Мир попаданцев не ждёт

      Регээр. Священная роща. Четвёртый день белого девятидневья Последней Луны. Время Пса       Кристина отказывается верить в то, что видит вокруг. Ну, потому что бредни про другие миры вы оставьте идиоткам вроде Лены. А она прекрасно знает, что нет других миров. И жить надо в своём. Но…       Но пригорок, поросший неизвестными ей лиственными деревьями. Но стоящее в зените солнце. Но жара, чуть разбавленная ветерком, который треплет её короткие волосы — после пяти минут здесь Кристина не выдержала и стянула-таки шапку. Всё это слишком реально, чтобы поверить в то, что ей это просто пригрезилось из-за… ну, допустим, алкоголя, пусть даже Кристина не помнит, чтобы что-то пила. Ну, да — перед встречей с Крысом и его подчинёнными только и пить! В смысле, конечно, именно этого и хочется, но поступать так было бы верхом глупости с её стороны. Но — верить в то, что она сейчас видит вокруг себя?! Кристина вертит в руках шапку и пытается собрать остатки здравого смысла, чтобы не сорваться в позорную истерику… Нет, вовсе даже не из-за того, что они вчетвером оказались не пойми где — это как раз-таки меньшее из зол. А вот то, что на глазах не только людей Крыса, но и отправленных ему то ли на помощь, то ли по какой-то иной причине людей уже лично того человека, на которого Крыс работал, они сбежали… вот это уже похуже. Оправдаться будет непросто… Не невозможно, конечно, но очень непросто. И Кристина уже сейчас оплакивает половину своего годового дохода — меньшим откупиться после такого провала вряд ли получится.       Кристина морщится, чувствуя волну раздражения, которая перекрывает даже шок от происходящего.       И орущие друг на друга позади Крыс и Даня, настроение только ещё больше портят. Лена — Кристина кидает на неё короткий взгляд, тут же переводя его на ближайшее дерево, чтобы не злиться ещё больше — при этом сидит чуть в стороне и уже даже не пытается их разнять, как сделала это… на поляне в осеннем ночном лесу, где все они, в том числе и люди, которым Кристина теперь задолжала немалую сумму денег (и хорошо, если всё и правда обойдётся только деньгами, пусть перспектива расстаться со своими кровными не радует ни капли), пришедшие за Леной — находились буквально полчаса назад.       Кристина сдаётся и снимает куртку — терпеть жару уже попросту невозможно — кидает её на землю и садится по примеру Лены, наплевав на то, что изгваздает приличную вещь… И пытается осмыслить, что вообще произошло. И как. И почему. Ведь она бывала на этой чёртовой полянке не один раз — всё же появляться не пойми где, ориентируясь на отзывы сброда, мечтающего по примеру Даниила то ли свалить с Земли, то ли установить контакт с иными мирами, не разведав предварительно обстановку, было бы опрометчиво — перед тем, как предложить Лене встретиться именно там. Так почему… Что было не так? Лена? Даниил? Что?!       И что будет после того, как они вернутся? Помимо разборок с… Кристина ёжится от внезапного холодка, прокатившегося по спине. Что-то вот совершенно нет желания возвращаться, если быть честной с самой собой. Вот — ни капли желания Кристина в себе не ощущает!       — Лена? — решается обратиться Кристина, по большей части пытаясь заглушить мысли, которые крутятся около предстоящих разбирательств с такими людьми, с которыми она бы в жизни предпочла не ссориться. Лена, как ни странно, тут же поднимает голову, отбрасывает упавшие на глаза золотистые волосы… нет, Кристина ни капли не завидует — никогда не мечтала стать блондинкой — просто отмечает, как плюс для… хм… товара… и смотрит настолько доверчивым взглядом, что Кристине даже становится немного неловко. Всё же до сих пор как-то не приходилось общаться с теми девушками, которых она через Крыса отправила в сексуальное рабство без возможности освободиться… пока они в товарном виде, конечно. Общаться с теми, кого за ненадобностью выкинули, попользовавшись, приходилось и не раз — благо, что это были всё же