Мир попаданцев не ждёт

      Регээр. Острова Эттиды. Личный остров Эйдэша Тоглара. Четвёртый день белого девятидневья луны Призраков по исчислению Содружества (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Волка.       Звёзды сегодня крупные…       Мысль пришла непонятно откуда. И непонятно — зачем. Уж в разгар пьянки, когда на коленях, обтянутых тонким белым шёлком свободных домашних шароваров, сидят две красавицы, на которых одежды с каждым глотком вина становится всё меньше, точно не место для любования звёздами. Эйдэш, делает глоток из бокала, поднесённого к его губам той, у которой запястья расписаны хной, и прижимается ртом к губам второй, чтобы поделиться с ней вином, придерживая рукой затылок. По запястью скользят крупные серьги-кольца из чистого золота. Женщина стонет в поцелуй, прижимаясь грудью с проколотыми сосками, в которых, привлекая взгляд, сверкают сапфиры, к Эйдэшу. Обещая продолжение, которое — Эйдэш ни капли не сомневается в этом — будет совершенным. Ведь в его гареме, пусть тот и не так велик, как у старшего брата, нет плохо обученных кукол. Любая, кто не способен воспринять науку, как доставлять удовольствие хоть видом, хоть действиями своему хозяину, отсеивается моментально. Эйдэш некстати припоминает, как смотрительница гарема нескольких таких девушек выгодно пристроила замуж… И получила за это в обход него неплохие деньги.       Снаружи комнаты раздаётся плеск воды и азартный возглас.       Эйдэш приподнимает бровь, а потом ссаживает с колен обеих наложниц, которые тут же начинают картинно дуть губки, отправляясь посмотреть, чем там занят Оэтаро. Вернее, он прекрасно знает, чем именно занят друг детства, ухитрившийся проигнорировать женщин, которых Эйдэш сегодня лично отбирал среди своих наложниц в подарок Оэтаро, посвятив всё своё внимание рыбалке. Ну, разумеется! У него-то в водах, окружающих остров, другая рыба водится! Как же иначе. Их острова ведь разделяет аж целый пролив, который при желании — и небольшой помощи магией — можно перепрыгнуть! Конечно же там совершенно другая рыба…       Эйдэш останавливается на балконе, опираясь на перила и перегибаясь так, что заколка, подаренная сестрой, выскальзывает, и волосы тут же начинают лезть в рот… обрезать бы эти патлы… так ведь сестра же и расстроится так, что потом придётся полгода, если не больше, прощение вымаливать…       — Что? Не клюёт? — Эйдэш честно пытается спрятать ехидство, но, судя по огненному взгляду Оэтаро, получается как-то не очень. Ну, и что ж. У Эйдэша есть к тому уважительная причина — он слишком пьян, чтобы в должной степени контролировать интонации. И да. А насчёт того, что он безобразно пьян, у него тоже есть причина. Только вот вспоминать про неё не хочется.       — Спустись и проверь, — предлагает Оэтаро, скрещивая руки на груди. Так, чтобы выглядеть смертельно оскорблённым и при этом незаметно вытащить из креплений на плечах оружие. Что конкретно — Эйдэш понятия не имеет и не желает даже пытаться угадать. В разные моменты жизни Оэтаро там носит то кинжалы, то амулеты с ядом, то иглы, то какую-то магическую хрень… — У тебя тут вся рыба подохла, Эйд.       Эйдэш пожимает плечами, перебрасывает ноги через перила и соскальзывает вниз под восторженный вздох наложниц, выбравшихся на балкон следом за ним. Он чуть дёргает плечом и регулирует скорость спуска магией, наплевав на то, что по телу мгновенно прокатывается боль, выветривающая часть алкоголя. Не настолько она сильна, чтобы обращать внимание. Хотя потом стоит выпить ещё. Чтобы точно не протрезветь нынешней ночью. Он красиво останавливается в половине ладони от острых камней, которыми усеян берег, где расположен его личный дом, регулярно становящийся его убежищем, когда приходит желание сбежать из дворца, чтобы побыть подальше от отца и любимых братьев. И всей прочей родни, которой кишит дворец. Серьёзно — их как-то слишком много! Даже при том, что Эйдэш безусловно всех их любит, родственники порой слишком выматывают желанием с ним пообщаться… Ну, не просто же так Эйдэш по полгода в море проводит?.. Последний шаг Эйдэш делает уже без магии.       Оэтаро тем временем успевает добраться до берега, и Эйдэшу приходится перепрыгивать с камня на камень, чтобы поравняться с ним.       На воду, в которой сейчас действительно не видно ни малейшего намёка на движение живого существа, они с Оэтаро смотрят с одинаково, как кажется Эйдэшу, отрешённым выражением лица. Ну, и как это понимать?       Такое впечатление, будто бы они сейчас не на личном острове Эйдэша, а на палубе «Солнцеликого» в Последнем море и вот-вот ожидают нападения Иного, притащившегося с берега Пепельного материка… Бред! Эйдэш встряхивает головой, прогоняя наваждение.       Он садится на камень, морщится от накатившей волны, из-за которой тряпки моментально пропитываются влагой, и, наклонившись касается воды раскрытой ладонью, призывая договор с морем, дарованный отцом. И отгоняет мысль, что использовать такой дар просто для того, чтобы наловить рыбы, кощунственно. Плевать! Не может же он дать Оэтаро повод думать, что…       Тишина…       Это… бесит!       И наплевать, что рыбалка как-то не входила в его сегодняшние планы вообще. Эйдэш сжимает губы, а потом резко ударяет ладонью по волне, с удовлетворением видя, как приказ прокатывается по воде.       Спустя несколько вдохов на берег начинает выбрасываться рыба. Большая, маленькая, бросовая, редкая. Следом за рыбой волна выносит горсть отборного жемчуга…       — Перестарался… — тянет Эйдэш, переглянувшись с Оэтаро. Тот хмыкает и с философским видом пожимает плечами, начиная подбирать прыгающую по камням и разевающую в бесплодных попытках рот рыбу и скидывать ту в корзину. Тех, что помельче, Оэтаро лениво отпинывает с дороги. Иногда рыбе везёт, и она, поднимая тучу брызг, падает обратно в воду, которая уже не несёт приказа хозяина этих островов. Но чаще всё же удел рыбы — сдохнуть на берегу и стать пищей для чаек или наземных падальщиков. Сам Эйдэш рассовывает по карманам тот жемчуг, до которого получается дотянуться, не вставая. И отстранённо думает, что, вероятно, сейчас в море куча устриц подохла, отдавая жемчужины.       Ой, да наплевать! Мало их там, что ли…       — Действительно перестарался, братец, — раздаётся громкий осуждающий голос того, кого Эйдэш не ожидал сегодня услышать. Кого он в принципе не ожидал услышать до чёрного девятидневья. Он лениво поворачивает голову и смеривает младшего брата взглядом. Брат старается держать плечи развёрнутыми, но Эйдэш по дрожанию мышц видит, что тот лишь усилием воли заставляет себя не сжаться под этим взглядом. Трус! Книжный червь и трус. И как только в их семье такое могло уродиться? В то время, как Эйл является едва ил не образцом воина и правителя — не зря же отец именно его назвал наследником… и не потому, что брат первый на очереди — а сам Эйдэш уже больше десяти лет вполне заслуженно носит имя Палача и не проиграл ни одного морского сражения, Эйк только и занят тем, что читает нелепые книжки по философии и ещё какой-то мути и всеми правдами и неправдами избегает любого намёка на стычку. А ведь есть ещё и двоюродные братья, и сёстры, которые ни в чём не уступают им с Эйлом! Вот в кого, спрашивается, в их семье уродился младшенький? Подменили его в детстве, что ли… — Что ты тут устроил?       — Праздную свободу, — тянет Эйдэш, пытаясь дотянуться до особенно крупной жемчужины, застрявшей в расщелине между камнями. Можно было бы и наплевать на неё, но та так красиво блестит в лунном свете, выдавая то, что выросла в раковине сонного моллюска, что оставлять её тут было бы попросту расточительно даже для Эйдэша. — Тебе не понять…       — Действительно, — мрачно сообщает Эйкис и едва ли не напоказ морщится. От этого настроение Эйдэша начинает стремительно падать до той отметки, после которой… — Мне не понять, как можно быть таким ублюдком, чтобы радоваться смерти жены. И мне точно не понять, зачем надо было нарушать баланс морской системы. Так жизненно необходимо всем вокруг доказать, что ты тут самый могущественный и умелый маг? Ну, так это же неверно! Эйл…       — Ты ради этого притащился? — насколько может спокойным тоном уточняет Эйдэш, поднимаясь на ноги. Он чувствует, как мокрая ткань штанов облепляет ноги, мешая двигаться настолько легко, как ему бы того хотелось. И это добавляет раздражения к и без того уже испорченному братцем настроению. За каким морским скатом он вообще здесь оказался? Мораль решил, что ли, почитать? Без этого жизнь не мила? — Тебе твоё воздержание в голову ударило? Хочешь, я поделюсь парочкой девушек, раз уж ты отказался от собственного гарема? Уверяю — наутро ты будешь по-другому смотреть на мир!       — Пошёл ты, — Эйкис, если слух не врёт Эйдэшу, пытается угнаться сейчас за ним и в молчании следующему к дому, нависающему над водой, Оэтаро. Тот старается идти немного впереди и не вмешиваться в разговор. И потому, что знает, что это ничего не даст, и потому, что по статусу всё же ниже, даже при том, что является таким же вторым сыном правителя, как и сам Эйдэш. Только в отличие островов Эттиды Онтэр намного менее влиятелен в Содружестве. Особенно, если вспомнить, что до Ливня немаленьких размеров остров входил в состав прекратившей существование империи. В то время, как Эттида сделала всё, чтобы никогда не прогнуться под пусть и огромное, но сухопутное государство, не имевшее ни малейшего представления о том, чем и как живут люди моря. Так что сейчас Оэтаро… — Я не желаю обсуждать это, — резко произносит Эйкис, вырывая Эйдэша из размышлений о происхождении друга и взаимоотношений входящих в состав Содружества островов. Зря. Эта тема была гораздо интереснее всего, что способен сказать младшенький. — Твоё отношение к людям…       — Ты кого имеешь в виду? Этих? — Эйдэш кивком головы указывает на призывно улыбающихся наложниц, стоящих на балконе. Одежды за это время на них не прибавилось, так что Эйдэш сейчас с удовольствием смотрит на полные груди и плоские животы, расписанные чуть смазавшейся от его прикосновений краской. — Они не более, чем тела для срамных утех, Эйк. Их предназначение — доставлять нам удовольствие.       — Ты такая же скотина, как и… — начинает Эйкис, изо всех сил не смотря на наложниц.       — Именно поэтому ты никогда не станешь правителем, Эйк, — сообщает внезапно Оэтаро. — Даже при том, что…       — Можно подумать, у Эйда есть шанс, — фыркает Эйкис, явно обретя от этого уверенность, которая обычно испаряется при виде женщин, принадлежащих Эйдэшу, или любых даже самых призрачных намёках на плотскую любовь. Жаль. Эйдэш бы предпочёл, чтобы младшенький сейчас краснел и смущался, а не читал ему проповеди о том, как по его мнению надо жить.       — Он мне нужен? — удивляется Эйдэш, запрыгивая на балкон и помогая подняться Оэтаро. Эйкис справляется сам, без труда поднимаясь по воздуху. Хотя это и доставляет ему боль — это Эйдэш видит, пусть при свете луны и находящихся в некотором отдалении факелов это и не так уж и хорошо заметно, по выступившей над верхней губой испарине и подрагивающим пальцам… видимо, боль прошла по руке — но братец же скорее сам себе конечность отпилит, чем позволит Эйдэшу ему помочь! Дурак! Трус, дурак и книжный червь при этом. Жалкое сочетание. Опустившись на балкон, Эйкис тут же делает несколько шагов, чтобы оказаться вне зоны досягаемости женских рук. Наложницы показательно дуются, но тут же прижимаются своими восхитительными телами к Эйдэшу. Он отсыпает им в подставленные ладони жемчуг и дарит каждой по поцелую, чувствуя, как начинает возбуждаться. Самое время спровадить Эйкиса, пока тот не испортил настроение. И не только ему — Оэтаро на этот раз тоже не игнорирует девушек. Только передаёт корзину с рыбой появившемуся слуге и приказывает приготовить тээри. — Меня устраивает быть вторым на очереди. Это, знаешь ли, избавляет от необходимости вечно болтаться рядом с отцом. Ну, в самом деле — что я забыл во дворце? Возможность лицезреть просителей? Или лизоблюдов всех форм? О, нет! Я предпочту палубу «Солнцеликого» или компанию этих красавиц! — Эйдэш оглаживает талию девушки, прижимающейся к нему слева, поднимает ладонь выше и чуть сжимает её грудь.       — Я другого от тебя и не ждал, — кривится Эйкис, одёргивая рукава длинной рубахи, в которой, наверное, в такой жаркой ночи, как сегодня, находиться просто пытка. Хотя, наверное, для Эйкиса это видится благом. — Вместо того, чтобы вникать в дела государства и стать впоследствии опорой нашему брату, ты…       — Я, — соглашается Эйдэш. — Провожу время в своё удовольствие. А ты пытаешься испортить мне настроение. Зачем-то… Ну, так и шёл бы к отцу — перенимать науку. Хотя тебе ж это не поможет. Сколько ты таскаешься за ним и нашим старшим братом? Сколько пытаешься обратить на себя внимание? А всё ведь без толку, не правда ли? Ох, благое море! Да даже Эйлира тебя обгонит, если ей взбредёт такое в голову. Ты…       Эйкис ожидаемо срывается. Как Эйдэш и рассчитывал, упоминая Эйли, с которой братец всю жизнь цапается. И которая является самой слабой и бесперспективной хоть в магическом плане, хоть в роли наследницы Эттиды из отпрысков отца. Эйкис срывается, складывая руки в атакующем жесте. И это могло бы быть опасным, если бы Артаго, которого до этого момента Эйдэш, как и всегда, даже не заметил, не вырубил Эйкиса. И не унёс куда-то с молчаливого одобрения Эйдэша.       Эйдэш переглядывается с Оэтаро и пожимает плечами.       — Он когда-нибудь поймёт, что…       — Когда-нибудь, — соглашается Эйдэш, направляясь прочь с балкона. — Не хочу об этом зануде. Давай лучше продолжим. Тем более, что рыба у нас теперь есть.       — А скоро будет и тээри! — радостно подхватывает Оэтаро. — Красавицы, вас ждёт королевское угощение!

