем, ёбанная сука.       — Ты испачкала. — Тыкает Аннализа пальцем, но Элоди лишь фыркает на замечание — как и всегда, в той же манере, от которой у неё дёргается глаз.       — Оплатишь химчистку. Или купишь новую машину: тебе хоть десять таких купи — не обеднеешь.       Она почти мурчит, недовольно и устало, грызёт замученную палочку от чупа-чупса. У Элоди парижский акцент матери, в отличие от брата, акцент «настоящей француженки», но характер определённо самый что ни на есть марсельский, южный, темпераментный и раздражающий. Она противнее Жана раз в десять, она наглая, она нелепая в бесформенных футболках и затёртых кедах, но на фоне идеальной Аннализы выглядит всё равно увереннее в себе.       И Аннализу это одинаково бесит и восхищает.       — Твой брат — профессиональный спортсмен. Неужели у него нет денег тебе на нормальную одежду?       Элоди приподнимает бровь, оттягивает затёртую футболку с логотипом очередной группы, словно впервые видит, и снова лениво перекатывает во рту палочку.       — Раздражаешь.       — Вчера ты говорила другое, — незамедлительно мурлыкает Элоди в ответ.       Аннализа чувствует, как загораются щёки, не смотрит в её сторону больше ни секунды и жмёт на педаль газа. После аварии она аккуратна в каждом действии на дороге, внимательна до напряжения в лобной части головы, но после общения с Элоди хочется вдавить педаль до упора и гнать, пока мысли на место не встанут.       Неправильно это, неправильно — в картине мира Аннализы неправильно вдвойне, и она ненавидит в себе это, мечется меж двух огней. Трент как-то пробурчал матери, что из-за «двойного» имени она всегда будет метаться между двух абсолютно полярных мнений, но Матильда лишь закатила глаза — а Аннализа, далеко не папина дочка, внезапно избрала путь этого нелепого пророчества.       Ей бы блистать на подиумах, завоёвывать сердца и привлекать внимание менеджеров, а не целоваться с Элоди Моро, неизвестной никому певицей, в их с братом квартирке; ей бы кататься на дорогих лимузинах со статными кавалерами, а не подыскивать ей продюсеров среди многочисленных знакомых.       Ёбанная. Сука. Вся их маленькая семейка, и Джереми вместе с ними и своими отношениями, которые в жизни не примет отчим.       Не примет и вот это.       Но ей бы выкинуть мысли из головы — у них мало времени до прихода Жана и Джереми, а Аннализа не слишком глупа, чтобы краснеть и объясняться перед ними.       Джереми и Жан не слишком глупы, чтобы не догадаться.       Но Аннализа мысли отпускает, когда чувствует её губы на шее, почти за ухом. Элоди мурчит что-то, глупая девчонка, бессовестно дразнит, и искалеченное тело Аннализы предаёт её каждый раз — как не было ни с одним парнем.       Аннализа пахнет дорогим парфюмом за пару тысяч долларов — Элоди же пахнет дурацким ежевичным чупа-чупсом, от которого губы сладкие на вкус, и оторваться от них надо бы, но совсем не хочется.       Её ледяные руки томительно изучают каждый миллиметр разгорячённой кожи, и Аннализа жмурится, дышит тяжело — делает всё, чтобы не выдать, насколько ей хорошо от простых прикосновений. Каждый раз чувствует слишком много — холод пальцев выключает мысли и думать хоть о чём-то другом невозможно.       Только если о ежевичном сладком привкусе и серых заинтересованных глазах напротив.       — Всё ещё раздражаю?       Бессовестная. Бессовестная, когда задает вопрос, на который и так знает ответ, бессовестная, когда проводит пальцами по нежной коже шеи, и Аннализа шумно вдыхает такой необходимый кислород.       Эта глупая девчонка удивляет и бесконечно бесит. В её лице всегда читается исключительно заинтересованность, словно у Элоди одна лишь цель — найти такое место, от которого Аннализа всхлипнет громче всего, уткнётся лицом в подушку и перестанет язвить. Может быть, даже навсегда — Аннализа этого не исключает.       