не те, кто прошёл через неё. Общаться с обманутыми дурами, мечтающими приворожить мужика — тоже приходилось неоднократно. В последний раз вот буквально на днях, кстати… Кристина передёргивает плечами, вспомнив едва не высадившую ей дверь кретинку… Ничего особенного Кристина по поводу таких встреч не чувствовала. Раздражение разве что. Ну… ж они сами виноваты в том, что настолько идиотки, чтобы попасть в подобную ситуацию! Разве нет? Но… Вот с такой, как Лена, как-то не доводилось ещё. Тем более, что Лена, кажется, вообще не поняла, что именно произошло — и должно было произойти — на поляне. Но… — Где мы?       — Не знаю, — пожимает плечами Лена, щуря яркие зелёные — на зависть многим — глаза. И чуть виновато улыбается. Не знает? То есть? Но тогда почему она настолько спокойна сейчас? Или это последствия двух курсов в психиатрический больнице дают о себе знать? — Это же Даня постоянно мотался по разным мирам, подбирая тот, в котором ему понравится жить. Меня он, конечно, звал, но…       — И… много миров он перебрал? — уточняет Кристина, чувствуя, что вот сейчас мозг начинает чуточку съезжать. От осознания. Того, что на заднем плане в этот момент на повышенных тонах спорят Крыс, на руках которого как минимум парочка трупов и неизвестное количество обворованных, просто облапошенных и проданных в рабство граждан России, и Даниил, целенаправленно пытавшийся поменять место жительство. Слишком кардинально. Настолько, что это как-то пугает. То ли безумием, позволившим в принципе предположить существование иных миров, то ли целеустремлённостью. И… чего ждать от такого человека?       А от стычки этих двоих, пусть даже, как показали недавние события, Даниил паршиво дерётся?       — С десяток, наверное, — пожимает плечами Лена так, как будто бы это мелочь, не стоящая упоминания. — Последний ему не понравился тем, что там нет людей.       — И ты так легко про это говоришь? — всё же не удерживается от вопроса Кристина. Нет, то, что Лена дважды лежала в психиатрической больнице, она знает. Но как-то не приходилось думать, что это настолько… За что там её родственники сослали? За попытку суицида? Вроде бы да. Но при чём тут такая вера в…       — Ну, это же Даня! — как само собой разумеющееся отвечает Лена. То есть — вот так? Просто? Кристина беспомощно скользит взглядом по незнакомым ей цветам… светло-сиреневым, кстати… пытаясь найти смысл в сказанном. Здравый, то есть.       — Это… ненормально, знаешь? — предпринимает ещё одну попытку донести суть до Лены Кристина. — И что нам теперь делать?       — Дождаться, пока они с Крысом перестанут выяснять отношения, и заставить Даню отправить нас обратно, — чуть удивлённо отвечает Лена. Как будто бы этот вариант напрашивается сам собой. Хотя… именно по этой же причине парни сейчас и спорят. Так что доля здравого смысла в словах Лены определённо есть. Но…       Тем временем шум позади усиливается, и Кристина оборачивается, чтобы посоветовать парням быть потише, но… Она подскакивает на ноги и судорожно пытается придумать, что делать. Бежать?       За время их короткого разговора на поляну вышли с десяток рослых мужиков, вооружённых мечами — если Кристина, конечно, правильно их называет, потому что в древнем оружие она не разбирается совсем — один вид которых настолько… Конечно, те подручные, которых отправлял сегодня за Леной… Дмитрий Семёнович, не к ночи будь помянут, были поопрятнее, но взгляд, которым они смотрели на Лену… да и на Кристину тоже, если уж на то пошло, слишком похож на то, что она видит сейчас. И как-то не возникает сомнений в том, какие планы у этих мужиков из другого мира — если, конечно, это и в самом… не суть! — на них. И, наверное, стоит валить, пока не поздно.       Потому что как-то совершенно не хочется стать одной из тех, кем Кристина обрекала быть доверявших ей девушек. Вот совершенно не хочется!       