Der Gastspielzug

Поезд стоял на залитой желтым светом вокзальной платформе, похожий на гигантскую, уставшую змею, выпускающую пар. Илья, высокий и тощий, как жердь, в своем любимом кардигане с длинными, как у Пьеро, рукавами, стоял чуть поодаль от шумной толпы актеров своей труппы. Он наблюдал, как они, смеясь и перекрикиваясь, загружаются в вагоны, и чувствовал, как привычная стена между ним и этим миром вырастает еще на метр. Он был не среди них, он был над ними, и эта ноша — режиссерского взгляда, вечной ответственности и необходимости быть твердым — сегодня давила на плечи особенно сильно. Артем, напротив, легко вписался в общую суматоху, помог какой-то растерявшейся практикантке донести тяжелую сумку, перекинулся парой слов с гримером, и только поймав взгляд Ильи, его широкая, улыбчивая физиономия на мгновение стала серьезной, понимающей. Он кивнул почти незаметно: «Я все понял». Илья в ответ лишь чуть скривил губы, изображая подобие улыбки. Когда поток людей иссяк, Илья последним поднялся в вагон, кивнув проводнице — суровой женщине с лицом, не располагающим к разговорам. Та молча указала жестом на купе в конце коридора. Он прошел мимо приоткрытых дверей, из которых доносились обрывки фраз, смех, щелчок открывающейся банки с пивом. Его собственное купе встретило его гробовой тишиной и стерильной чистотой. Он скинул куртку, бросил ее на полку напротив и сел, уставившись в темное окно, в котором отражалось его собственное бледное, усталое лицо, обрамленное щетиной, и лысая макушка. Он просидел так, может, минут десять, пока не раздался знакомый скрип двери. Артем ввалился в купе, неся на себе атмосферу общего веселья, как запах дорогих духов. — Ну, всех погрузили, — выдохнул он, швырнув свой рюкзак на верхнюю полку. — Женя уже нашел, с кем выпить, Людмила Петровна недовольна расположением розетки, а Сережа из световых где-то стащил огнетушитель и теперь пытается его открыть. Гастроли начинаются, как всегда, с цирка. Илья ничего не ответил, только отвернулся от окна. Артем, привыкший к его мрачным настроениям, устроился напротив, протянул ноги, задев его колени своими кроссовками. — Эй, режиссер. Земля вызывает. Ты как? Долго еще будешь изображать монумент скорби? — Я просто хочу тишины, — отозвался Илья. — Хотя бы на время этой поездки. — Ну, так у тебя целое… — Артем огляделся с преувеличенным восхищением, — купе в твоем распоряжении! Поздравляю. Нашел тут, кстати, твой термос у проводницы. Говорила, ты забыл, когда заходил договариваться. Он протянул Илье алюминиевый цилиндр. Тот взял его, и в этот момент поезд плавно, почти нежно, тронулся с места. За окном поплыли назад огни города, и последние связи с привычной жизнью стали обрываться. Теперь только они, стук колес и долгая ночь впереди.

***

Дверь купе с лязгом, похожим на зубовный скрежет, отъехала в сторону, впустив на секунду в тесное пространство вихрь чужих голосов, запах дешевого чая и пыли из коридора. Илья, будто заслоняясь от атаки этого чужого мира, резко толкнул ее назад, и она захлопнулась с таким глухим ударом, что дрогнула перегородка. Наступившая тишина была зыбкой, ненадежной, словно ее вот-вот снова разорвут. Лишь мерный, гипнотизирующий стук колес под полом напоминал, что они все еще в движении, все еще в пути, длящемся целую вечность. В образовавшейся тишине, густой и тяжелой, словно заполненной лишь гулом колес и отзвуками только что замкнувшегося пространства, Илья тяжело вздохнул. В его руке поблескивал алюминиевый термос. Артем полулежал на нижней полке, устроившись поудобнее, как кот, занявший лучшее место в доме. Он лениво перевернулся на бок, упершись головой в согнутую руку. Его темные волосы растрепались, а в глазах плескалось знакомое Илье озорство — шаловливый, подкалывающий огонек. Он убрал ноги, давая Илье место присесть, и лениво ухмыльнулся. — Ну что, доволен? Отвоевал у мира свой клочок приватности, — протянул он своим низким, бархатным голосом, который даже в таких шутках звучал приятно и немного интимно. Он наблюдал, как Илья ставит термос на столик, снимает