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Четвёртый день белого девятидневья Ли-ай-Арра по исчислению береговых государств (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Ласточки.       Алья не уверена, знает ли теперь хоть кто-то про эту площадку под самой крышей замка. Когда-то её показала мама, по большому секрету рассказав, как нашла её совершенно случайно в те времена, когда папа ухаживал за ней. И пряталась тут, когда в его компании становилось слишком скучно. Алья бы хотела спросить, почему тогда она вообще вышла замуж за папу, раз с ним ей было скучно, но уж кому, как не ей — дочке короля пусть и всего-то одного города… ладно, с несколькими прилегающими деревнями!.. — знать, что, вероятно, выбора у матери и не было. Да и кто ж откажется стать женой короля! Да-да. Всего одного города с несколькими деревнями. От которых к нынешнему году не осталось уже практически даже воспоминаний.       Хотя в те времена, когда они поженились, папа не был ни королём, ни принцем. Да и в принципе мир был иным. Но…       Ну, если бы всё ограничивалось именно деревнями, то, быть может, мама и отказала бы, но, если учесть, что этот самый город стоит на перекрёстке торговых путей, то всё становится несколько иным… Или нет. Алья морщит нос так, что верхняя губа вздёргивается, обнажая ряд ровных белых зубов с одним выступающим вперёд клычком. Левым. Нет. Кажется, мама рассказывала, что в те времена, когда они с папой поженились, город стоял вдалеке от торговых путей. И только наличие благородной крови заставило родителей мамы сделать выбор в пользу этого брака. При том, что за дочкой разбогатевшего торговца ухаживали многие. И даже маги. Алья зажмуривается, пытаясь — безуспешно, как и всегда — представить себе тот, исчезнувший в Ливне мир.       Она подпирает дверь, замаскированную снаружи портретом одного из предков — Алья понятия не имеет, кто это конкретно, да и не очень-то хочет это знать, если признаться самой себе — который тут валяется по неизвестной причине, и стягивает с себя платье, оставаясь в одной только нижней сорочке… Если бы её кто-то сейчас увидел, то был бы скандал. Точно! Платье она вешает на пустую картинную раму, стоящую сбоку, а потом отодвигает пыльную тряпку, о цвете которой приходится только гадать — ясно лишь, что это бархат, местами побитый то ли молью, то ли ещё кем из местных насекомых — и попадает в основную часть помещения, которое, вероятно, стоило бы считать чердаком. Но называть это место так не хочется совершенно. Алья и не называет. Она останавливается посреди пустого помещения, у которого нет одной стены — там находится выход на крышу башенки с квадратными зубцами, которые достаточно высокие, чтобы можно было не бояться оказаться замеченной кем-то посторонним — и садится на пол, подогнув под себя ноги. Ткань сорочки натягивается, из-за чего приходится приподняться и поддёрнуть подол выше талии. Чуть наклонившись вперёд, Алья сдвигает доску пола и вытаскивает оттуда тщательно завёрнутую в отрез алого шёлка фигурку змеи. У змеи изумруды вставлены в глазницы, а шкурка раскрашена золотом. На ощупь змейка, размер которой достаточен, чтобы обвить запястье трижды, всегда прохладная. И бархатная. При том, что полностью из металла.       А ещё она умеет оживать.       Правда, только в том случае, если получается напитать её магией. И ровно настолько, насколько хватит этой магии.       Так, по крайней мере, говорила мама.       Алья мотает головой, заставляя себя перестать чувствовать грусть, для которой сейчас не время… к сожалению… укладывает холодную металлическую фигурку на ладонь и некоторое время смотрит в изумруды глаз.       Магия…       Странное слово, в котором слишком много всего. Что-то опасное, могущественное… Интересно, как это было? Тогда, в прежнем мире? Мама говорила многое, но…       Алья не застала мира до Ливня. Говорят, тогда колдовать могли если не все, то значительное количество людей. Достаточное, чтобы никто не считал это умение чем-то невероятным, как теперь, когда к магом относятся то с почтением и почти благоговением, то с опаской, если не с ненавистью. Говорят, что и сейчас в мире где-то есть такие области, где маги не являются чем-то особенным. Но это всё остаётся на уровне слухов, потому что никаких подтверждений никто из говоривших никогда не предоставлял. Но даже там по рассказам людей маги при использовании дарованной им силы испытывают боль. И та тем выше, чем серьёзнее чары. И если даже от обычных руноставов на три-пять рун, которые использует придворный маг… Алья цокает языком, отгоняя привычную обиду на человека, считающего её чем-то вроде пыли под ногами… если даже от этих простеньких руноставов боль достаточно сильна, чтобы трижды подумать, прежде чем применять подобные вещи — ведь, как правило, можно вполне обойтись и более простыми средствами, пусть даже это и может увеличить время ожидания результата — то страшно представить, что может случиться с человеком, если он по примеру магов прошлого призовёт связанного духа стихии.       Духи… их после Ливня никто и не видел. Многие и вовсе считают теперь, что их не существует. Ну, либо это ещё одни посланники мадэ, и являются по большей части если не аллегорией сил, подвластных мадэ, то чем-то незримым и явно не тем, с чем могли бы взаимодействовать обычные маги. Ну, в самом деле — как можно даже представить себе, что кто-то вроде придворного мага способен подчинить себе нечто, что находится под покровительством таких сил… или существ… как мадэ?! Это попросту невозможно. Так что духи явно не существуют и вовсе.       А Алье бы очень хотелось. Духа, который всегда будет рядом. И даже наплевать на то, какую цену за это придётся заплатить — что такое боль, если взамен можно получить… такое? Только вот она к магии неспособна — этот вердикт придворный маг, даже не пытавшийся скрыть брезгливости на лице, вынес ещё в год, когда Алье исполнилось пять лет. Хотя она сама этого не помнит вообще. Ни про слова мага, ни про выражение его лица — это мама потом рассказывала. Не Алье, конечно, но… Нет, это, конечно, очень плохо, но Алья тогда подслушивала. И ни капли не жалеет об этом, между прочим! Потому что после этого она совершенно перестала пытаться заслужить уважение этого человека, который её вообще ни во что не ставит…       Ох, ладно. С магией в том виде, в котором её использует хоть придворный маг, хоть любые другие, она обращаться не может, но зато может пробудить ту змейку… наверное. Пусть даже пока что не очень-то и получается.       Алья закрывает глаза и прислушивается к ощущениям. Змейка холодит кожу временами так, что кости начинают ныть. И хочется сдаться и отбросить поделку, которую Алья получила от мамы в тот год, когда та умерла. Но именно поэтому Алья и не сможет никогда с ней расстаться. Это ведь последнее, что хоть как-то напоминает о ней. Не считая сада, в который можно попасть из покоев в башне, которые после смерти мамы занимает Алья… Можно и обычным путём, конечно, но смысл ведь в том, что подобный почти тайный ход есть только из этих комнат. И не только туда — в то место, где она сейчас находится, тоже можно пробраться либо отсюда, либо из одного из не пользующихся сейчас популярностью частей замка… Наверное, кстати, мама именно там и обнаружила проход сюда. Может быть. Это теперь уже выяснить никак не получится, увы. Но это ещё одна причина, почему Алья ни за что не покинет эти покои. По крайней мере, до тех пор, пока папа не…       Алья прикусывает губу кривым клычком, поглаживая змейку по шкурке.       Право на покои в башне, которые занимала мама, она отстояла, хотя Айка неоднократно упрашивала — и продолжает это делать — папу отдать их ей. С того самого момента, как сумела пролезть в постель папы через полгода после похорон мамы. Когда ещё траур не закончился! Даже официальный, не говоря уже про личный. Алья кусает губы так, что сама ойкает от боли, и с силой сжимает змейку в руке. И этим ранит кожу ещё и на ладони. Алья тут же разжимает ладонь и чувствует, как и без того не самое хорошее настроение падает, видя, как несколько ранок, оставленных искусно отлитой чешуёй, наполняются кровью.       Вот даже здесь, в месте, про которого кроме мамы никто и не знал, Айка портит её жизнь!       Нигде от неё покоя нет…       Алья вздыхает, зажмуривается, а потом откладывает змейку, признавая, что настрой безнадёжно потерян. Тем более, что его не было изначально. Не в день годовщины смерти брата, который на полгода отстоит от даты смерти матери… Алья откидывается назад, опираясь на руки — правая, пораненная змейкой, начинает скользить по вытекающей крови, из-за чего приходится постараться, чтобы удержать равновесие — и запрокидывает голову, рассматривая закопчённый потолок, гадая, что именно всё же было в этом месте до того, как про него все забыли. Может, тайная лаборатория? Или, если учесть пустые рамы для картин и свёрнутые в рулоны холсты — пару она разворачивала для интереса, но пейзажи как-то не вызвали интереса — мастерская художника? И почему на потолке столько копоти?       Интересно, а папа вспомнит о том, что год назад потерял единственного сына? Или предпочтёт проводить время с Айкой, занимаясь… понятно чем?       Алья кривится и часто моргает, прогоняя набежавшие слёзы. Не хватало ещё разрыдаться из-за того, что эта женщина пролезла практически в их семью. От которой и не осталось ничего. Толку-то об этом жалеть? Нужно думать о…       О том, получится ли убедить придворного мага, презирающего её, а потом и служанок, которые с подачи всё той же Айки относятся к Алье как к забавной зверушке, которая умиляет, но не имеет права голоса, подмешивать Айке средство, которое не даст той забеременеть. Или — если это уже случилось, хотя в этом случае Айка бы уже раззвонила о радостном событии на весь город и его окрестности — что-то, что поможет убить ребёнка.       Да, это мерзко. Наверное. Но Алья и в кошмаре не готова увидеть, как эта простолюдинка, а потом и её выродок, займут трон. Пусть даже это всего-то один город с несколькими опустевшими деревнями вокруг.       Алья качает головой, убеждая себя, что решение, вычитанное ею в одной из хроник прежнего мира — кто-то… едва ли не супруга правившего тогда большей частью мира императора таким образом устраняла возможных конкуренток — верное. Получается плохо. Очень плохо. Но ничего другого Алья придумать не может. Значит, всё же придётся поговорить с магом. Как-то.       …А если маг не согласится, то придётся как-то выбраться в город и найти кого-то, торгующего подобной дрянью, там…       Хотя непонятно, как и где искать.       Разве что найти Вэ, но тут вот тоже непонятно — где теперь Вэ?       Как всё стало сложно!       Алья заворачивает змейку в ткань, аккуратно укладывает в углубление под досками пола и прилаживает дощечки, обещая, что в следующий раз придёт сюда в более подходящем настроении и тогда уж точно добьётся хоть какого-то результата. Ну, а теперь… Она поднимается на ноги, ловит своё отражение в старом покрытом пылью — протирать его Алье было откровенно лень, да и не для любования собой она сюда приходит — зеркале. И разочаровано вздыхает, не увидев ничего нового. Всё те же в данный момент встрёпанные от валяния на полу золотистые волосы, которые выделяют её среди местного темноволосого населения. Как и синие — мамины! — глаза. Мальчишеская фигура… как-то она, пробравшись тайком на кухню, слышала, как таких, как она, кто-то из околачивавшихся там слуг назвал плоскодонками… Алья чуть горбится, пытаясь сейчас уйти от неприятного воспоминания, и понимая, что размер груди она точно никак не в состоянии изменить… Она выходит под открытое небо как есть — в одной только нижней сорочке. Прохладный ветер доносит запах моря и заставляет тонкую ткань облепить тело. Алья подходит к ближайшему зубцу, стараясь стоять так, чтобы никто не сумел её увидеть, и смотрит на белые стены и крыши домов, тянущиеся от дворца к морю. Смотрит на погружающееся в море красное солнце и вздыхает.       Надо…       Она не знает, что надо! Но та жизнь, которая есть у неё сейчас, Алье совсем не нравится. И дело даже не в любовнице папы, её планах на трон и пренебрежительном отношении к Алье. Хотя и это тоже, само собой. Дело в том, что в… любви… к Айке папа совсем забыл про город. И, если верить тому, что рассказывает изредка появляющийся тут Йорне, в городе всё плохо. И было бы плохо даже не будь облизывающихся на него Морского Торгового Содружества и Империи Смерча. И Западного королевства, которое, как Алья помнит, основано на обломках прежней Империи, что погибла из-за Ливня.       И этих сил слишком много на всего-то один портовый город с несколькими деревнями. Опустевшими. Который находится в слишком удобном для всех месте, чтобы так просто про него забыть.       Ох, если бы был жив Айол! Но теперь, когда у папы нет наследника…       Алья отворачивается, возвращаясь под крышу. Теперь, когда осталась только она, её долг позаботиться о том, чтобы Акраад… что? Она качает головой, понимая, что, кажется, пытается сейчас примерить на себя роль спасительницы королевства… из одного города и нескольких опустевших деревень. И это… Вэ бы посмеялся над ней. А Айол задал бы ему трёпку в то время, пока Йорне бы пытался её утешить.       Алья шмыгает носом и зажмуривается, прогоняя видение прежних дней.