Она срывается с места, проклиная то, что предпочла сегодня сапоги кроссовкам. И только успевает посоветовать явно не успевшей ещё ничего понять Лене валить отсюда как можно быстрее. Просто для очистки совести. Дальше она не обращает внимания ни на что. Ни на Крыса и Даниила — только краем глаза отметив, что Крыс, мгновенно перестроившийся, увлечённо дерётся с пятью противниками в то время, как Даниил уже валяется на земле… Кристина ставит на то, что просто в отключке, хотя она может и ошибаться на этот счёт — ни на Лену. Её она предупредила, при том, что могла бы и вовсе этого не делать, а дальше уже каждый сам за себя.       Кристина едва не падает, когда сбегает вниз по пригорку, посылая проклятия каблукам, норовящим воткнуться в слишком мягкую землю так, чтобы невозможно было сдвинуть ногу. Сердце стучит в бешеном ритме, и в голове только мысли о том, куда ставить ногу, чтобы не увязнуть в очередной раз, свалиться и не оказаться в лапах этих людей. Позади себя она слышит тяжёлые шаги, под которыми с хрустом ломаются мелкие веточки, и только усилием воли запрещает себе оборачиваться, чтобы посмотреть, кто именно — и сколько — за ней гонится. Потому что в этом смысла нет вообще — только время потеряется, которого, кажется, у неё вообще в запасе нет.       Она успевает добежать до низа холма, чудом не навернувшись по пути, перепрыгнуть текущий там ручеёк, искрящийся в свете солнца так, что приходится зажмуриваться, и даже почти нырнуть в появившуюся на пути пещеру, когда на плечо ложится рука. Кристину разворачивает так, что она едва не падает. В последний момент она выставляет свободную руку и упирается в грудь мужика, лицо которого по самые брови заросло чёрной бородой, в которой Кристина видит остатки еды. И от этого зрелища она брезгливо кривится в тот самый момент, когда стоило бы попытаться вырваться и бежать. Пусть даже попытка бы явно оказалась провальной, учитывая разницу в силе. Увы, даже так мгновения, когда можно было сделать хоть что-то, упущены. И теперь не узнать даже, получилось бы из этой затеи хоть что-то или нет. Кристина по итогу и понять не может, когда именно её успели скрутить и забросить на плечо. Так что теперь она висит головой едва ли не напротив задницы этого урода. Правда, недолго — спустя пару минут, если верить собственным ощущениям, её как мешок с картошкой швыряют… куда-то. Кристина вскрикивает от боли в колене, на которое совершенно неудачно приземлилась сейчас, и торопится перевернуться хотя бы на спину, чтобы перед глазами были не только доски. И видит перед собой грубую железную решётку. Кристина рассматривает небо, на котором ползут мелкие облачка, слушая скрип, довольные голоса, отдельные слова которых даже понимает, что странно… наверное… надо будет расспросить Даниила, если тот всё ещё жив, насколько нормально понимать язык людей в другом мире. Раз уж он тут единственный специалист по этой теме. Кристина моргает, понимая, что за этими размышлениями немного выпала из реальности. И теперь она более прицельно рассматривает решётку над собой и по обе стороны от дощатого… чего-то, на чём она лежит. Клетка?       Кристина кое-как — сильно мешают верёвки, которыми связаны руки за спиной… и когда это успели-то?.. — садится. И теперь понимает, что сгрузили её действительно в клетку. На колёсах и запряжённую лошадьми. Радоваться ли тому факту, что тут есть лошади, Кристина не знает — да, что-то, что хоть немного похожее на реалии земного бытия, но толку-то с того! А вот тому, что и Лена с наливающимся цветом синяком под глазом, и валяющиеся без сознания Даниил, и Крыс, избитый так, что его не узнать из-за кровоподтёков и стремительно опухающего всего, что удаётся рассмотреть, тоже здесь, Кристина и правда рада. Пусть это и немного мелочно с её стороны — радоваться тому, что встряла не только она.       