Like in the movie's

Невыспавшийся и злой, Хэ Сюань мрачно пьет кофе в углу павильона. Затем Цзинь Чэн, оказавшийся главным режиссером творящегося вокруг безобразия, отводит его вначале к костюмеру, затем к гримеру. На Хэ Сюаня надевают чертову уйму одежды, которая ему явно велика - костюмер подкалывает с боков булавками и клянётся перешить все до завтра. - Оставь пока так, у нас сегодня сценические движения и речь, пусть привыкает, - нервной скороговоркой выпаливает Чэн, таща его к гримеру. Гримёр долго колдует над его лицом, пока Хэ Сюань сидит с закрытыми глазами и отчаянно пытается не заснуть. Мягкие кисточки щекотно проходятся по коже, пудра лезет в нос, и Хэ Сюань оглушительно чихает - это мгновенно бодрит и его, и гримера, который от неожиданности роняет все кисти на пол. - Забирайте его, - раздражённо говорит он Цзинь Чэну. - На первый раз сойдёт. - А ничего так вышло, - говорит тот, пока Хэ Сюань ошалело разглядывает себя в зеркале. Оказывается, у него острые скулы, выразительный контур бровей и высокий лоб. Хэ Сюань смотрит в зеркало - и внезапно понимает, что не делал этого уже очень давно. Гримёр зачем-то отбелил лицо и подчеркнул контур глаз, делая их черноту ещё более глубокой. Хэ Сюань встречается с собственным холодным, почти демоническим взглядом - и отворачивается. У него возникает мерзкое чувство, какое бывает, когда говоришь что-то откровенное не в том месте и не в то время. То, что подчеркнули в его лице…Что ж, оно, возможно, говорит о нем больше, чем хотел бы он сам. Они возвращаются на площадку. Чёртово платье путается в ногах, а от дурацкого длинного парика голове неудобно и жарко. Как они вообще в этом всем ходят, хотелось бы знать? - Где вы откопали этого красавчика? - слышит он, и поднимает голову. Ши Цинсюань разглядывает его совершенно беззастенчиво, а затем ещё и подмигивает. ; О, так это ты! - смеется он, подходя ближе. - Тот самый вчерашний бука и злюка? В отличие от Хэ Сюаня, двигается он абсолютно непринужденно - все эти летящие слои шелка и шифона вьются вокруг как волны, когда Цинсюань делает небрежное движение веером. Режиссёр уже ругается с кем-то впереди, а Хэ Сюань оказывается в дурацком положении - парень стоит прямо перед ним, загораживая собой узкий проход между двумя декорациями. - Разрешите, - мрачно говорит он, делая шаг вперёд. Вопреки ожиданиям, Цинсюань не отступает - лукаво склоняет голову набок и делает ещё один взмах веером. - Не разрешаю, - смешливо парирует он. - Ты должен мне свое имя, гэ. - Да ну? - саркастично поднимает бровь Хэ Сюань. Внутри него поднимается что-то, очень похожее на раздражение, но с отчётливым привкусом обречённости. Почему бы просто не дать ему пройти? Он совершенно не собирался заводить друзей, тем более таких отвратительно жизнерадостных. - Мы же будем работать вместе! - восклицает Цинсюань. - Конечно, я должен знать твое имя! Или это какой-то страшный секрет, а? Хэ Сюань вздыхает. Кажется, это хобби действительно станет для него последним. - Меня зовут Хэ Сюань. - Вот видишь! Ничего страшного не произошло, Хэ-сюн! Идём, я тебе тут все покажу. Постановщик задерживается, так что у нас точно есть свободные полчаса! Ну же, идем, чего застыл? Давай-давай, иначе мне не удастся выпросить для нас у А-Лянь сладких булочек! Его бесцеремонно хватают под руку и почти волокут куда-то вперёд. Хэ Сюань чувствует себя так, будто у самого берега попал в волну прилива - вроде земля близко, но туда не добраться. Он совершенно не представляет себе, как бороться с таким зубодробительным дружелюбием. Разве что прикинуться дохлой рыбиной в этом прибое - и молиться, чтобы с ним наигрались и оставили в покое. Однако его собеседник, кажется, совершенно не обращает внимания на односложные ответы и каменное выражение лица. Видимо, Ши Цинсюаня здесь знают и любят все, потому что за эти полчаса он ухитрился перезнакомить Хэ Сюаня с половиной персонала и съёмочной группы, одновременно делясь деталями своей собственной карьеры. - Я заканчиваю кинематографический, и брат решил сделать мне подарок - в качестве дипломной работы снять эту дораму, представляешь? Я был в таком восторге, когда он сказал! Ты только подумай, это же настоящее чудо, Хэ-сюн! А ты рад, что оказался здесь? - Нет. - Признайся, ты просто из вредности так отвечаешь, да? Это же прекрасно, пробовать что-то новое, раскрывать жизнь со всех сторон, разве нет? Хэ Сюань молчит. По-хорошему, можно было бы подыграть собеседнику, выдать что-то такое же идиотически радостное, но он никогда не умел лицемерить. Раскрывать жизнь со всех сторон? Наверное, легко делать это, если за плечами нет боли и потерь. Когда эта самая жизнь не бьёт тебя по самому уязвимому и больному, когда не лишает тебя самого смысла открывать глаза. Что-то мутное, темное плеснуло внутри, и он резко выдернул свой локоть из хватки чужих пальцев. Как раз вовремя - Цинсюань было обиженно насупился, хотел что-то сказать, но его прервал крик в громкоговоритель: - На постановку, живо! Они битых четыре часа