серый кардиган и, наконец, тяжело плюхается рядом, откидываясь на спинку сиденья. — Четыре места. Целое купе. И все ради того, чтобы твоя царственная особа не дышала одним воздухом с простолюдинами. Илья повернул к нему голову. Темные, почти черные глаза, казалось, вбирали в себя весь скудный свет от ночника, не отдавая ничего взамен. Он провел ладонью по макушке, где щетина волос была такой же короткой, как и на щеках, обрамленных легкими, почти эскизными бакенбардами. — Тём, — произнес он, и его высокий голос, всегда такой неожиданный для его роста и хищной худобы, прозвучал устало, но в нем зазвучали знакомые Артему обертоны — он входил в игру. — Я провел шесть часов на прогоне, где бестолковая новенькая пыталась играть тринадцатилетнюю Джульетту так, будто ей в рот насыпали битого стекла, а Игорь в роли Ромео постоянно путал выходы и порывался импровизировать. После этого я три часа разбирался с декорациями, которые, как выяснилось, не влезают в багажный вагон. Мне пришлось лично уговаривать начальника поезда, который пах как дезинфекция и водка, чтобы он не подселил к нам кого-нибудь «из своих». — Он сделал паузу, давая словам впитаться в стук колес. — Если бы я сейчас должен был делить это купе с еще кем-то, я бы, наверное, просто вышел в тамбур и выбросился на рельсы. И да, бюджет театра стерпит. Он неисчерпаем, как дурные актерские амбиции. Артем рассмеялся, тихо и глубоко. Его карие глаза сузились от улыбки. Он потянулся к термосу, покрутил его в руках будто диковинный артефакт. — И что в этом сокровище? Кипяток для исцеления души? Или что-то покрепче, чтобы окончательно отключиться от реальности? — Открывай и узнаешь. — Илья закрыл глаза, прислушиваясь к ритму поезда. Он был неровным, живым — то учащался на стрелках, то замедлялся, вбирая в себя пространство. Из-за стенки доносился взрыв хохота — видимо, молодежь из второго состава уже распаковала бутылку. Илья поморщился, будто от зубной боли. Артем открутил крышку-чашку и понюхал. Пахло крепким, хорошо заваренным черным чаем. Ничего более. Он налил немного, сделал глоток. — Так себе отключение. Илья усмехнулся, и Артем впервые за целый день уловил на его лице искреннюю веселость. — А ты что думал, я туда коньяка плеснул? Это не для отключения. — Илья открыл глаза. Его взгляд скользнул по Артему, по его чуть полноватой, но крепкой фигуре, по простой серой футболке, обтягивающей мощные плечи, по сережке, поблескивавшей в мочке уха. — А для… концентрации. Он потянулся и взял у Артема из рук чашку. Пальцы их соприкоснулись на мгновение — шершавые, холодные пальцы Ильи и теплые, мягкие — Артема. Илья отпил медленно, задумчиво, глядя на него поверх края чашки. Потом поставил ее обратно на столик. Движение поезда слегка качнуло ее, чай расплескался, оставив темное пятно на пластике. — Концентрации на чем? — спросил Артем, поддаваясь игре. Он знал эту игру. Знакомый, сладкий и тревожный ток пробежал по его спине. — На томике Станиславского? На сценарии, который ты все равно перепишешь десять раз? Или, — он понизил голос до интимного шепота, — на идеальной симметрии этих четырех пустующих полок? Илья не ответил сразу. Он прикусил нижнюю губу, задумчиво, почти нервно. Его взгляд блуждал по лицу Артема, по знакомым чертам, по улыбке, которая сейчас была чуть смущенной, чуть ожидающей. — На том, ради чего все это, в конечном счете, затевалось. На тишине. На отсутствии чужих глаз. На том, чтобы никто не дергал, не спрашивал, не лез с советами. Чтобы можно было просто быть. — Он помолчал. Поезд грохотом въехал на небольшой мостик, и стук колес стал гулким, металлическим, оглушительным. Илья дождался, когда вагон вновь выкатится на ровный рельс, и тишина стала чуть глубже. — И, — добавил он, и в его голосе проскользнула знакомая Артему хрипотца, — не только для этого. Артем почувствовал, как воздух в купе стал гуще, тяжелее. Шутка испарилась, уступив место чему-то древнему и неоспоримому. — Мм… для чего еще? — его собственный голос прозвучал тише. Илья медленно, почти лениво провел указательным пальцем