Да, возможно, было бы лучше, если бы кто-то остался на свободе и потом попытался их вытащить, но… Никого в роли спасателя Кристина представить не может. Лена слишком… девочка, чтобы провернуть что-то подобное. Крыс при всех их неплохих, несмотря на распределение ролей, взаимоотношениях ни за что бы не стал рисковать собой ради хоть кого-то в этом и любом другом, раз уж их много, мире. А Даниил… Кристина слишком плохо его знает, чтобы хоть что-то тут спрогнозировать. Даже при его опыте перемещений по мирам. Тем более, что ему, кажется, только на Лену из их странной четвёрки не наплевать.       Так что… если уж страдать, то всем вместе! Тем более, что, быть может, Даниил, когда он соизволит прийти в себя, сможет переместить их обратно на Землю. Лена в этом по крайней мере уверена. Так что стоит, наверное, дождаться, когда Даниил оклемается. Пусть даже на Земле лично Кристине и предстоит непростое объяснение с… с Дмитрием Семёновичем. И не только с ним. Но это точно всяко лучше, чем любой из исходов… вот этого. Пусть даже Кристина и не уверена, что может представить себе их все.       Она прислоняется к бортику зарешёченной повозки и наблюдает за тем, как та, покачиваясь и скрипя, медленно трогается с места.       И теперь видит ещё несколько таких же. До отказа набитых людьми. Прекрасно. Просто замечательно! Ну, и куда они все теперь направляются?       А есть ли разница?

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Четвёртый день белого девятидневья Последней Луны по исчислению Содружества (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Лисы       К тому, насколько нудные и чопорные здесь собрания знати, Танн за три года так и не привыкла. Да и сомневается, что когда-нибудь вообще привыкнет. Она скучает по островам, где провела всю жизнь. По тому, что все друг с другом знакомы. По прозрачной воде и белым пляжам. По возможности не закутываться в тяжёлые платья в пол, в которых жарко и движения сковывает. И даже в какой-то мере по Эйду. Хотя всё же желание удушить наглого второго сына правителя островов Эттиды перевешивает то, что всё же хочется его увидеть. Лично. Танн знает, что как только они встретятся, Эйд выведет её одним лишь своим видом. Особенно после того, как из-за него Эйк… Танн прикусывает губу, стараясь сделать это незаметно для окружающих. Да, всё так. Эйда она терпеть не может. Но это не мешает скучать. В особенности в этом городе, где даже от души поссориться не с кем. Не те тут люди, увы. Искренности им не хватает.       Искренность спрятана под светлыми одеждами, закрывающими тела до самых ступней.       Танн поправляет загнувшийся рукав простого кроя платья с вышитым серебром узором. Что значит этот узор, Танн не знает. Не было желания выяснять. Да и, учитывая то, что она даже через полсотни лет — если, конечно, её терпения хватит прожить тут так долго — так и не станет для этих людей своей, то смысла в том, чтобы заучивать значения узоров и прочей дребедени нет. Достаточно и того, что узор, как ей сказали, нейтральный, и она не оскорбит им ни одну из знатных фамилий города.       Вот этого и в самом деле не хотелось бы. А то вместо искренности у здешних — запасы яда, которым позавидуют самые смертоносные змеи. И получить — тем более по незнанию — жаждущего мести аристократа Танн совершенно не нужно… Ну… именно поэтому она старается по возможности обходить такие собрания дальними дрогами. Конечно, это не значит, что Танн может себе позволить совсем не контактировать с местным населением — не для того Содружество сюда направило… и лично Эйд, которому Танн всё ещё хочется расцарапать его наглую рожу — но в частных беседах один на один меньше риск задеть кого-то. Всё же.       Так что она не собирается учить все эти узоры, цвета нитей и прочую муть. В конце концов, она не дипломат, чтобы… Она всего лишь Мастер Иного, которое пришло после Ливня… по мнению большинства людей. Хотя, конечно, это не совсем так. Только вот уж не Танн просвещать окружающих на этот счёт. Тем более, что они, кажется, и вовсе не желают ничего знать из того, что превышает собственные примитивные интересы... Танн вежливо улыбается в ответ на чьё-то приветствие. Насквозь лживое, конечно. И сейчас как никогда хочется быть просто Мастером Иного, а не… Танн себя скорпеной чувствует, зарывшейся в песок в ожидании добычи. Нет. Намного проще и приятнее иметь дело с Иным. С которым только она и такие, как она, способны сладить. И её задача — ограждать простых горожан он эманаций Иного, и от мерзостей, если те появляются в черте города. Правда, за три года те ни разу тут не появились, что не может не радовать.       