***

             Земля. Россия. 15 сентября 20** года. 23:16 по местному времени.       Лена выскальзывает из квартиры, в которой сейчас наполовину меньше людей, чем обычно — впору благословлять тот момент, когда Татьяна залетела… вернее, когда ей в голову в кои-то веки пришла дельная мысль отослать свой выводок в гости к родне — под звуки безбожно скрипящей кровати и характерные стоны. Она запрещает себе думать о том, как это происходит в случае беременности, насколько это вредно или полезно для будущего ребёнка, и вообще хоть о чём-то, что может касаться личной жизни Татьяны, которая в этот раз почему-то решила осчастливить собой Валеру… О том, как это возможно с наполовину парализованным, она думать не желает последние пять лет. Впрочем, в то время, что она провела в стенах дурки, накаченная лекарствами, она о таком не думала… тогда вообще слабо получалось думать хоть о чём-то. Лена передёргивает плечами, вспомнив тот кисель вместо мыслей, что заполнял тогда голову.       Хотя были в те времена и хорошие моменты. Например — знакомство с Даней, благодаря которому во-многом Лена тогда не свихнулась по-настоящему… Лена нежно улыбается при мысли о Дане. И тут же мрачнеет, вспомнив, чем закончился последний с ним разговор. Он… обиделся. На то, что Лена предпочла Зиму. Но… но не могла же она сказать, что это не то, о чём он подумал! Они с Зимой просто собираются устроить ему сюрприз. И только-то. Но то, что он начал говорить про Зиму… Лена чуть слышно фыркает, тут же поспешно прижимая ладонь ко рту и озираясь. Спустя несколько минут, убедившись, что никто ничего не услышал, она торопливо добирается до коридора. И для надёжности прикрывает дверь, отсекая тем самым большинство звуков. И надеется, что это сработает в обе стороны.       Она быстро обувается, обмирая от собственной наглости — решив, что Татьяна после такой бурной ночки всё равно раньше девяти утра из спальни не выползет… если верить собственным наблюдениям, которым не один год, кстати говоря… Лена позаимствовала её кроссовки. Лучше бы, конечно, что-то вроде сапог, но… Татьяна носит сапоги исключительно на кошмарной высоты шпильке, а Лена не уверена, что не переломает себе ноги в такой обуви. Да и отправляться за город, где из дорог только укатанная земля, которая днём сейчас расползается в кашу, а ночью, как сейчас, схватывается морозом и превращается в что-то невообразимое, по которому даже в кроссовках фиг пройдёшь.       Кроме того как раз потому, что Татьяна предпочитает свои шпильки, есть вероятность, что она не сразу хватится пропажи кроссовок, которые купила где-то с год тому назад, когда загорелась идеей бегать по утрам… идея сдохла в корчах спустя два утра, кстати говоря. Что ни капли Лену и не удивляет. Ну, не тот Татьяна человек, чтобы напрягаться! Пусть даже она приобрела абонемент в тренажёрку, на йогу, пилатес и что-то ещё в том же духе. И нигде не задержалась дольше пары занятий. В принципе, единственное, что она всё же сподобилась освоить, это танцы на пилоне… Который сейчас установлен, кстати говоря, в их с Валерой спальне. Так что кроссовки она не скоро полезет искать…       Что до самой Лены, то об её существовании Татьяна вспомнит числа пятнадцатого, не раньше. Как раз тогда, когда придёт почтальон с положенной государством Лене пенсией. Почему Татьяна отказалась от идеи перевести пенсию на карту, Лена не имеет понятия. Вообще. Но думать об этом сейчас вообще нет ни малейшего желания. Чтобы не портить настроение.       Лена застёгивает куртку, из разошедшегося шва на рукаве у которой вылезает синтепон, пониже натягивает шапку и с сомнением смотрит на сумку. Вроде бы сейчас она не очень-то и нужна. Всё самое необходимое вроде ключей от дома, телефона и парочки сотен, оставшихся до следующей выплаты — Татьяна выдаёт всегда строго определённую сумму, которую как угодно, но нужно растягивать на целую неделю — и так при ней. Нет. Она прекрасно обойдётся и без сумки. Тем более, что встреча, которую Зима почему-то назначила в такой поздний час — Лена предпочитает не задумываться сильно на этот счёт, тем более, что всё равно в любой другое время сбежать из дому было бы гораздо сложнее — вряд ли продлится долго… Нет. Сумку всё же лучше взять. Там же бисер! И леска. И… почти доделанный браслет для Ольги, с которой Лена не то, чтобы дружит, но общается относительно нормально. Так что лучше не оставлять сумку тут. А то мало ли — вдруг прогнозы насчёт поведения Татьяны не оправдаются? И тогда от неё вполне можно ожидать любой гадости. А покупать бисер наново просто не на что. Да и браслет уже на треть готов. И… Лена перекидывает лямку сумки через голову и кидает взгляд на зеркало. В темноте коридора, в котором Лена не решилась зажечь свет, отражения не видно. Но… старая привычка — не более того, конечно. Но выйти, не посмотревшись в зеркало, Лена не может.       Она осторожно прикрывает за собой дверь, которая всё равно хлопает, так что Лена втягивает голову в плечи, ожидая, что сейчас её попытку сбежать из дома обнаружат, но проходит несколько минут, а на лестничной клетке по-прежнему тихо. Она выдыхает и торопливо сбегает по ступенькам. Ночь приветствует её горстью крупных снежных хлопьев, брошенных в лицо. Лена зажмуривается и посильнее натягивает шапку, жалея, что не прихватила заодно ещё и Татьянин шарф, но возвращаться сейчас она точно не собирается. Ни к чему. В самом-то деле. А то мало ли… Она пересекает двор и скрывается в арке, которая сопровождает каждый шаг гулким эхом, смешивающимся со свистом ветра. И… Лена старается ускорить шаг, только теперь понимая, что ночью город — даже та малая часть, куда она успела сунуть нос, выглядит далеко не так, как днём. И… почему-то страшно. Даже при том, что по другую сторону арки Лена видит немало людей, шатающихся по улице с одной только им ведомой целью. Лена ёжится от порыва ветра и с тоской думает, что будь тут сейчас Даня, это всё не воспринималось бы настолько ярко, только вот…       Она прикусывает губу. Даня… не написал ни одного сообщения с полудня, когда они… поссорились? Лена надеется, что это не была и в самом деле ссора. Потому что она совершенно не представляет себе, что делать в таком случае. Они до сих пор никогда не ссорились! Даже при том, что в самом начале общения, когда Лена ещё находилась на лечении… принудительном, кто бы что там ни говорил! — она была не в той форме, чтобы адекватно воспринимать его попытки подружиться и достаточно резко реагировала на всё. Но теперь… Но он же был неправ! Обвинять человека бездоказательно в такой гадости, как торговля людьми — это как нужно параноить?! Можно подумать, что на неё — после двух сроков в дурке, ага! — кто-то может посмотреть как на женщину! Это ж каким извращенцем надо быть…       Она ускоряет шаг, когда справа показывается тёмный парк, отделённый от тротуара забором, через который при желании переберётся даже ребёнок. Некстати вспоминаются все рассказы про то, как сюда ночью заходили люди и не возвращались. И даже тел их не могли найти. И вот сейчас, глядя на темноту, отсечённую хлипкой преградой, совершенно нет желания проверять, насколько правдивы эти рассказы. Так что всё дорогу, пока та пролегает рядом с парком, Лена практически пробегает. И даже ухитряется нагнать почти отошедший от остановки трамвай. В котором доезжает до окраины, где и выходит под удивлённым взглядом кондуктора. Ну, да. Она прекрасно понимает его — кто в здравом уме потащится по ночи в такое место?       