по тыльной стороне ладони Артема, от костяшек до запястья. Легкое прикосновение, но от него по всему телу побежали мурашки. — Ты действительно не догадываешься? — прошептал Илья. Его лицо было так близко, что Артем видел каждую пору на его коже, каждую щетинку в его бородке, темный огонь в его глазах. — Я выкупил четыре места, Артем. Не два. Четыре. У нас есть две верхние полки, которые никто и никогда не займет. И нижняя, на которой мы сидим. И еще одна, напротив. Все это пространство. Наше. Полностью. И знаешь, что мне в этом нравится больше всего? Он наклонился еще ближе, его губы почти коснулись уха Артема. Его дыхание было горячим. — То, что здесь можно кричать, и тебя никто не услышит. Вернее, — он усмехнулся, — могут услышать, но спишут на скрип тормозов. Или на ту самую дуру со стеклом в глотке. Артем засмеялся, но смех вышел сдавленным, нервным. Жар разлился по его жилам, сконцентрировавшись где-то внизу живота. Он уже чувствовал себя не котом, а добычей, пригвожденной к месту этим пронзительным черным взглядом. — Ну просто апофеоз романтики, Илюш. — Я не романтик, — отрезал Илья, и его губы наконец прикоснулись к его губам. Поцелуй был не нежным, а жадным, требовательным, с самого начала лишенным прелюдий. Это был поцелуй-заявление, поцелуй-захват. — Я практик. И у меня аллергия на посторонние рожи. Он вцепился руками в ткань футболки Артема и потащил его вверх, помогая ему переместиться на верхнюю полку. Таков был его почерк — режиссерский, властный. Артем, хоть и был крупнее и, возможно, физически сильнее, всегда поддавался этой власти в моменты страсти. Ему нравилось это: отпускать контроль, позволять Илье вести себя, как дирижер ведет оркестр. Верхняя полка была тесной каморкой, отсеченной от остального мира занавеской и полумраком. Свет от ночника едва достигал ее, очерчивая лишь смутные силуэты. Но звуки были оглушительными. Стук колес — мерный, гипнотизирующий — заполнял все. Поезд снова набрал скорость, и вагон покачивался, убаюкивая, как колыбель. Пространство между ними исчезло в одно мгновение. Илья навис над Артемом, и его тень поглотила последние блики света. Теперь мир сузился до этого темного лика с горящими глазами, до прерывистого дыхания, которое было громче стука колес. Артем впился пальцами в его плечи, чувствуя под тонкой тканью футболки напряженные мышцы. Он попытался приподняться, чтобы снять с него одежду, но Илья, не отрывая губ от его шеи, лишь сильнее прижал его к матрацу, давая понять, кто здесь задает ритм. Движения его были резкими, почти грубыми, но в этой грубости была своя, давно изученная нежность. Вот он рвет на нем футболку, и ткань с треском расходится под его пальцами. Вот он торопливо расстегивает пуговицу джинсов, и та, отскакивая, цокает по стенке купе. Вот его собственная футболка летит в темноту, и Артем наконец может провести ладонями по его спине, по выступающим лопаткам, по влажной от пота коже. Они дышали в унисон, открывая друг друга заново, как в первый раз, и в тысячный раз — с той же жадностью. Мгновение — и Артем оказался прижат лицом к прохладной подушке, чувствуя своей спиной все тело Ильи. Его тень полностью накрыла Артема, а горячее дыхание обожгло ухо и заставило мелкие волоски вокруг него встать дыбом. — Молчи, — прошептал Илья, и это прозвучало не как приказ, а как заклинание, как часть ритуала. Его темные глаза в полумраке казались абсолютно черными, бездонными. Его дыхание, учащенное и горячее, обжигало кожу Артема. Его пальцы — быстрые, длинные и цепкие — дрожали, ища пояс Артема, и в этой дрожи была не неуверенность, а сдерживаемая сила, нетерпение. Металлическая пряжка с глухим щелчком расстегнулась, и Артем почувствовал, как по его животу пробежала судорога предвкушения. Он вскинул голову, пытаясь поймать его губы, но Илья уклонился, предпочитая терзать его медлительностью. Его губы обжигающим влажным следом скользнули по виску, по скуле, вниз, к шее, к основанию горла, где яростно стучал пульс. Каждое прикосновение было иглой, впрыскивающей яд сладкого нетерпения. Артем