отрабатывают дурацкие поклоны, изящный шаг и целую кучу других движений. Хэ Сюань чувствует себя каким-то младенцем, которого впервые учат ходить, и это оказывается целой наукой. К концу дня у него неимоверно ломит руки и ноги - такое ощущение, что он посетил спортзал, а не просто ходил туда-сюда в древних тряпках. Вымотанный до предела, он садится прямо на ступени павильона, машинально хлопает себя по карманам в поисках пачки сигарет и морщится, осознав, что она осталась в его нормальной одежде. - Держи, Хэ-сюн, - изящная рука тянет стаканчик с кофе. Ши Цинсюань плюхается рядом с ним, заставляя Хэ Сюаня подвинуться. Он молча берет предложенный стакан, делает глоток и устало прикрывает веки. Говорить не хочется совсем, как и двигаться, так что он просто сидит, чувствуя рядом чужое тепло. Это… непривычно. Непривычно и то, что Цинсюань молчит. Поэтому Хэ Сюань всё-таки бросает осторожный взгляд - и видит, что Ши Цинсюань мечтательно улыбается, глядя в закатное небо. Кто-кто, а он действительно выглядит как небожитель, даже с растрёпанной прической и отчётливой усталостью на лице. - Красиво, да? - почти шепчет он. - Вот бы и правда там жил кто-то, исполняющий молитвы…. Ты бы хотел этого, Хэ-сюн? Хотел бы он? Хэ Сюань невольно тоже переводит взгляд на пламя заката. - Если бы там и правда кто-то жил, - глухо говорит он, - то вряд ли смотрел бы вниз. *** На балконе грязно, под ногами валяются занесённые ветром листья - уже не золотые, потёртые, измученные долгим полётом, покрытые неровными черными пятнами. Да и плевать. Какая, к черту, разница? Хэ Сюань курит, выпуская дым в чёрное низкое небо, опирается о холодную, мокрую оградку локтем, чувствуя им противный холод - но локоть не убирает. Так удобнее, а холод можно и потерпеть. В конце концов, терпит же он как-то этот холод внутри. Гадостный вечер. Определенно, один из тех самых, неудачных, как их называет про себя Хэ Сюань - когда горло сжимает какой-то глухой безнадежной тоской, смешанной с усталостью и раздражением. Он щелчком отправляет окурок куда-то вниз по длинной дуге, но уходить не спешит - стоит, облокотившись, локоть уже к чертям собачьим замёрз и неприятная сырость тянется по руке вверх. Влажный тягучий воздух, чернильно-густое небо. У него нет сил сопротивляться этому тупому равнодушию - да он и не пытается. Закуривает ещё одну, кашляет, запрокидывая голову. Как там сказал этот жизнерадостный придурок? “... кто-то, исполняющий молитвы”? Хэ Сюань криво усмехается, одним уголком рта, с какой-то отчаянной, злобной радостью погружаясь в эту пустоту все глубже и глубже - бесполезный мертвый камень, брошенный на дно чьей-то рукой. - Наверное, за тебя хорошо молились, Ши Цинсюань, - говорит, вслух зачем-то, будто продолжая тот дурацкий разговор. Почему-то ему становится обидно - а ещё злость, какая-то слепая, безжалостная, как будто это Ши Цинсюань виноват в том, что… Додумывать мысль - чревато. Он давным-давно запретил себе вспоминать, не ходил ни в храмы, ни на старое кладбище. Сходить - признать, что всё правда. Что все это было, что он не жил так всегда, вот в этой убогой квартире, куда даже солнце достает только на изломе, отражённым от соседских окон светом. Вспомнить - вернуться. А возвращаться было некуда. Проще было - вот так. Закрыться наглухо в раковине квартиры, обрасти равнодушием как панцирем, чтобы больше никогда не выдернули то живое, трепещущее, чтобы не больно. Если нечего терять - кто и что у него теперь отнимет? Но злость не проходит совсем, остаётся противным осадком, да и не злость даже - раздражение. Как комариный укус, только внутри. Хэ Сюань захлопывает дверь балкона, идёт на кухню, пьет кофе, и - внезапно - ярко предоставляет себе лицо Цинсюаня, вот это, мечтательное до омерзения. Интересно, хотел бы он раскрывать жизнь, если бы та не была для него такой яркой и лёгкой? Это несправедливо, устало возражает себе Хэ Сюань. Ты же не знаешь, что у него за плечами. Но вот то внутри, чёрное, глухое, тяжёлое - хмыкает. Любящий богатенький брат у него за плечами, вот что. Который ради диплома Цинсюаня вбухал какие-то неимоверные деньги на эти съёмки. Нет, он не завидует. Не злится. Просто… Да. Просто хочет, чтобы он отвалил. Вот так, грубо, да. Хэ Сюаню не нужны никакие друзья. Тем более - друзья из какого-то совсем другого, светлого и радостного мира. И всё-таки он мысленно видит эту яркую улыбку перед тем, как провалиться в глухой сон на старом диване. Под утро он ошалело садится на диване, хватая губами воздух - давно не видел таких ярких, живых снов. Ему снилось, как Цинсюаня окружает мягкое нефритовое сияние и он шагает - легко и беззаботно - прямо в воздух. В небо. Тянет узкую ладонь к Хэ Сюаню, улыбается, и они сплетают пальцы, шагая на небеса вместе. Но внезапно теплые пальцы исчезают, и Хэ Сюань падает. Падает с огромной высоты в море, которое кажется почти черным, так медленно, что успевает ощутить… Растерянность. Неверие. Страх. А потом его с силой лупит о воду, выбивая сознание - и он просыпается.