Остановка ожидаемо пуста и производит примерно такое же впечатление, как и парк до этого. Так что Лена обходит её вокруг и сбегает по ступенькам в начинающийся под горкой лесок.       Не стоит, наверное, задумываться над тем, насколько глуп человек, решивший прогуляться по ночному осеннему лесу… Хотя странным образом тот воспринимается не так, как парк. Более умиротворяюще. Как ни странно. Лена даже ловит себя на том, что намурлыкивает мотивчик попсовой песенки…       — Лена? — голос впереди женский, так что даже вздрогнув при первых звуках, Лена расслабляется. — Я уже решила, что ты передумала.       — Зима? — уточняет Лена, всматриваясь в темноту, из которой выступает высокая женская фигура, подсвечивающая себе путь фонариком.       — Да.       Лена присматривается, что не очень-то и просто, учитывая, что всего освещения тут — один-единственный фонарик — к одетой в серенькую короткую куртку и тёмные джинсы девушку, внутренне завидуя её внешности. Всегда хотелось быть брюнеткой! А не… Чтобы не отстать от начавшей углубляться в лес Зимы, Лена чуть ускоряет шаг, надеясь, что не переломает себе ноги на том кошмаре, в который превратилась земля, схваченная морозцем, усилившимся к ночи. И думает, что шпильки Татьяны тут точно были бы кстати. Если бы Лена мечтала о гипсе.       Поначалу разговор не клеится. Лена вообще не представляет, что говорить! Она со времён школы не общалась ни с кем, не считая Дани, который буквально навязал ей свою компанию, и сокурсников, предпочитающих её игнорировать, что Лену вполне устраивает. Ну, и таких, как Оля, которая женская версия Дани. Так что сейчас она просто не представляет, как и о чём вообще разговаривать с Зимой. И плевать, что они переписывались последние полгода! Это вообще ни на что не влияет.       Впрочем, Зиму, кажется, это вообще не смущает. Она говорит за двоих, рассказывая про врата, к которым они сейчас идут, про свою работу в библиотеке, где и вычитала всё про врата… странно, что Дане пришлось перерыть столько информации, как он рассказывал, чтобы прийти к тому же самому, если, оказывается, можно было пойти более простым путём… и про сотню других мелочей, которые Лене безумно интересны. За разговором Лена даже не замечает, как они доходят до нужного места. Это… Если бы Лена не знала, что это — врата, то точно бы прошла мимо. Потому что это выглядит как обычные склонённые друг к другу деревья, образующие стволами арку.       Пока Лена рассматривает деревья в свете фонарика, переданный ей Зимой, сама Зима опускает на землю сумку и начинает вытаскивать из неё набор красок, распечатку с какими-то символами… кажется, рунами, если Лена правильно помнить разъяснения Дани… нож и свечи. Свечи она устанавливает рядом с деревьями, а потом, попросив Лену светить на бумагу, начинает, постоянно с ней сверяясь вычерчивать краской руны на стволах деревьев. Попутно она не перестаёт болтать обо всём на свете — о себе, родственниках, погоде, ценах на новую коллекцию какого-то то ли дизайнера одежды, то ли ювелира, о парнях и прочем. Лена слушает, не успевая вставить ни слова. Но вообще-то она даже и не представляет себе, что именно тут можно сказать. Потому что — ну, не про Татьяну же с братом своим ей рассказывать?! А больше в жизни Лены и не происходит ничего стоящего…       — А вот здесь…       — Доброго вечера, — раздаётся приветливый мужской голос откуда-то сбоку. Лена вздрагивает и чуть не роняет фонарик. И оборачивается. Слева она видит парня, который медленно направляется в ним. При этом улыбается он так открыто, что вскинувшее голову подозрение, тут же рассеивается. Зима же шёпотом выдаёт несколько матерных слов, на которые парень только улыбается ещё ослепительней.       — Крыс! Ты… — Зима качает головой и возвращается к рисункам рун, что-то бурча себе под нос.       — Ну, не злись Зима, — просит Крыс. — Я же не специально!       — Это ты-то? Пф! — Зима не поворачивает к Крысу головы, предпочитая сосредоточиться на деле.       А Лена кидает на Крыса любопытный взгляд, стараясь при этом делать так, чтобы это не выглядело слишком… Крыс в реальности выглядит совершенно не так, как Лена себе представляла. Читая его сообщения, пропитанные декадансом, Лена представляла бледного замкнутого человека, возможно поэта, но никак не того, что она видит перед собой! Одна серьга в виде раскрывшего крылья ангела в ухе чего стоит! Не говоря уже про наполовину выбритую голову — Крыс не обременяет себя шапкой. Лена сталкивается с Крысом взглядом и понимает, что начинает стремительно краснеть. И остаётся только радоваться, что света двух фонариков — Крыс старательно светит на ствол дерева — недостаточно, чтобы это рассмотреть.       — Значит, сейчас мы…       — А меня вы забыли? — резко врывается в разговор голос Дани. Очень злого Дани, появившегося из-за арки, и при этом напрочь игнорирующего присутствие Лены, полностью сосредоточившись на Крысе и Зиме. И Лене даже кажется, что Даню сейчас бесит только то, что ко вратам они пошли без него… Лена прикусывает губу, чувствуя обиду. Она ведь… они же с Зимой…       Она не успевает додумать, когда Даня размахивается и… Крыс уворачивается. А потом делает что-то, от чего Даня оказывается на земле, судорожно хватая воздух. Лена подлетает к нему и умоляюще смотрит на Крыса, который вздыхает и отходит на пару шагов назад. Лена обеспокоенно смотрит на Даню, но тот отводит взгляд и пытается подняться. Неужели он собирается снова…       На поляну, светя фарами, въезжает большая машина… Кажется, внедорожник какой-то — Лена слабо разбирается и в марках машин, и в их видах. Она недоумённо смотрит, как из машины выходят несколько человек, которые на ходу обмениваются рукопожатиями с Крысом и приветственно кивают Зиме.       Что происходит?

