Итак, она звалась Татьяной

      Она честно рассказала о том, что видела в Томске. Соврала про олимпиаду, хотя рассказывать там было нечего — везде все одно и то же. Вроде, родители ей поверили. Во всяком случае, никто не подвергал ее рассказ сомнению.       На следующий день Таня пришла в школу. Маргарита Кирилловна, увидев ученицу, сразу же сказала:       — Совесть надо иметь. К Алле Романовне.       Не поняв, что классной руководительнице не так, Таня пошла к завучу.       — Где пропадала? — спросила Алла Романовна.       — Болела, — ответила Таня.       — Почти восемь недель, — уточнила Алла Романовна. — Чем можно болеть семь недель с лишним? Без единой справки.       — Простудилась, — сказала Таня. — Потом выздоровела — еще раз простудилась.       — Почти восемь недель, — напомнила Алла Романовна. Не дожидаясь ответа, продолжила. — По-хорошему, в таких случаях ПДН уведомляют.       Таня промолчала.       — Диктуй номер матери, — произнесла Алла Романовна.       Таня, вздохнув, начала диктовать номер.       — Элла Викторовна, — начала Алла Романовна. Поняв, что попала по правильному номеру и ей не сказали чей-то другой или заведомо нерабочий, махнула рукой Тане, чтобы та выходила.       В классе ее встретили зло:       — Несчастную Маргошку из-за тебя Аллочка выебала.       — Нахуй ты кому-то нужна, а теперь Маргошка испугается и закрутит гайки.       — Плохо, блядь, что ли было болеть по две недели без справки? Вон, в соседней школе даже за неделю просят.       — Ага, неделю болеешь, вторую восстанавливаешь здоровье. Нет, блядь, из-за одной курицы теперь будем по поликлиникам, как последние уроды, шляться.       — Сейчас Маргошка начнет работать, как положено: классные часы еженедельно, родительские собрания четыре раза за год — и кому это надо? И из-за кого?       Таня, которая была в полном ужасе, едва вымолвила:       — Директрисе плевать, а Аллочке делать больше нечего?       — Директриса не каждый раз н-ки проставляет, потому что вечно ничего не успевает, а Аллочка решила журнал посмотреть. Криков было на весь этаж. И не тебя она хуями покрывала, а Маргошку.       На Маргошку ей было плевать. Как минимум, из-за того, что она постоянно заминала травлю в классе. Кое-как Таня досидела до конца уроков, после чего с тяжелым сердцем направилась домой.       Сперва все было тихо и спокойно. Аделина Петровна ничего не знала. А потом, когда домой вернулась мать, начался скандал.       — Сижу я на работе, никого не трогаю, — начала рассказывать матери Элла Викторовна. — Тут звонок. «Здрасьте, я завуч из школы, где числится ваша Танька, постарайтесь сегодня в обед приехать». Ну я приехала, мало ли, что им там надо. Может, очередное согласие на олимпиаду, я уже Маргарите говорила, что разрешаю Таньке все, что касается олимпиад, поэтому пусть она сама все за меня подписывает. А мне говорят, мол, Элла Викторовна, ваша любимая доченька прогуляла восемь недель. Врет про болезнь, якобы сперва простудилась, а потом еще раз. Ну мне же надо как-то прикрыть себя. Танька! Вот из-за тебя, только из-за тебя, я врать должна! Я ответила, что да, сперва заболела, потом я разрешила маленько посидеть дома, потом этой курице, ну вы знаете же, какие деточки сейчас, никого не слушают, приспичило пройтись раздетой по улице не пойми ради чего — еще раз заболела. А потом была олимпиада и она решила сидеть дома и готовиться.       Таня похолодела, представив, что может быть за выдуманную олимпиаду, да еще и озвученную в школе.       — А она мне, как и положено, — продолжила Элла Викторовна, — отвечает, что сидеть дома, чтобы готовиться к олимпиаде — это идиотия, что за такое нормальные люди на учет в ПДНе ставят. Пообещала тебе внутришкольный учет, если еще раз такое устроишь. Вот ты не представляешь, как же хочется мне тебя взять, зажать голову между ног и так отпороть, чтобы никогда не забыла!       — Кто мешает матери заняться своими прямыми обязанностями? — с легкой усмешкой спросила Аделина Петровна.       — Уголовный кодекс! — выругалась Элла Викторовна.       — Ой, насмешила! — воскликнула Аделина Петровна. — А мне вот никто не мешает. Пошли!       Таня растерялась. После еще одной фразы, обращенной к ней, встала, растерянно посмотрела по сторонам, на бабушку. После еще одной фразы вышла в другую комнату.       — Не лезь, — сказала Элла Викторовна мужу. — Сегодня заслужила.       Разумеется, до «кровищи во все стороны», как это было обещано несколько раз, ее никто не бил. Однако рука Аделины Петровны с непривычки болела с неделю. А всякий раз, видя скривившееся по какой-то причине лицо внучки, женщина добавляла:       — Что морщишься? Ты еще не проверяла, что будет за тем, когда мое терпение закончится. Я терпеливая, но границы этого терпения проверять не надо. Подумаешь, ремнем ее отодрала — лень было за лозиной ходить. Знаешь, что такое лозина? Ветка. Ты бы у меня месяц потом не села, все стены в крови были бы. Будешь проверять, вру я или нет, или на слово поверишь?       Таня очень долго, наверное, до конца четверти, переживала, что ее вранье про олимпиаду вскроется и тогда она не отделается словами про «бомжей», «будущую гостью ментов», «учетную в ПДН» и аналогичными фразами. Панически боялась любых других оценок, кроме четверок — мало ли, что придет в голову бабушке. Смиренно выслушивала любые реплики матери и бабушки про то, что «да тут лишь бы четверку как-то натянули — за такое неаттестации ставить надо».       Третья четверть была окончена с пятью четверками. Причем, как казалось Тане, парочку из них, если не больше, ей поставили просто потому, что «нельзя ставить пятерку с пропусками».       Дома такой результат остался без какой-то оценки матерью или бабушкой. Критиковать дочь, которая после двух месяцев пропусков, не скатилась на тройки, не поворачивался язык, хвалить за четверки было еще более диким решением.       Таня больше всего была рада, что хотя бы поездка в Томск осталась без внимания родителей — в том, что правда про два месяца пропусков, всплывет, девушка практически не сомневалась с первых дней принятия своего решения о прогуле.