Элоди как маленькая вредная кошка — чуть дёрнешься неправильно или скажешь не то и не тем тоном — развернётся и уйдёт без доли сомнений. Аннализе чуждо уговаривать и унижаться. Но Аннализе и чуждо стонать под девушкой.       Скажи она правду или ложь, без разницы: предугадать реакцию невозможно, потому что и сама Аннализа едва знает, что из её ответов окажется той самой правдой или ложью. А тут ещё и разговор об Элоди Моро — самой французской француженке, темпераментной и нечитаемой до злости, каких она только знала.       Ей бы тешить себя иллюзиями, что всё это, чему и название давать стыдно, из-за внешней схожести Элоди с Жаном. Оба красивы; на него Аннализа даже заглядывалась, из-за этого легче приняла ориентацию Джереми: в конце концов, видеть выбор брата и судить его со всей строгостью — преступление.       Но Элоди… Чёртова Элоди. С тёмными кудрями длинных волос, что буквально кричат о её бешеном характере, с носом с едва заметной горбинкой, с узловатыми пальцами, облупившимся на ногтях чёрным лаком — чёртова Элоди явилась почти олицетворением, что где-то глубоко скрывала Аннализа.       Олицетворением свободы, непокорности и неустанной уверенности в каждом действии: от высказанных слов до мягко очерчивающих движений на загорелой мягкой коже живота. Не вымученное, не вынужденное, не наигранное — естественное своенравие, естественное, как дыхание и ледяные пальцы, как ежевичный запах, как мягкость и бархатность кожи.       Аннализа то задыхается, то дышит чаще, когда холодные пальцы лезут под рубашку дальше, когда растёгивается пуговица за пуговицей. Никаких слов и вопросов: действия отрепетированы десятки раз, и ни одной не нужны указания.       Тело прошибает мурашками и лёгкой дрожью, когда Элоди сжимает грудь: мягко, но ощутимо. Знакомая приятная пульсация между ног окончательно выключает голову, и Аннализа вдыхает такой необходимый воздух. Он становится гуще и жарче, или само тело её начинает гореть, а под кожей разрастается голод и нетерпение. Ни один парень не доводил её до сжимающихся пальцев ног и всхлипов от прикосновений.       Эта девчонка изучила её полностью.       Будь проклят тот день, когда Аннализа простила любимого старшего брата, с которым в детстве они были не разлей вода. Будь проклят тот час, когда их взгляды с Элоди пересеклись — в такой же осенний тёплый день, как и сейчас за окном, пропитанный отдаляющимся солнцем и желтеющей листвой. Будь проклято то мгновение, когда Аннализа с утра решила выбрать именно эти джинсы.       Выбраться из них оказывается почти невыполнимой задачей: Аннализа тихонько ругается себе под нос и замечает дёрнувшийся краешек губы Элоди. Она должна была съязвить что-то вроде: «Такая нетерпеливая», или «Куда-то торопишься?», но вместо этого сжирает своими серыми глазами.       И Аннализа даже не знает, что раздражало бы её больше.       Она падает на кровать в то же положение, уязвимая и открытая, почти раздетая, тёмные волосы в идеальной укладке теперь небрежно разбросаны по подушке — каждый раз как дойти до точки невозврата. Точка невозврата пройдена давно, в тот момент, когда вот это, что между ними, и что ещё более стыдно называть словом «секс», чем всё остальное, случилось впервые. Когда обе настояли и обе позволили взаимной неприязни вырасти в это.       Когда холодная ладонь впервые скользнула под тонкую приятную ткань дорогущего белья, когда впервые Аннализа узнала, каким действительно может быть удовольствие.       И каждый раз — как в первый.       Она стонет едва слышно, больше жмурится, сдерживает себя, рвущиеся ругательства, но узловатые пальцы трут именно там, где нужно, и так, как нужно. Вряд ли Аннализа сама знала, что её тело способно на такое, но Элоди действительно походит на пытливую исследовательницу.       