***

      Земля. Россия. 15 сентября 20** года. 23:20 по местному времени.       Что его заставляет с половины дороги сорваться и вместе с пакетами еды, которую он покупал для Алёны, бежать к тому месту, где находятся врата в другой мир, Даня не знает. Но он предпочитает опять довериться интуиции и, наскоро отправив Алёне сообщение, чтобы не ждала его зря, Даня набирает первый вспомнившийся ему номер такси и несколько минут едва ли не пританцовывает на месте, ожидая, когда машина подъедет. В машине Даня только чуть морщится на тихо бормочущую музыку, но предпочитает не зацикливаться на этом — в конце концов, пусть водитель делает так, как ему комфортнее, Даня переживёт — спешно проверяя сумку, с которой не расстаётся с момента, когда в первый раз оказался в другом мире… где нашлись добрые люди, показавшие, как вернуться обратно. Хотя, возвращаясь в памяти в тот день, Даня думает, что, быть может, стоило остаться там. Люди в том мире были доброжелательные, да и в целом мир был приятным, пусть даже он увидел только крохотный его клочок… Потому что каждый следующий мир, в который его заносит, хуже предыдущего. И ладно, если там просто нет людей, как в последнем, что он видел, но ведь было и так, что люди присутствовали, но…       Таксист только время от времени бросает на него взгляды, но молчит, мурлыча под нос слова той песенки, что бормотанием вливается в уши из колонок. Даня на мгновение отвлекается от мыслей и определяет модную попсу. Что несколько неожиданно — обычно таксисты поголовно предпочитают шансон… Он хмыкает и берётся за смартфон. И испытывает удовлетворение, видя сообщение от давнего знакомого, который — за приличное вознаграждение, само собой — пообещал выяснить, кто такие Зима и Крыс. Правда, спустя несколько секунд чтения удовлетворение перерастает в злость и усилившееся беспокойство, у которого теперь есть серьёзная причина, а не только вопли интуиции. Он на мгновение прикрывает глаза, потом переводит деньги на указанный знакомым номер и смотрит в окно, пытаясь уговорить себя, что только по причине его беспокойства таксист точно не станет нарушать правила, превышая скорость.       Даня с трудом дожидается, пока машина остановится возле пустующей в такое время суток остановке, суёт таксисту деньги — кажется, больше, чем нужно, но как-то наплевать, когда что-то в крови подгоняет, будто бы если он сейчас опоздает, то случится нечто страшное — и торопливо сбегает по склону к лесу. Вместе с пакетами еды. И только сейчас как-то понимает, что после ссоры с Леной ухитрился где-то проболтаться несколько часов. И он совершенно не помнит, что именно в это время вообще делал. Потому что с Алёной он созвонился буквально полчаса тому назад, когда часы на смартфоне уже показывали половину двенадцатого. А с Леной он расстался примерно около полудня. И куда девалась половина суток, он не представляет.       Странно, что за время бесцельного блуждания по городу он не замёр… Ладно. Сейчас он быстро разберётся, что там его тянет к вратам — хотя он примерно даже догадывается, пусть и пытается всеми силами отогнать эту мысль от себя — и отправится домой. Греться. Он смотрит на оттягивающие руки пакеты… Надо было хоть закинуть Алёне продукты прежде, чем срываться не пойми куда, а то ж она опять голодная сидит из-за своего Алекса, спустившего все деньги на подпольных играх. Нет. Увы, на это попросту не было времени.       Даня останавливается, едва не свалившись на успевшей замёрзнуть в самых невероятных формах земляной дороге. И смотрит на белеющий даже в темноте пакет, вылетевший у него из руки, когда он пытался удержать равновесие. В пакете, как он сейчас вспоминает, в тот момент явственно что-то хрустнуло. Там, кажется, были огурцы… и банка с компотом. Сливовым. Который Алёна в тайне ото всех обожает. Почему втайне — Даня не имеет понятия. Но Алёна стыдится этого факта своей биографии. Настолько, что о любви к компотам — и в особенности к тому самому, из сухофруктов — знает только Даня. Алекса она в эту часть своей жизни почему-то не торопится посвящать… Хоть бы эта несчастная банке не разбилась по итогу — жалко ж будет. Даня опять запинается, выдыхает несколько матерных слов и достаёт телефон, подсвечивая себе путь фонариком, чтобы и в самом не сломать на это раз уже что-то себе. В пакет он заглянуть не решается, встряхивая его и коря за малодушие. Но, судя по бульканью, банка должна быть цела. Даня переводит взгляд на хвойный лес, который не сильно-то изменился с лета, когда Даня был тут в последний раз. Тогда врата не работали. После нескольких экспериментов Даня установил, что у них есть собственный цикл, и к тому же без вмешательства извне врата не откроются в любое время года… Он тогда даже перерыл всю литературу, до которой дотянулся, забравшись даже в даркнет ради такого, но всё же выяснил, как именно можно врата открыть и… отложил путешествие в мир, куда они ведут, на потом. Сначала подвернулся более интересный вариант с зачарованным зеркальным коридором… из-за которого едва не рехнулась соседка по лестничной клетке, некстати заскочившая к нему в квартиру в тот момент, когда Даня как раз находился не на Земле. Хотя тут Даня себя виноватым не считает. Сама нарвалась. Никто не просил её вынюхивать чужие секреты и тем более лезть в квартиру, к которой она не имеет никакого отношения… Потом были попытки не дать Лене сорваться из-за её двинутых родственничков, которых она ухитряется даже при всей неприязни частично оправдывать. Хотя по мнению Дани то, что кто-то когда-то стал инвалидом, не является оправданием алкоголизма. И поводом сдаться — тоже. Впрочем, неважно.       В общем, за проблемами с Леной, порталами в другие миры, которые были более просты в активации, и общением с Алёной врата как-то успелись даже подзабыться. В особенности ещё и после того, как Лена наотрез отказалась посмотреть на находку. И это при том, что тогда собралась приличная компания, в которой Лене уж точно не угрожало ровным счётом ничего… Даня сплёвывает ставшую горькой слюну и кривится. И пытается понять, каким именно образом на врата ухитрились наткнулись Крыс и Зима, которых Даня до сих пор не может раскусить. То, что ни одного из этих людей не интересует мистика и возможность сбежать с Земли, Даня понял спустя полчаса переписки с ними. Тем более, что они по началу и нее скрывали этого факта, лишь многим позже начав прикидываться… не вполне понятно, кем именно. Вообще при том, что Зима, которая, как Даня вычитал из скинутого досье, работает колдуньей — не имея ни грамма способностей, не считая способности пудрить людям головы — настолько пренебрежительно относится к тому, что входит если не в сферу интересов, то хотя бы связано с её работой, так внезапно прониклась чуждыми для себя идеями, настораживает. Ну, не верит Даня в такое. Особенно, если этот интерес привязан к Лене, которую они с Крысом, биография которого не то, что поражает, а откровенно пугает, окучивают на пару. Зачем? Даня не имеет понятия. Тем более, что даже при ворохе инфы на Крыса там нигде нет его настоящего имени и… только намёки на того, на кого Крыс работает. И Даня прекрасно понимает своего знакомого — даже так, в частной и запароленной переписке упоминать это имя не кажется безопасной идеей.       Потому что Зима… Кристина, то есть, помимо того, что наживается на доверчивых гражданах, ещё и имеет непрояснённые контакты с криминалом. В лице Крыса, как минимум. И это сочетание не нравится Дане совершенно. Особенно в свете интереса этих двоих к Лене… Которая свято уверена, что ничего хуже психбольницы с ней не может случиться. И доверяет тем, кому не стоит.       Даня ускоряет шаг, подсвечивая фонариком. И надеется, что успеет вовремя. И что у Лены достанет мозгов остаться сегодня дома — пусть бы и в компании родственников. Тем более, что худшее, что те могут сделать, это наорать и запереть в кладовке. А это, пусть и неприятно, но мелочи.       Врата находятся не сразу. Сразу к ним, по сути, и добраться невозможно. До настоящих врат, в смысле. Похожие внешне деревья найти-то нетрудно. И во все те разы, что он тут бывал, у него уходило не менее часа на то, чтобы встать на правильную дорогу, и ещё минут сорок, чтобы добраться до самих врат. И это — после того, как Даня разобрался с тем, что такое эти врата, и как с ними обращаться. В самый первый раз он вообще тут полдня прошатался. Хотя сегодня как будто бы… он косится на дисплей и отмечает, что на всё про всё у него сейчас ушло минут пятнадцать. Чудеса…       Но, как ни странно, кое-кому везёт больше, чем ему. С первого раза. Хотя он всегда предполагал, что Лена может уйти с Земли легче, чем он… Быть может, она именно потому и отказывалась? Не хотела рисковать, интуитивно понимая, что к чему?       