Танн кивает полузнакомым мужчинам и сопровождающим их женщинам. Улыбка приклеивается к губам. С женщинами Акраада у неё отношения вообще не сложились. Что и понятно — со своей смуглой кожей, жёлтыми глазами и белыми из-за давнего неудачного эксперимента, в который тогда вмешался скотина Эйд, волосами она слишком выделяется на фоне темноволосых и темноглазых. Ладно хоть тон кожи лишь немного темнее… Но и так местные женщины явно недовольны, что взгляды их мужей прикованы к чужестранке в то время, когда должны принадлежать им. Хотя Танн бы посоветовала им заняться самими собой и своими отношениями с мужьями, если те смотрят на сторону, а не искать причину извне. Но советов от чужачки они явно слушать не станут.       …А ещё у жён местных аристократов перед глазами есть целых два примера того, как яркая внешность даёт самое высокое положение. И это им совершенно не нравится, надо думать.       Первая из тех, кто сумел покорить в сердце короля города, уже давно в могиле, но оставила после себя дочь золотыми волосами и синими глазами точь-в точь похожую на саму себя. А вторая — яркая рыжая стерва, пробравшаяся в постель короля после того, как та, другая необычная, отбыла в мир иной. И третью, надо полагать, местное общество не потерпит. Ну, если это не будет дочка первой, наверное. Хотя, зная, насколько девочка незначительная — это известно даже Танн, которая бывает при дворе от силы пару раз в году! — вряд ли стоит ожидать подобного поворота. Но тем не менее местные всё равно стараются хотя бы делать вид, что… не считают дочку короля совсем уж пустым местом. Получается у них не сказать, чтобы очень удачно на взгляд Танн. Но открыто с ней не ссорятся. Как и с рыжей любовницей короля.       И сейчас обе эти дамы, которых по-хорошему стоило бы держать подальше от себя, находятся в этом зале.       И… кажется…       Танн морщится, понимая, что находится слишком далеко, чтобы расслышать подробности. Но по тому, насколько напряжена наследница короны, и с каким затаённым превосходством, почти идеально упрятанным под маской смирения, смотрит на неё рыжая любовница короля, становится понятно, что ничего хорошего не происходит. По крайней мере — для наследницы.       Танн лавирует между вельможами, отстранённо думая, стоит ли наследница её жалости или нет, обменивается фразами с женщинами, часть из которых всё же достаточно умна, чтобы понимать, как обезвредить потенциальную соперницу, если та и правда начнёт вести себя слишком нагло, и потому позволяет себе быть с Танн любезной. Танн мысленно веселится. Вот можно подумать, что предел её мечтаний это залезть в постель к одному из местных аристократов! Это после того, как она до ссылки в Акраад едва не стала женой третьего сына правителя Эттиды! И если бы только не Эйд… Танн заставляет себя хотя бы на время выкинуть Эйда из головы, сосредотачиваясь на общении.       Слухи, сплетни. Кто умер, кто родился, сколько пошлин заплатили гильдийцы в этом году. Будет ли сезон дождей достаточно обильным, чтобы сметь надеяться на хороший урожай, или придётся платить магам за дожди. Маги, которые имеют наглость задирать цены на свои услуги до небес… Всё это настолько мелко, но с тем же и необходимо, чтобы хоть немного казаться местным если не своей, то близкой, что Танн разрывается между отвращением к местной жизни и пониманием обязательности быть в курсе. Так что она останавливается, отвечает что-то, что соответствует теме разговора. Интересуется здоровьем близких у тех нескольких женщин, с которыми всё же получилось если не подружиться, то хотя бы завести приятельские отношения. Впрочем, подруг Танн тут и не искала. Она их не искала и на островах, если что.       