Полное слияние

      Они оба мокрые. Оба выходят из воды и оба садятся на песок. Джинсы тяжёлые, липнут к ногам, к бёдрам, от ветра становится холодно. Всё должно быть отвратительным, но оно другое — трепещущее, живое, настоящее. Хикару сидит рядом, он улыбается, чем походит на кота, укравшего нечто вкусное и не жалеющего об этом. Хикару выглядит как тот, кто всё знает и наслаждается своим открытием. Смотрит на океан, на плывущую по течению надувную саламандру, которую они купили для сестры и нарочно не хотят ловить.       После ссоры в голове пусто, но свободно. Йошики больше ничего не знает, он не уверен, что поступил правильно, и что это не обернётся трагедией для деревни.       Зато Хикару продолжает скалиться, щёрбинка на его зубах притягивает взгляд, делает его победителем. Почему?       Почему чудовище, которое всего год живёт в мире людей, понимает всё?       Ветер холодает, бьёт по мокрой одежде и заставляет прижаться ближе к плечу. Йошики не хочет думать, как это расценят, ему уже признались, что любят его иначе, чем друга или партнёра, как-то по-своему, по-чудовищному.       Возможно, это ненормально, но он слишком устал. Устал притворяться. И коль во время ссоры он уже назвался эгоистом, коль заставил чудовище остаться здесь, он жмётся, тычется замёрзшим носом в плечо, такое же мокрое от воды, и просто вдыхает. Запах соли, сырости и человеческой кожи.       Раньше он не думал, что этот Хикару потеет. А это сбивает с толку. Это пробуждает что-то страшное уже внутри Йошики. Он выдыхает и вдыхает чуть глубже, стараясь незаметно раскрыть грудь, не шевелиться, лишь бы избежать расспросов.       Вкусно.       Слюна собирается у корня языка, заполняет рот. Йошики понимает желание чудовища напасть, поглотить его, слиться воедино, ведь он сам укусил бы сейчас Хикару.       Хикару усмехается. Йошики вздрагивает.       — А я ведь говорил, что ты влюблён в него, — задирает Хикару.       У Йошики всё внутри ссыхается от бессилия. Он как черепаха без панциря, — одно неправильное слово, и будет больно.       — Это не имеет значения сейчас.       — Имеет. Ты же хочешь этого, да? Ну, заняться се-е…       Йошики со всей силы толкает его.       — Замолчи!       — Почему я должен молчать! — смеётся Хикару.       — Потому что так не говорят!       Они борются за право запачкаться ещё сильнее. У них получается. Песок проникает сквозь джинсы, царапает колени, пальцы ног, локти. Йошики заваливается на Хикару, тот ойкает. Кажется, упал на камень. Йошики отстраняется, садится и поджимает колени к груди, пряча лицо. Оно горит, в горло и лёгкие тоже словно песка насыпали. До боли он сжимает плечи, ему обидно за то, что с ним не настоящий Хикару, и одновременно обидно за шутки этого.       Придурок.       Он отталкивается и вскакивает на ноги. На глаза вновь наворачиваются слёзы, хочется злиться и плакать одновременно.       При-ду-рок.       Хлоп! — удар по руке разрезает воздух. Это Хикару так словил его, схватил за запястье и держит. Кожу жжёт.       — Не уходи, Йошики, — его голос меняется, становится тонким. — Я обидел тебя?       — Делать нечего — обижаться на тебя, — Йошики отворачивается.       Между ними тихо. Шумят волны, деревья, а между ними даже мошка боится пролететь. Хикару держит крепко, не вырваться.       — Я ведь это серьёзно. Может, я не совсем понимаю, что такое любить, но с тобой я хочу попробовать всё. Ну, Йошики…       Йошики вдыхает сквозь зубы. Какой он всё-таки дурак: чудовище, бог, унуки, кем бы ни была эта сущность. Жжётся. Рука и всё тело горят.       — Ты даже не понимаешь, о чём ты говоришь.       — Я понимаю это так же, как понимаю, что мороженое мне нравится больше арбузов, — возражает он. — И то, что ты нравишься мне больше всех остальных людей, я тоже понимаю.       Йошики слышит, как шуршит песок. Хикару поднимается, подходит вплотную, но ничего не делает. Он ждёт, как верная собака ждёт команды.       — Давай хотя бы поцелуемся.       От такого предложения по загривку пробегают мурашки.       Придурок!       Йошики зажмуривается, будто пытается проснуться. Но на плечо ложится тяжесть чужого подбородка.       — Йошики, пожалуйста.       Он молчит. Вспоминает, что нужно дышать, и делает чрезмерно шумный вздох.       — Ну, Йошики…       Он сглатывает.       — Пожалуйста…       Мольба звучит смешнее, когда вспоминаешь, что это чудовище уже пыталось тебя убить. Он оборачивается и встречается с горящими красными глазами, не налитыми кровью, а отражающими то потустороннее, пугающее, но уже такое привычное, что аж сложно дышать. Йошики прячется за чёлкой, опуская голову.       Он только сейчас понимает, что мелко дрожит, и что Хикару совсем не применяет силы — только облизывает пересохшие губы, сглатывает, кадык дёргается.       Чудовище уже пыталось убить его, что может быть хуже?       Йошики мычит: «Только немного», — тянется, закрыв глаза.       Страшно. Как и всегда, когда на него нападала эта сущность, страшно. Он не знает, чего ждать, но его губ касается вполне живое, человеческое, мягкое тепло и влага. Губы прилипают к губам, дыхание щекочет лицо, пахнет мороженым, которое они недавно съели.       «Немного» превращается в скользящее движение. «Немного» оказывается объятием ладони. «Немного» оборачивается дрожью ресниц, бьющимся под ложечкой сердцем и абсолютной тишиной.       Йошики отстраняется, будто вынырнув — со вздохом, — держится уже вокруг шеи и открывает глаза.       — Мне нравится, — образ Хикару становится расплывчатым, а его голос разделяется и напоминает то, как люди говорят под водой: звеняще-журчаще.       «Снова?» — Йошики отступает. Хочет отступить, но его обнимают за талию. Хикару вновь завладевает его сущность, божественная или демоническая, нет разницы. Половина его лица расплылась, как чернила, переливаясь всеми цветами, и заползает на лицо Йошики. Оно касается, прилипает, подобно жвачке, целует остатками человеческих губ.       Йошики страшно, страшно до дрожи и мгновенной сухости в горле, но в этот раз он не чувствует опасности. Он цепенеет от тепла на щеке и в волосах. Понимает, что на этот раз слияние происходит иначе. И когда они оба падают на колени, Хикару наваливается на него, прижимает спиной к песку и стекает на грудь, плечи и бёдра. Половина тела Хикару походит на разноцветный мёд, он разливается жаром, проникает сквозь одежду, присасывается к коже, к соску — у Йошики всё переворачивается и обрывается. Он резко вздыхает, хватаясь за ещё человеческое плечо.       Его одновременно посасывают и щиплют там, где достают. Миллион губ лижут кожу, накаляют нервы, провожают каждую мурашку и каждую судорогу в мышцах. Жар возрастает, вздохи становятся чаще. Ласка окутывает большую часть груди, опускается на живот. Он понимает, что Хикару плавится на нём и стекает в область паха. Это жутко. Это горячо. Это ненормально. Йошики не так представлял подобный опыт, не с унуки или кто он там.       Но возбуждение бурлит в нём и вспенивается, выливаясь за края.       — Хикару, — он опускает ладонь с плеча на грудь. — Приди в себя, Хикару.       — Я здесь, — журчит Хикару, склоняет голову и целует в шею, пока демоническая сущность ползёт под ширинку Йошики. — Я знаю, что делаю, поверь мне.       — Ты жутко пугаешь меня, — стонет Йошики.       Чудовищная сущность обволакивает его член и сжимается. Становится невыносимо — невыносимо хорошо, до одури, до вспышек под сомкнутыми веками. Он ёрзает, отлипает мокрую рубашку от Хикару и забирается под неё. Ищет шов в центре, но находит тот край, где кожа расползается. И он забирается внутрь.       Происходит то, что подкидывает их обоих: Хикару стонет на весь берег.       — Йошики…       — Тебе ведь приятно тут? — вспоминает Йошики и пробирается рукой вверх, сквозь органы, похожие на сырую рубленую курятину.       Хикару сжимается на нём, всхлипывая:       — Да-а, да, Йошики… чуть выше. Ещё немно-ах!       Йошики гладит его в центре, чуть выше расположения сердца. И тоже стонет, когда давление на член увеличивается. Похоже на минет, будто Хикару хочет его выдоить, высосать всё удовольствие. Вот только в джинсах тесно, почти больно, Йошики ёрзает, просит их расстегнуть, и Хикару слушается. Расправляется с пуговицей, с ширинкой, вынимает горячую плоть с помощью ладони и ей же, такой живой и горячей, ласкает вверх-вниз, отчего становится ещё приятнее.       