Он останавливается за облетевшим малинником и смотрит, как Кристина наносит руны — причём, как ни странно, учитывая её пренебрежение к этому, правильные — на стволы деревьев, которые и составляют арку врат. А Крыс, оказавшийся в реальности, как и было написано в досье — хотя поверить в это, читая… гм… послужной список этого человека достаточно сложно — практически его ровесником, что-то затирает развесившей уши Лене. И тревога, чуть успокоившаяся, когда он увидел Лену живой и здоровой, начинает нарастать. И, наверное, именно поэтому Даня выдаёт свое присутствие до того, как успевает оценить обстановку и дождаться более удобного момента.       …А ещё Даня не сомневается в том, что только из-за этого — не считая желания защитить Лену, которая внешне в защите даже и не нуждается — он ввязывается в ненужный спор. Который перерастает в драку.       А вот то, что в этой драке проигрывает именно Даня, становится неприятной неожиданностью. Всё же у него за плечами годы жизни в детдоме, наполненные многочисленными драками. Но это всё — ничто против Крыса. И остаётся только поблагодарить как-нибудь позже Лену за то, что она вмешалась и как-то уговорила Крыса остановиться. Тот перед тем, как отвернуться, окидывает Даню, валяющегося на подмёрзшей земле, усыпанной успевшей побуреть… пусть в темноте осенней ночи это и не очень-то видно… листве, презрительным взглядом и, заправив волосы за ухо с серьгой-ангелом, улыбается. Неправильно. Как будто…       Всё становится понятно, когда на поляну с вратами выходят несколько людей, с которыми Даня бы предпочёл никогда не иметь дел. Люди… того, кого не стоит поминать ни вслух, и в мыслях, если хочешь жить долго и счастливо. И уж точно бы не стоит нарушать его планы. Так что… Кажется, чуть меланхолично думает Даня, его жизнь на Земле подходит к концу. Жаль, с Алёной попрощаться не вышло. Очень жаль. Но остаться и тем более оставить здесь Лену он не может. Поэтому Даня как-то находит силы встать и, пока никто не успел сообразить, что к чему, хватает Лену и тащит её к вратам, дорисовав последнюю руну, отмыкающую замок.       Под возгласы — в большей части недоумённые — он вталкивает Лену в арку, образованную стволами деревьев, и проваливается следом… Ну… если повезёт, то можно всё же будет потом попробовать вернуться. Через некоторый отрезок времени. Наверное.       Врата работают ровно так, как им и полагается. Они с Леной оказываются на пригорке под шелестящими кронами лиственными деревьями. Светит солнце. И жарко. Даня усаживает так ничего и не понявшую Лену — что не может не радовать, потому что Даня не хочет, чтобы Лена сейчас узнала, что эти двое собирались продать её представителям подпольного борделя — собирает не успевшую остановиться кровь в ладонь и выплёскивает её в центр свечения, закрывая врата, чтобы никому не пришло в голову сунуться сюда. В последний момент из врат вываливаются Крыс и Зима, которая сплёвывает кровь из разбитой губы, попадая на арку. Чем рушит врата.       Даня оседает на землю, глядя на то, как арка вспыхивает всеми цветами радуги одновременно, а потом распадается, оставляя после себя груду камней — с этой стороны арка каменная — и облако пыли, и понимает, что вернуться назад теперь уже точно не выйдет. И это значит, что придётся либо обживаться в этом мире и навсегда позабыть о возможности вернуться на Землю… пусть даже он и мечтал с ней распрощаться… либо искать другие выходы, которые, скорее всего, ведут в вообще другие миры. И надеяться, что рано или поздно — быть может и не в этом мире — найдётся переход обратно. Но сколько времени это потребует…       А ещё мелькает мысль, что Алёна теперь точно не дождётся еды, которая так и останется валяться посреди осеннего леса. В особенности — компота. Сливового. Который сама себе она точно не купит, даже если появятся лишние деньги, до которых не успеет добраться Алекс.       Даня мрачно смотрит на всё ещё недоумённо хлопающую ресницами Лену, на ошеломлённых Зиму и Крыса, на обломки арки. И у него даже нет сил на то, чтобы высказать этой парочке всё, что он про них сейчас думает.

***

      Регээр. Акраад. Четвёртый день белого девятидневья Последней Луны. Время Кошки.       Даже при том, что последние несколько лет Мирк провёл на юге, он так и не сумел привыкнуть к жаре. И к холодам пустыни по ночам. И сейчас, снимая платок, закрывающий лицо, Мирк только и может радоваться тому, что Акраад находится на берегу моря, которое ночью отдаёт тепло. И что от пустыни от отгорожен охарскими горами. Пуст даже соседство с этим в прошлом оплотом борцов с мерзостями, а ныне их рассадником явно не то, о чём можно в здравом уме мечтать. Это, конечно, так, но, по крайней мере, сегодня уже не придётся мёрзнуть у костра в песках. В одиночестве, разумеется, которое, конечно, вещь приятная, но даже такому, как он, временами надоедает…       Услышал бы это кто-нибудь из эриин, ни за что бы не поверили!       Мирк усмехается, протирая лицо, которое чешется то ли из-за песка, всё же попавшего под ткань платка, то ли от нервов. Нет. Даже ради возможности увидеть вытянувшиеся в удивлении ро… лица — надо помнить о том, что воспитанного человека, тем более с его-то происхождением, не красит оскорбление ближних… настолько топорное, в смысле — соратников он бы не пошёл на признание того, что может скучать по людской компании. Слишком это… мелко.       Мирк отряхивает одежду, которая напоминает по личным ощущениям нечто среднее между мантиями подохших под Ливнем вместе со всем прежним миром — чему Мирк не может не радоваться — жрецов при дворе старого императора и обносками, коими побрезгуют даже самые непритязательные бродяги, высыпает пригоршню песка из-за шиворота, удивляясь, как тот там сохранился даже за время перехода по тропе в горах, и с досадой смотрит на прохудившийся сапог на левой ноге.       И почему эйн Трок настаивает на том, чтобы его эриин передвигались, не задействуя магию?! За исключением тех моментов, когда без этого не обойтись, как эйн Трок… Старший — Мирк усмехается привычной в их среде шутке — обычно добавлял в таких случаях. А степень необходимости приходится каждый раз высчитывать самому и надеяться, что мадэ сочтёт причину достаточной. А ведь сколько времени можно было бы сэкономить! Тем более, что ни на кого из эриин не распространяется проклятие нового мира, пришедшего после Ливня. И колдовать любой, кто связан с медальонами, может свободно. И это даже никто не сумеет вычислить! Но — нет. Только на своих двоих. Никаких огненных ищеек, никакой невидимости, никаких быстрых переходов, никаких игр с памятью воды без острой необходимости…       И ради чего в таком случае им носить имя магов?       Мирк небрежно кидает стоящему на воротах стражнику золотой, не заморачиваясь над тем, что подарил тому едва ли не целое состояние по меркам обычных людей. Подумаешь! О том, что для кого-то с его происхождением, это буквально ничто, Мирк тоже не думает. Всё равно то, кем он мог при удачном стечении обстоятельств стать, не сбылось. Да и не сбудется уже никогда… не сказать, что сам Мирк сильно уж по этому поводу переживает — всё же просиживать штаны на троне никогда не было приделом его мечтаний. Хотя Мирка всегда занимал тот факт, что эйн Трок не стал разыгрывать эту карту в партии со своей кузиной, позволив той едва ли не лично занять трон обломка былой империи… Впрочем, Мирк не может сказать, что за годы, что он провёл под началом эйн Трока, он сумел понять, что творится в голове этого человека. Достаточно и того, что теперь он на собственной шкуре знает, почему во времена, когда Хасская Башня ещё принимала учеников, подопечные мадэ Трока боялись своего наставника до обмороков. И ни разу не осмелились ослушаться. Собственно, сам Мирк тоже не стремится к подобному риску. Есть всё же и более щадящие способы если не умереть, то с гарантией испоганить собственную жизнь.       В черте города Мирк не видит ничего, что бы могло разительно отличать Акраад от любого другого морского города, соприкасающегося с пустыней. Куфии, длинные светлые одежды, смуглые лица, светлые стены домов с плоскими, покрытыми деревянными настилами, крыши, разноголосый базар, который Мирк слышит даже отсюда — кажется, до него ещё квартал топать. Паланкины, на которых по достаточно широким в противовес городам Западного королевства улицам перемещаются знатные люди города. И запах моря, заставляющий как-то смириться с неизбежным злом жаркого портового города. Море… Странно, почему он, мальчишка, вся жизнь которого прошла в стенах императорского дворца, а затем в отдалённой магической школе — в которой он толком не закончил даже первого года — впустил в сердце море и не смог с ним расстаться хотя бы в мыслях. При том, что он — маг земли! Пусть и в аспекте Тьмы.       