Когда она добирается до стола, то привлёкшая её сцена уже завершилась. Но, если судить по тому, что Танн видит — задействовав Иное, потому что место, где ей, следуя местным табелям о рангах, полагается сидеть, слишком далеко от короля и его женщин — бедная наследница опять проиграла. И Танн даже немного уже жаль эту невзрачную — при всех-то данных! — девчонку. Которая явно проигрывает в битве за сердце отца. Что заставляет относиться к нему с презрением. Променять родную дочку на раздвинутые ножки рыжей шлюшки? Какое ничтожество. Но… уж точно не Танн учить кого-то жизни. Хотя на месте рыжей она бы поостереглась ссориться с наследницей короны. Даже если рыжая надеется забеременеть и тем самым стать в будущем представителем сына. И вдовой соответственно. Ну, никто же не верит в то, что она тут из-за неземной любви к королю?       В смысле — большинство безголовых куриц, которые составляют основную массу женщин в городе, как раз-таки верят. Что заставляет относиться к ним с презрением. И с отвращением — к мужикам, которые, пуская слюни на любовницу короля, готовы закрывать глаза на то, что она из себя представляет.       Есть, конечно, среди этой массы и умные люди, понимающие, что к чему. Только вот их не сказать, чтобы было очень много. И, что хуже, большинство из них по какой-то причине не очень любят Содружество и выходцев из него. Правда, Замад и Империю Смерча они тоже не любят. И это хоть как-то примиряет… Забавно, что при этом они не отказываются от торговли ни с одной из этих стран. Но тут Танн может местными только восхищаться, конечно. Их умение из всего извлекать прибыль поражает.       Надо думать, что если мерзости, которые по-тихому сейчас жрут бродяг, обитающих в трущобах на севере Акраада, поползут дальше в город, ушлые акраадские торговцы и из ухитрятся разделать на ингредиенты или что-то вроде и продадут втридорога. Даже тем, кому это даром не надо — Танн вспоминает о болтающемся дома амулете, который она, поддавшись уговорам одного из торгашей на рынке зачем-то купила… надо, кстати, выкинуть его, что ли. Всё равно это не более, чем деревяшка без единой капли магии в ней. Пусть даже сама Танн и не маг в широком смысле этого слова и с классической магией стихий не умеет работать вообще. Но почувствовать её навыков человека, работающего с Иным, у неё вполне хватает.       Танн качает головой, едва не рассыпав кое-как собранные в причёску волосы, и погружается в разговоры рядом с собой. Не сказать, что те очень интересны, но смотреть на униженное лицо наследницы и почти даже не скрываемое — лишь самую малость затенённое напускным смирением — торжество рыжей не хочется совершенно. Что Танн там не видела?! Да, на островах такого почти не было… ну, или сама Танн вращалась не в тех кругах… но и того, что не прошло мимо неё, хватило с избытком. А вот слова, оброненные мужчиной по правую руку от неё, очень даже и интересны. Значит, Гильдия, к которой Танн, вроде как, официально приписана, опять недосчиталась каравана? И опять рядом с тоннелем в северных горах? Что же там творится-то? И насколько самой Танн стоит в этом участвовать?       Нет, если это происки Иного или мерзостей, то, конечно же, она обязана выполнять свои прямые обязанности, из-за которых Акраад согласился принять на своей территории женщину из Содружества. Но… Но вопрос в том, насколько это выгодно Эттиде. В первую очередь, конечно, интересно, были ли среди торговцев, отправившихся с караваном, люди Содружества. Если да, то…       Танн делает пометку в ближайшее же время навестить уважаемого господина Эллэро, с прошлого года возглавляющего Гильдию, и поговорить с ним. И о караванах, и о наследнице… Если, конечно, тот соизволит её вообще принять. Всё же его едва ли не демонстративное принижение женщин слишком