Итак, она звалась Татьяной

      История забылась, даже Юля не вспоминала об этом инциденте, однако Таня навсегда вычеркнула этого человека из своей памяти. Хотя, когда лет в пятнадцать решила себе купить часы, чуть было не купила подобные — а что такого, ну подумаешь, напоминают те самые, Юлины. Все же отказалась от покупки в пользу другой модели, потому что другая модель была российской и с гарантией, а эти часы — китайские.

***

      По-видимому, мать Тани выросла на незыблемом правиле: «В армии нет слова "спиздили", в армии есть слово "проебал"». В целом, Таня поддерживала эту логику, однако только в том ключе, который касался потерянных вещей. Знать, что ты виновата в том, что позволила украсть вещи, было как-то грустно.       Если Таня в детстве что-то теряла, родители в воспитательных целях не покупали ей аналогичную вещь со словами «ты ту не уберегла». И это было, в целом, досадно. Особенно потому, что девочка что-то теряла крайне редко.       Наверное, самым обидным было то, что она потеряла юбку для танцев. В первом классе мать записала Таню в танцевальную студию, где обязательным условием для занятий была широкая юбка на резинке и футболка. Танцы у Тани не пошли, поэтому девочка проходила туда пару месяцев, однако красивая юбка с бабочками, купленная матерью летом на китайском рынке, пропала вскоре. Нет, другие дети и до этого теряли свои вещи. Кто-то терял чешки, кто-то — носки. Однако эти вещи ожидали своих хозяев на вахте, либо их возвращали по объявлению. По объявлению, которое написала Элла Викторовна, никто не откликнулся. Поэтому можно было сделать вывод, что юбку украли. Либо не стали возвращать хозяйке-растеряше потерянную — правду никто никогда уже не мог узнать.       На следующее занятие Таня пошла в простой белой юбке, сшитой матерью за пять минут из какого-то остатка ткани — учительница еще на первом занятии говорила, что юбка очень важна и если нет никакой, можно сшить хоть какое-то подобие из любого куска ткани, можно просто белой — прямо как на балете или ритмике.       Когда ей было лет двенадцать, в автобусе у нее вытащили кошелек. Может, и не в автобусе, но это было наиболее реальным местом, где воры могли поживиться: ни для кого не было секретом, что на этом маршруте орудовали карманники, а Таня носила рюкзак, как это делало большинство детей — на спине.       — Ну правильно, вне зоны доступа — вот и сперли, — говорила Элла Викторовна, но сильно не ругала дочь. — Еще и в самом провокационном кармане. Маленьком и снаружи. Это же карман для проездного, для билетов, никак не для кошелька!       Так как кошелек Тани представлял собой обрезки от укороченных и подшитых по росту джинсов, которые были сшиты по шву и в которые была вшита молния, уговорить бабушку сделать ей еще один такой же кошелек было просто — полчаса работы максимум. Ну а деньги… Да, пропали, обидно, но не столько же денег пропало, так, на пару мороженых — не больше.       Когда ей было четырнадцать лет, родителей класса Тани облетела сплетня про то, как Дима специально оставил на подоконнике школы мобильный телефон, который считал «отстойным», чтобы родители по случаю пропажи купили ему «нормальный». Телефон вернули, Дима остался ходить с ним же, плюс ему пообещали на день рождения купить другой, а Элла Викторовна дома, возмущаясь, говорила:       — Да я бы и этот отобрала и ходил бы вообще без телефона! Это только придумать надо, так врать, такие номера проворачивать! Не нравится — покупай себе карточку и звони с таксофона. Которые сейчас замаешься, пока найдешь.       Однако однажды не повезло и Тане. Лет в шестнадцать, увидев в магазине очень хорошенькую шапку из ангорки, девушка влюбилась в нее с первого взгляда и упросила мать подарить эту шапку на день рождения. Несмотря на то, что цена шапки была немаленькой — раз в три выше обычной, Элла Викторовна купила дочери эту шапку, а на день рождения подарила и другие подарки — ну зачем же вот так буквоедствовать и лишать ребенка чего-то еще на праздник?       В один прекрасный осенний день, одеваясь перед выходом из школы, Таня положила шапку на подоконник. Взяла куртку, хотела уже одеваться, но вдруг почувствовала, что хочет в туалет. Оставила куртку и шапку на подоконнике, отлучилась на три минуты.       Когда Таня вернулась обратно, шапки уже не было.       