Что такое этот самый аспект, Мирк так до сих пор и не смог до конца понять. Но задавать вопросы мадэ пока нет желания… решимости, вернее. Нет, тот, разумеется, пойдёт навстречу — в вопросах обучения эйн Трок… Старший… всегда был и остаётся предельно серьёзен. Но пристального внимания к себе Мирк сейчас совершенно не хочет. Не для того он выпрашивал это задание, стремясь ускользнуть от глаз мадэ хотя бы на время, чтобы самому напрашиваться на встречу. Но проблемы аспектов стихий и то, как они проявляются, продолжает занимать мысли… при том, что вот сейчас совершенно точно не лучшее время для того, чтобы предаваться размышлениям, отстранённо признаёт Мирк, ловя за руку воришку, пытавшегося срезать кошелёк. Взгляд тёмных глаз вора серьёзен, хотя на лице пацан пытается изобразить что-то, что должно вызывать жалость. Не вызывает. Совершенно. Но и отдавать паренька на расправу страже, которая наверняка отрубит ему руку, Мирк не хочет. Так что он жестом приказывает пацану свалить. И, наклонившись так, чтобы никто посторонний не услышал его шёпот, советует отточить мастерство кражи так, чтобы не попадаться.       И да. На то, сколько человек впоследствии пострадают от рук вора, Мирку совершенно безразлично.       Нужный дом он находит спустя немалое время плутаний по улицам, которые здесь переплетены в совершенно неразгадываемый клубок. Что не может не раздражать — лабиринты, да ещё и под палящим солнцем, никогда не вызывали у Мирка нежных чувств. Так что к тому моменту, когда он стучит в дверь, Мирк уже готов начинать проклинать хозяина дома, решившего поселиться в такой… гм… заднице мира — Мирк, позволивший себе такое отступление от норм приличия, непроизвольно косится по сторонам, пусть даже и прекрасно понимает, что эйн Трока, не терпящего, когда его эриин опускаются до площадной брани, тут нет и быть не может — он в данный момент, насколько Мирк помнит, должен быть где-то на западе материка, прежде принадлежавшего сгинувшей уже империи. Но… холодок по спине всё равно пробегает.       …А ещё можно бы проклясть того, кто строит города так, что в них ничего невозможно найти. Даже дворец правителя, который, конечно, видно из любой точки города, какой бы дырой та ни была. Потому что смотреть ты на него можешь хоть до посинения, но добраться… никогда. Если не использовать магию, само собой.       И как только местные справляются? Или они привычные?       — Лаэ Дэссэ? — вырывает Мирка из размышлений голос, обратившийся к нему по местным обычаям. Опустив, правда, традиционное для городов побережья пожелание. Дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы можно было увидеть встрёпанные волосы и заспанное лицо. Мирк кивает. Хозяин дома отступает назад, приглашая войти. — Вы раньше, чем я ожидал. Простите, что не встретил, но…       — Те самые проблемы, о которых ты известил эйн Трока? — Мирк не добавляет привычное уточнение и думает, является ли благом то, что людей, носящих эту фамилию, среди Свободных несколько. И никогда не понять, кого именно подразумевает говорящий. Если не вспоминать всё ту же шутку, разумеется. И это хорошо ещё, что персональный раб этой семьи не принял данную фамилию. В отличие от своей сестры. Хотя пожизненная присяга, вроде бы, давала такую возможность… Впрочем, именно сейчас эффекта от названного имени недостаточно. Всё же Эстаро, как он предпочитает себя называть в общении с Мирком и его товарищами, присоединился к ним всего-то год назад. И ещё не успел проникнуться уважением к… эйн Троку. Старшему. — Ты не вдавался в подробности. Что могло быть настолько важным, что ты не в состоянии решить самостоятельно?       — Чаю? — Эстаро указывает на низенький столик и раскиданные возле него подушки. Мирк кивает, радуясь количеству материи, в которой при желании можно спрятаться. Хотя сейчас в этом и нет необходимости… он некстати вспоминает последний день, когда Хасская Башня ещё существовала. И парня, которого они тогда застали в комнате старшей сестры Камэ. Вернее то, как тот прятался то ли за шторой, то ли под покрывалом — за давностью лет, пусть даже для Мирка их прошло и меньше, чем для остального мира, точно и не вспомнить. Но прятался хорошо. Не из-за того, кстати, как подумала Камэ, что его застали в спальне незамужней девушки, а просто из-за нежелания быть под прицелом взглядов. Мирк тогда ещё подумал, что стоит научиться так сливаться с пространством — потому что покрывала там или нет, но он ухитрялся почти не привлекать к себе внимания — и потратил впоследствии немало времени на это, кстати говоря. Мирк занимает предложенное ему место и принимает пиалу дымящегося чая, который он выучился пить во время бесконечных путешествий по пустыне и прилежащих к ней редких после Ливня городах по воле эйн Трока. Старшего. — Даже не знаю, с чего стоит начать, — негромко произносит Эстаро, занявший место напротив. Он задумчиво смотрит на поверхность чая и качает головой. Так, что находящиеся в беспорядке тёмные, как и у всех жителей Акраада, волосы закрывают не менее тёмные глаза. — Слишком много всего обнаружилось разом, что я просто не понимаю сейчас, за которую нитку нужно тянуть, чтобы распутать тот клубок, в который тут всё затянулось.       — Начни хоть с чего-то.       — Фаворитка короля пытается упрочить своё положение, забеременев, — начинает Эстаро. Мирк пожимает плечами. Обычное дело. Собственно говоря, сам он примерно благодаря такой вот схеме, которая, к разочарованию его погибшей во времена Ливня… и туда ей и дорога… матери, не сработала, и появился на свет. — Ерунда, конечно, но она явно получает поддержку от одной из сил. И я не могу понять, от кого именно. Наследница пока вне игры, но я не думаю, что это продлится долго… учитывая, что фаворитка явно настроена избавиться от прямой конкурентки. Пусть даже официально признанная наследница сейчас и не показывает тех качеств, что помогли бы ей удержаться во власти. Помимо этого в последнее время министр по торговым делам явно развернул своё взор на восток. Насколько он успел всмотреться в Смерч, и ответил ли тот на его взгляд, я не имею представления… — Эстаро делает мелкий глоток, потом берёт рассыпающиеся сладости пальцами. Мирк следует его примеру. В конце концов, проблемы никуда не денутся вне зависимости от того, попробует он местный щербет или нет. А по собственной воле отказываться от сладкого… зачем? Мирк прикрывает глаза, чувствуя, как тяжёлая обволакивающая сладость тает на языке. И заставляет себя сосредоточиться на сказанном. Смерч? С каких пор они заинтесовались этим регионом? В смысле, они, конечно, всегда им интересовались. Равно как и Содружество с Замадом. Но, суда по сказанному Эстаро, это больше, чем традиционный интерес к транспортному узлу. Надо бы навести справки… — С гильдией торговцев в то же время творится что-то не то, — продолжает тем временем Эстаро. — К ним зачастила наша очаровательная мастер иного, которая никогда особо и не скрывала своей преданности Содружеству. Собственно, с их подачи она вообще тут оказалась. Не могу сказать, что свои прямые обязанности она не выполняет, но… Кроме того Король воров то ли тоже работает на кого-то, то ли мутит воду исключительно по собственному желанию. А! Ещё один из чиновников в ведомстве дипломатов явно кормится с рук Западного королевства. Хотя он, конечно, не такой крупный игрок, как прочие, но списывать его со счетов я бы не стал. И вроде бы всё это вписывается в привычную схему баланса — вам ли не знать, эйн Дэссэ, насколько всем нужен Акраад, если они готовы терпеть рядом конкурентов не вцепляясь им в глотки, но в последнее время что-то изменилось. И я не могу понять, что именно, и насколько разрушительными будут последствия.       — Всё? — Не сказать, что схема, обрисованная Эстаро, слишком уж шокирует. Но… Что-то изменилось. В самом деле. Это Мирк почуял ещё во время перехода по пустыне, общаясь с время от времени пересекавшими его пути караванщиками. Многие считают их — уроженцев пустыни, сопровождающих торговцев в пути по этому краю — недалёкими дикарями. Но Мирк не настолько идиот. Тем более, что до Ливня на месте пустыни был один из самых закрытых регионов империи, выходцы из которого славились своей интуицией и чуткостью к окружающему их миру. И вряд ли их потомки, пусть даже их осталось совсем немного — Ливень особенно жестоко прошёлся по этой земле — утратили эти способности. Так что Мирк склонен верить им. Что-то изменилось. Но что? И насколько это влияет на ситуацию в Акрааде?       — Мерзости. В овраге за городом. Вроде как и не высовываются за пределы, но люди регулярно пропадают.