впился пальцами в обшивку стены. Он не мог видеть, но четко слышал тяжелое дыхание Ильи у своего затылка и ощущал его руки на своей коже — властные, требовательные. Они дышали в унисон, и в этой тесноте не было ничего, кроме стука колес, темноты и жгучего желания. Он чувствовал каждую деталь — как тело Ильи, обрушившись на него всей тяжестью, вжимало его в матрац. Руки, скользкие от пота, грубо раздвинули его ягодицы. Пальцы — один, потом два — вошли в него резко, без церемоний, растягивая, готовя, и Артем застонал, кусая ткань подушки. Боль была острой, знакомой, и тут же тонула в накатывающей волне предвкушения. — Тише, — прошипел Илья у него над ухом, и его голос был хриплым от напряжения. Пальцы вскоре покинули его тело, сменившись другим, куда более жестким и влажным давлением. Илья входил медленно, неумолимо, и Артему казалось, что его разрывают изнутри. Он издал сдавленный звук, полустон-полухрип, и провалился в это ощущение — мучительное, невыносимое и бесконечно желанное. Каждый сантиметр продвижения был и пыткой, и благословением. Илья не давал ему опомниться. Его зубы впились в мышцу под лопаткой, и Артем дико выгнулся, непроизвольно подставляясь еще глубже. Рука Ильи вцепилась в его волосы и дернула, запрокидывая голову, выгибая шею. Другая рука легла на поясницу и надавила, заставляя его прогнуться еще сильнее, еще, и еще, пока таз Артема не приподнялся в немом, отчаянном предложении. Илья двинулся резко, без предупреждения, заполняя его собой в одном стремительном, выверенном толчке. Артем вскрикнул — коротко, глухо, — и его крик утонул в оглушительном гуле колес, выходивших на новый мост. Боль, знакомая и острая, тут же сменилась нарастающей волной удовольствия, и он прогнулся спиной, подставляясь под удары, которые отдавались глубоко внутри, с каждым движением разливая по жилам жидкий огонь. И тогда Илья навалился на него сверху всем весом, пригвоздив к полке, и начал двигаться — неистово, яростно, будто пытался пронзить его насквозь. Илья держал его за бедра, его пальцы впивались в кожу, и каждый шершавый вздох над его ухом был отдельной командой к действию. Каждый толчок был властным и безоговорочным требованием, на которое тело Артема отзывалось судорожным сжатием и глухим стоном одобрения. Илья не щадил его, не давал передышки, доводя до того состояния, где любое «больше» было бы пыткой, а любое «меньше» — мучительным недомоганием. — Тише, — почти угрожающе прошептал он. Его губы обжигающим влажным следом скользнули по шее Артема, оставляя за собой мурашки и учащенное сердцебиение. Артем вскинул голову и глухо застонал, когда зубы Ильи слегка прикусили его кожу — не больно, но достаточно, чтобы все внутри сжалось в тугой, сладкий узел. Пахло кожей, потом, их общим одеколоном и пылью от старого матраца — интимной, густой смесью, которая была их общим миром вот уже несколько лет. Илья двигался в такт этому покачиванию. Его худое, угловатое тело было удивительно сильным, а движения — отточенными, почти яростными. Он не тратил времени на ласки, все было слишком знакомо, слишком желанно для обоих. Одежда слетела каким-то чудом, оказавшись сброшенной вниз, на свободное место напротив. Дыхание сплелось в единый прерывистый ритм, заглушаемый грохотом стали о сталь. Их тела слились в едином ритме — ритме поезда, ритме дыхания, ритме этого яростного, неотвратимого движения. Илья входил в него глубоко и резко, с каждым толчком заставляя Артема терять почву под ногами. Тот уже не мог думать, мог только чувствовать. Чувствовать, как сжимаются его мышцы, пытаясь принять и удержать, как по коже бегут мурашки, как нарастает жар внизу живота, с каждой секундой становясь все нестерпимее. Собственная эрекция болезненно пульсировала в такт этим движениям, прижимаясь к шершавому матрацу, и это двойное ощущение — изнутри и снаружи — сводило с ума. Он ощущал каждую деталь: как напрягаются мышцы на бедрах Ильи, упирающихся в него, как влажная кожа его груди и живота на мгновение прилипает к его спине в такт движениям. Воздух стал густым и тяжелым, насыщенным