Йошики жмётся щекой к щеке, размыкает губы, меж которых тянется слюна, ищет отголоски человечности, понимания, чего-то настоящего, что доступно обычным людям. Он ласкает сущность Хикару, смотрит на его дрожащие ресницы: удовольствие заложено в нём на уровне природы, не удивительно, что даже унуки стремится к нему.       Их вздохи сливаются в одно, губы находят губы, поцелуй с языком достаточно взрослый, чтобы кончить только от этого. Лицо Хикару возвращается в норму почти полностью, на бледных щеках виден румянец. Но его сущность стекает вниз, с члена в расщелину меж ягодицами. Йошики поздно понимает, а его уже наполняют изнутри.       Горячее липкое нечто распирает стенки, обжигает, посылает импульсы, повторяя биение сердца. Оно попадает по простате — Йошики задыхается от острого восхитительного чувства. Он дёргается, отрываясь от поцелуя. Стонет в голос, отворачивается. Это слишком для него. Невыносимо. Стенки распирает всё глубже, постепенно, но сильнее. Оно толкается, имитируя секс. Заполоняет собой. Обсасывает мышцы, простату, лижет, будто у него есть присоски. Ягодицы, бёдра и таз тоже оказываются в плену унуки. Оно берёт его. Оно заставляет плавиться. Оно лишает сопротивления, сливается с ним. Йошики даже не может сдержаться, чтобы не быть таким громким.       О, как же это хорошо!       — Хикару!       — Йошики… — Хикару сам делает поступательные движения людским телом, трётся о его бедро, цепляясь ширинкой о складки. И всё быстрее пульсирует — как вибратор, — разгоняя искры по набухшим нервам.       Жарко. Пот стекает по вискам. Плевать на песок, что впивается в локти, в кожу головы и забивается в уши. Йошики тоже гладит его внутри, заставляя ускориться. Второй рукой он цепляется за его зад, сжимает. Наконец-то! Это победа. Он даёт знак, что всё хорошо, прижимает Хикару ближе, помогает тереться о бедро. Сущность в его анусе жадно расширяется, захватывает всё больше. Кажется, теперь в Йошики поместится человеческий член, но им его не нужно. Его уже берут, как нужно, так, что кружит голову, а горло раздирает от вскриков. Они слились в единое сладострастное нечто, они движутся синхронно, они ласкают, чтобы возвестись в блаженство.       Рука Йошики дёргается внутри Хикару, когда чудовище особенно туго раздувается в его заднице — вибрация проносится чаще чем раз в секунду, становится невыносимо. Йошики кончает, пачкает ладонь Хикару, он сжимается под ним в комок, стучит по спине, сдаваясь, и Хикару ослабляет своё влияние. Давление внутри сдувается, вытекает из него, оставляет пустоту и ощущение как после пробуждения — пришибленное.       А дальше они просто лежат. Слушают волны, шелест листьев. Холод ползёт по вспотевшей коже, а рубашка, понимает Йошики, безнадёжно испортилась.       Хикару садится рядышком, он выглядит как человек, правда покрасневший и растрёпанный. Очаровательный, если забыть, что именно он только что лишил Йошики девственности.       — Прости, я немного увлёкся, — Хикару, посмеиваясь, чешет шею.       Увлёкся, значит. Но Йошики тоже его не остановил, хотя и мог бы сказать «нет». Он, усевшись, заправляет рубашку в джинсы и приводит себя в пристойный вид, насколько это возможно. Хочется спросить: «Тебе понравилось? Ты кончил?», но когда он поворачивается к Хикару, тот разглядывает на ладони его сперму.       — Фу, вымой руку! — Йошики морщит нос.       — Похоже на сопли, — смеётся Хикару.       — Это мерзко!       Хикару тычет грязной ладонью в лицо Йошики, тот отбивается, однако запах всё равно попадает в нос. Странно это. Ничуть не романтично, даже нелепо. Почему-то казалось, что всё происходит иначе. Более подготовленно, что ли.       Йошики поджимает колени к груди, пока Хикару моет руки. Видит его улыбку, его задумчивый взгляд, направленный в воду, размякшие черты лица. Это похоже на счастье, и если для него всё хорошо, то Йошики тоже расслабляется. В груди загорается огонёк, надежда на то, что Хикару после такого передумает возвращаться на гору. Этот огонёк он хочет разжечь в полноценное пламя, которое спасёт их обоих.       Если гореть, то гореть за двоих.