Разумеется, винить в этой ситуации она могла себя. Потому что, как всегда говорила мать: «Ты/он/она бы еще пять тысяч на подоконнике оставила без присмотра, а потом удивлялась, что они ушли». Вторая часть фразы сводилась к простому и логичному: «Лохов не жалко». Как эта фраза раскрывалась дальше, Татьяна знала прекрасно: воровать — это очень плохо, воровать нельзя, однако те, кто у кого украли, в девяноста процентах случаев сами спровоцировали эту кражу, поэтому они виноваты больше вора.       Таня тяжело вздохнула. В целом, ситуация была неприятная, но не критическая: да, до дома придется дойти без шапки, да, дома мать и, наверное, бабушка тоже назовут ее тупой лошарой, Машей-растеряшей, той, которой доверить что-то дороже деревянной ложки нельзя. Наверное, скажут, что тем, кто не умеет и не научился ценить вещи, можно носить только всякое говно с распродажи. Ну а потом, через пару часов, когда все успокоится, можно будет с чистой совестью достать из шкафа предыдущую шапку, которая уже надоела. Или, если повезет, «пока идет волна» попросить у бабушки деньги как раз на ту самую шапку «с китайского рынка». В конце концов, ничего страшного, она ничем не рискует, ну откажут — и жизнь на этом не заканчивается, всего лишь придется еще пару раз прослушать, что лохам не положены хорошие вещи и они могут только ходить в рубище, которое не так обидно потерять или испортить.       Девушка взяла куртку, еще раз вздохнула, оделась. Напялила капюшон, вышла на улицу. Увидела, как в школьном дворе, будто поджидая ее, смотрит на нее и мерзко хихикает Динара. Да, та самая Динара, которая когда-то давно участвовала в выбрасывании ее рюкзака из окна.       Таня остановилась, посмотрела на Динару. Прекрасно понимала, что Динара имеет полное право над ней смеяться — ну не жалеть же лохушку, которая пришла в школу в хорошей шапке, а возвращается с голой головой. И вдруг…       Понимание пришло неожиданно. Тем более, что сумка Динары была не до конца закрыта и из нее виднелось что-то зеленоватое.       — Ты, — подошла Таня.       Динара продолжила хихикать.       — Тварь, — продолжила девушка. — Погань. Гнида. Воровка вонючая, немытая.       Динара уже испугалась тона Тани.       — У меня в рюкзаке нож и я тебя этим ножом сейчас прирежу, — зло продолжила Таня. — А труп в этом же снегу прикопаю.       — Да больно надо вещи чмошницы в сумке держать, еще зашкварюсь ненароком, — Динара вытащила из сумки шапку и бросила ее в снег. — Такое говно до помойки нести мерзко!       Динара побежала. Таня, понимая, что она не сделала ничего из ряда вон выходящего — так и должно быть, любая адекватная хозяйка будет бороться за свои вещи — взяла шапку, отряхнула ее и надела на себя.       На следующий день их классная руководительница, Маргарита Кирилловна, не до конца уверенная в том, что говорит, позвала к себе Таню и спросила:       — Ты зачем других такими словами оскорбляешь, которые приличные люди никогда не говорят?       Не успела Таня придумать линию защиты, как Маргарита Кирилловна продолжила:       — Чурка — это кусок бревна.       — А, то есть эта чурка мнит себя чуркой, поэтому и придумала? — спросила Таня, несколько огорчившись, что «вонючая» и «немытая» в ее рассказе была воровка, а не чурка — куда более логичное высказывание. — Она сперла у меня шапку — я ее назвала вонючей и немытой воровкой.       Дальше была классика, характерная для данного класса — достаточно спешное заминание истории, так как обе стороны, по мнению Маргариты Кирилловны, были неправы.       Однако, что касалось Динары, Татьяна придумала, как ей казалось, достойную ответную реакцию — потому что одно дело, когда, условно говоря, приличным людям претит ее внешний вид и совсем другое дело, когда она оскорбляет своим внешним видом воровок и лгуний. Поэтому когда Динара пару раз попыталась начать классику, которую говорили все, кому не лень, вроде: «Да какая ей столовая, она ни в одни двери не пролезет», Татьяна отвечала: «Иди, воровка, иди, укради в столовой булку». После этого начинался срач и скандал со взаимными обвинениями, однако вскоре Динара предпочла молчать — замаешься всем рассказывать, что воровкой ее называет эта умалишенная именно потому, что она умалишенная. А вдруг кто не поймет эту логику или поверит Татьяне?