запахом пота, кожи и секса. Артем вжался лицом в жесткую подушку, стараясь заглушить собственные стоны, но это было бесполезно — каждый толчок отзывался глубоко внутри него всплеском огня, растекающимся по всему телу. Ощущения были слишком острыми, слишком властными. Каждое движение Ильи, усиленное раскачиванием вагона, вгоняло его в состояние, близкое к безумию. Он слышал собственное хриплое дыхание, чувствовал, как пальцы Ильи впиваются в его бедра, оставляя синяки, которые завтра придется скрывать под одеждой. Он чувствовал себя расплавленным, превращенным в жидкость, которую взбивают все новые и новые волны. Его собственные пальцы впились в наволочку, срывая ткань, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом качающемся, пожирающем его мире. — Тише, — еще раз прошептал Илья, но теперь это был не упрек, а просьба, обещание и предупреждение одновременно. Его голос срывался на высоких нотах, теряя всякую твердость. Артем мог только мычать в ответ, кусая ткань наволочки. Мир сузился до темноты, до стука колес, до этого нарастающего, неумолимого напряжения в каждой клетке его тела. Он уже не мог думать, мог только чувствовать. Илья одной рукой отпустил его бедро и вцепился в волосы на его затылке. Он не просто касался их — он схватил их в кулак и резко, почти болезненно, оттянул голову Артема назад, выгибая его шею. Боль смешалась с наслаждением, создавая гремучую, опьяняющую смесь. Он трахал его с такой неистовой силой, что казалось, вот-вот рухнет перегородка, но Артем лишь сильнее впивался в матрац, с наслаждением принимая эту всесокрушающую волну, эту ярость, обращенную в чистую, животную страсть. Ощущения достигли пика, превратившись в сплошной, раскаленный поток. Каждый толчок Ильи, каждый бросок вагона вгонял его все глубже в пучину, где не оставалось ни мыслей, ни стыда, только животная, всепоглощающая необходимость в этом — в боли, в неге, в полном уничтожении. Он уже не чувствовал собственного тела, оно стало продолжением этого гула, этой тряски, этих рук, впившихся в него. Внутри все сжалось в тугой, невыносимый узел, готовый разорваться. — Илья… — вырвалось у Артема сквозь стиснутые зубы. Это был уже не шепот, а предупреждение, мольба, крик души. А поезд тем временем мчался вперед, подрагивая и поскрипывая. Он снова вынырнул на открытое пространство, и ветер засвистел в щелях. Стук колес стал ровнее, громче, заполнив собой не только купе, но, казалось, и все сознание Артема. Он плыл на этом гуле, тонул в нем, и единственной реальностью были руки Ильи, его тело, его дыхание. Вот оно. Начинается. Волна поднимается из глубин, сметая все на своем пути. Артем перестал дышать. Весь мир сжался до точки за километр у него позади, где рельсы сходились в ничто. Он больше не мог сдерживаться. Не мог, не хотел. Мир сузился до одной-единственной точки невыносимого, томительного напряжения. Артем чувствовал, как внутри него все сжимается, готовое вот-вот разорваться ослепительной вспышкой. Казалось, еще секунда — и он потеряет сознание от этого переполняющего его давления, этой сладкой, невыносимой боли. Каждый нерв был оголен, каждая клетка кричала. Он уже не слышал ни стука колес, ни собственного дыхания — только нарастающий гул в ушах и всепоглощающую потребность в освобождении. — ИЛЬЯ! — Его голос, низкий и мощный, сорвался с самого дна легких, прорвав плотину из стонов и шепотов. Это был крик самозабвения, блаженного торжества, полного, абсолютного саморазрушения и воскрешения в одном мгновении. И именно в этот самый момент, в эту долю секунды, когда его крик достиг максимальной громкости и мощи, поезд дернулся. Не просто качнулся. А именно дернулся. Резко, грубо. Раздался протяжный, скрежещущий визг тормозов. Скорость стала падать. И этот визг, этот лязг железа о железо, длился, может, две секунды. А потом прекратился. И поезд встал. Совсем. Где-то посреди темного поля. И в образовавшейся внезапной, оглушительной, абсолютной тишине знакомое каждому в этом вагоне имя прозвучало так, словно его прокричали в рупор, направленный в каждое купе, в