Внизу живота собирается приятный жар, заставляет прогнуться в позвоночнике навстречу горячим губам, что осыпают кожу мелкими частыми поцелуями. Аннализе так стыдно за себя, за свои громкие сбивчивые стоны — она готова стать судьей на собственном суде, но стыд растворяется в приятном ритмичном трении между ног, ощущении влаги смазки на мягкой коже и этом игривом царапании ноготков с облезшим чёрным лаком. Элоди действительно кошка, только царапин не оставит — её касания мягкие и безболезненные, только сильнее дразнят чувствительную кожу бёдер. Аннализа почти сходит с ума и самозабвенно выстанывает её имя, стоит Элоди только провести по ним, по коленям и вновь вернуться по внутренней стороне. Это невыносимо. Это стыдно, и стыдно, что у Аннализы приливает жар к щекам не от стеснения, а от возбуждения. Мышцы бёдер едва начинают дрожать, когда Элоди убирает пальцы и оставляет разгорячённое тело Аннализы без единого контакта с собственной кожей.       — Ты не ответила, — лишь фыркает на немой вопрос Элоди, и Аннализа судорожно собирает мысли в кучу — те, как в тумане, разбрелись по уголкам сознания, заполненного исключительно холодными пальцами и ежевичным ароматом.       — Давай я отвечу позже?       И это — ошибка. Фатальная и глупая.       Элоди фыркает вновь, ухмыляется — знает, сколько в ней сейчас власти и не стесняется.       — Жан скоро придёт… — говорит Аннализа предательски дрогнувшим умоляющим голосом — забивает тем самым последний гвоздь в крышку собственного гроба и прикусывает губу. Пульсация внизу в такт бешеному сердцебиению не даёт сосредоточиться — она бесится от своей уязвимости в такие моменты, но вряд ли что-то может с этим сделать, кроме как продолжать игру по правилам Элоди — хаотичным, как она сама.       И каждый раз, когда Аннализе кажется, что она знает следующий ход, то оказывается неправа.       Вместо новых вопросов Элоди снова впивается в губы до приятного покалывания. Аннализе остаётся лишь зарыться в кудри на затылке, не позволяя отстраниться и сказать ещё какую-нибудь колкость. Пытается стащить с неё нелепую футболку, получает шлепок по ладони как и всегда и сдаётся без боя, но Элоди всё равно сжимает её запястье над головой, заставляет простонать в губы что-то невнятное и глупое. От тяжести возбуждения всё тело жадно и голодно ноет, мышцы в напряжении дрожат, стоит Элоди едва дотронуться до разгорячённой кожи, особенно снова там, на бёдрах, и пальцы на ногах с силой сжимают простынь.       Аннализе не просто хочется, Аннализе просто жизненно необходима разрядка. Для неё каждый раз секрет, как эта бесячая девчонка так стойко и хладнокровно держится, когда сама Аннализа мечется под ней и выгибается навстречу, почти инстинктивно ищет хоть какое-то давление.       Ощущение тугого узла внизу живота становится почти болезненным, и именно в этот момент Элоди возвращает пальцы обратно. Аннализе почти стыдно от туманного осознания, насколько мягко они скользят от обилия смазки, как тихо хлюпают, хоть этого и не слышно за судорожными стонами, что переливаются в сбивчивое дыхание или скулёж.       Элоди легко находит нужный темп и силу, от которых Аннализа задыхается и комкает постельное под ней, ноги бьёт крупной дрожью от перенапряжения. Всё внутри сжимается, и Аннализа чувствует, как от удовольствия катится слеза по щеке.       — Я… сейчас… — только и успевает прохныкать она, прикусив губу, как тело содрогается в судороге, дрожащие бёдра почти сжимают Элоди, Аннализа выгибается в позвоночнике, не дышит несколько секунд, лишь редкие глухие вскрики вырываются из груди. Её окутывает волной тягучего облегчения, и без сил Аннализа растягивается на кровати, жадно вдыхая отяжелевший воздух и ежевичные нотки в нём. Приятное расслабление окутывает каждую мышцу, Аннализе не хочется лишний раз шевелиться. Она лишь приоткрывает веки, зная, что увидит такие же серые заинтересованные глаза — почему-то без осуждения. Аннализа считала после этого себя страшной грешницей, ей хотелось отмыться и вновь отругать себя за содеянное, но во взгляде Элоди, неправильном, а оттого и раздражающем, лишь интерес.       — А ты? — на выдохе спрашивает Аннализа, но Элоди только пожимает плечами.       — Я ничего не чувствую, ты же знаешь.       — Может… Нужно время?       — Мне интереснее наблюдать за тобой.       Идиотка. Раздражающая ёбанная сука. Только в голове и сердце ни капли злости, лишь приятная слабость в каждой мышце.       Аннализа приподнимается на локтях, когда утихает пульс в ушах — тело приятно дрожит, но она уверенно держится. Пересекается с серыми глазами напротив, настолько близко, что чувствует тепло спокойного дыхания на лице. Каждый раз её удивляло, что Элоди ничего не требовала взамен.       На языке вертится что-то, но мысли лениво-хаотичные перекатываются в голове.       — Раздражаю? — тихо мурчит Элоди, и у Аннализы сжимается сердце — слишком искренне звучит этот вопрос без привычной издёвки.       Аннализа сглатывает ком в горле вместе с невысказанными словами, отводит взгляд, кусает губу.       — Мне надо в душ.       Вместо ответа она оставляет невесомый, невинный поцелуй в уголок губ — и от этого более стыдно, чем стонать от пальцев.       Душ приводит в порядок тело, но мысли по-прежнему носятся в голове.       Аннализа себя ненавидит.       Она распускает волосы, от идеальной укладки ни следа, но ей плевать — она разбита и повержена. Видит в отражении зеркала черноволосую кудрявую макушку, пересекается глазами. Элоди опирается на дверной косяк ванной, наблюдает всё с тем же интересом за каждым действием — как кошка.       Ждёт.       — Жан скоро придёт, — почти с той же интонацией повторяет слова Аннализы.       И Аннализе стоит поторопиться, хоть запах дорогих духов уже давно осел на стенах этой квартиры и одежде Элоди, и Жану не нужно видеть её лично, чтобы обо всём догадаться.       Но вместо этого она опирается на раковину и громко выдыхает, собираясь с мыслями.       — Когда ты уже себя примешь?       Обыденно, буднично — словно спросила, как дела. Такова Элоди.       Аннализе тоже хочется знать ответ на этот вопрос. Может, вообще прекратить всё это и забыть, как страшный сон?       Но не пересекаться с Элоди невозможно — её суждено принять, если Джереми сделал свой выбор, а Аннализа сделала свой и простила его.       — Это… неправильно.       — Бла-бла, неправильно, — передразнивает она, и Аннализа сжимает челюсть. — Бла-бла!       — Будто ты так не думаешь!       — Я живу с Жаном и Джереми, — бурчит Элоди, отковыривая остатки чёрного лака. — Ты знаешь Кэт и Лайлу. И никто ещё не умер, а ты чего-то боишься.       Аннализа нервно сглатывает.       — Очень грустно видеть, как ты отчаянно во мне нуждаешься, но продолжаешь отрицать это.       Металлический привкус отрезвляет, боль в прокушенной губе возвращает в реальность, но Элоди уже исчезла в комнате. Аннализу окутывает усталость.       Сука.       И про себя ли она или про Элоди — Аннализа совсем не знает…       Когда на пороге заявляется Жан, Аннализа совсем не стесняясь проходит мимо, цепляет его плечом.       — Я встречаюсь с твоей сестрой, — выпаливает на одном дыхании, чтобы не растерять собранные с каждого уголка души кусочки уверенности.       Хлопает дверью, не дожидаясь ответа, выдыхает судорожно и готова поклясться: даже на расстоянии слышит, как довольно усмехается Элоди.