каждый уголок вагона. Он прокатился по внезапно замершему пространству, отозвавшись в металле и стекле, и затих, оставив после себя звонкий и тягостный вакуум. Сначала — ничего. Ни звука. Казалось, сам воздух застыл, замерев в легких у десятков невидимых свидетелей. Эта пауза растянулась на вечность, став осязаемой, липкой, как смола. Затем из соседнего купе, где еще минуту назад хохотали, донесся чей-то сдавленный, недоуменный смешок, тут же оборвавшийся резким, испуганным шиканьем. Но было уже поздно. Смешок, как игла, лопнул хрупкую пленку приватности. И снова над поездом воцарилась тишина. Но теперь уже иная — гробовая, тяжелая, неловкая, насквозь пропитанная пониманием. Пониманием того, что только что произошло, кто и с кем находился за этой тонкой стенкой. Она давила на уши, густела в легких и обволакивала сознание липкой, медленной паникой. На верхней полке, в тесном пространстве, пахнущем кожей, потом и сексом, тоже воцарилась тишина, но своя — парализующая. Прерывистое дыхание обоих замерло, застряв в горле. Пальцы Ильи, все еще сжимавшие прядь волос Артема, разжались сами собой. Ослабев от шока, они превратились из властных в беспомощные. Илья замер, и первая четкая мысль, взломавшая оглушающую пустоту в сознании, была короткой и ясной: «Нам пиздец». Потом пришла вторая, с горькой усмешкой: «Хорошо кричишь». Стыда не было — была лишь раздраженная усталость от предстоящего утреннего цирка. Он никогда и не думал скрывать от работников театра свою ориентацию, но теперь придется месяц отбиваться от тупых шуток про «кастинг в купе» и «режиссерский подход». Все его тело, секунду назад яростное и напряженное, внезапно обмякло, стало тяжелым и чужим. Он все так же находился в нем, но теперь это было не соединение, а лишь нелепое, постыдное свидетельство того, что их застали на месте преступления. Он замер, не в силах пошевелиться, и лишь слушал. Слушал эту оглушительную тишину, в которой отзывалось эхо только что вырвавшегося имени. Его имени. Ирония ситуации была настолько идеальной и безжалостной, что у него не оставалось даже сил на стыд. Он мысленно видел их завтрашний выход к завтраку: десятки пар глаз, быстрые взгляды, обрывки фраз, притворный кашель. И понимал, что его тщательно выстроенный мир, где работа и личная жизнь были разделены бронедверью, только что рухнул с грохотом, куда более оглушительным, чем стук колес. Он медленно, будто сквозь вату, осознал, что его тело все еще напряжено, а дыхание рвется. С невероятным усилием он отстранился, выскользнул из него и рухнул рядом, на мгновение прижавшись горящим лбом к его влажной, горячей спине. Артем лежал, не двигаясь, уткнувшись лицом в подушку, но теперь уже не от страсти, а от жгучего, всепоглощающего стыда и ужаса. Его сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, болезненными ударами в висках. Он пытался вобрать в себя весь этот крик, вернуть его, сжать обратно в глотку, но было поздно — слово, вырвавшееся из самой его сути, уже ушло в мир и сделало его голым и беззащитным перед всеми. Физическое наслаждение, только что потрясавшее его до глубины души, обернулось леденящим душу страхом. Он чувствовал, как по его голой спине, по которой только что струился пот, теперь ползет холодная, противная испарина. Их тела, все еще соединенные, казались ему вдруг чудовищно уязвимыми, неприличными, выставленными на всеобщее обозрение. Ему почудилось, что все в вагоне не просто слышали, а видят их сквозь стенку — эту сплетенную груду плоти, эту картину абсолютной, животной потери контроля. Он зажмурился, пытаясь исчезнуть, провалиться сквозь матрац, но ощущение тысяч незримых глаз было острее любого прикосновения. Где-то далеко, в голове поезда, крикнул гудок. Одинокий и тоскливый, он лишь подчеркнул немоту, нависшую над вагоном. Тишина не нарушалась. Больше никто не смеялся, не кашлял, не скрипел дверью. Все замерли, прислушиваясь, но следующей реплики в этом нелепом, унизительном спектакле не последовало. Оставалась только неподвижность, темнота и всепроникающее, невыносимое молчание.