сильно мешает нормальной работе. Конечно, при желании можно просто напомнить ему о том, кто именно поставил его на это место, только вот Танн бы предпочла не портить отношения с этим мелочным и до крайности мстительным ублюдком. И это значит, что надо очень хорошо продумать что и как она будет говорить, вспомнить его болевые точки и… Танн сдерживается от того, чтобы не застонать от досады. Ничего из этого она толком не умеет. Не умела на островах, не умеет и сейчас. Да и вообще — её дело Иное. И лабораторные исследования, конечно. А не разговоры со склочными мужиками средних лет, считающими себя венцом творения!       Она краем глаза замечает, как наследница, явно извинившись или что-то в таком же роде покидает зал. И как рыжая, проводив тут довольным взглядом, смиренно опускает глаза. Больше эту сцену, насколько понимает Танн, никто либо вообще не заметил, либо проигнорировал.       Ох, зря…       Потому что рыжая, насколько Танн вообще знает, либо просто слишком недальновидна, позволив успеху вскружить себе голову, либо всерьёз уверена в поддержке кого-то извне. И если первое просто делает из неё дуру — да, временами умеющую составлять простенькие комбинации, но от этого не менее — которая вполне будет удобна очень и очень многим, то второе… Никто из местных аристократов не стремится делиться властью с пришлыми. Ни с Содружеством, ни с двумя другими великими странами. И ставленницу кого бы то ни было из них тут не потерпят. По крайней мере — в нынешней ситуации. И как только даже малейший слушок о подобном дойдёт до радикального крыла аристократии, которое трясётся над независимостью города настолько, что три года назад Танн с боем удалось пропихнуть на должность Мастера Иного при том, что она — должность, в смысле — не даёт права ни на что в плане управления городом, рыжей скрутят голову. И никакие ухищрения и подбор соратников — вернее слуг, если Танн правильно читает то, как рыжая общается со своими подружками — её не спасут. Даже рождение наследника — её просто отодвинут, сославшись на традиционное положение женщины в этом месте.       И то, что при этом она активно настраивает девчонку против себя… Уж лучше бы приказала от неё избавиться — всё больше бы проку было.

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Личные покои Наследницы. Четвёртый день белого девятидневья Ли-ай-Арра по исчислению береговых государств (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Сурка       Алья вылетает на балкон, чудом, вероятно, затормозив в последний момент, и впивается в перила пальцами до побелевших костяшек. Она судорожно дышит, пытаясь остановить рвущиеся из горла рыдания. И моргает часто. Только это не помогает вообще ни капли — слёзы постоянно затягивают глаза пеленой. Алья прикасается рукой к плотно прилегающему к горлу жёсткому воротнику, пытаясь как-то ослабить тиски, и проклинает моду. А также предписанные правила поведения для женщин — как замужних, так и юных девушек. Из-за которых вынуждена находиться в такие дни, как сегодня, когда во дворец может попасть любой человек… теоретически, конечно… в самой закрытой одежде, какая только возможна. И саму себя. За то, что не в состоянии возразить и сделать хоть что-то по-своему. Ведь мама — Алья прекрасно это помнит! — ухитрялась настоять на своём и выглядеть так, как считала нужным. Ну, в рамках приличия. Но сама Алья… И ведь даже непонятно, с кем именно придётся спорить. Папа? Бабушка? Алья проводит рукой по бедру, путается в газовой накидке, покрывающей голову и спускающейся до колен, и криво усмехается. Нижняя рубашка, на которую пошла тончайшая льняная ткань, шаровары, суженные к щиколоткам, тяжёлая и плотная парча верхнего платья, расшитого золотом и жемчугом в традиции, принятой в их семье — ни один узор, которым покрыто платье, не посмеет повторить никто из прочей знати, если не хочет распрощаться с головой и оставить семью без дома и средств к существованию — газ накидки, закреплённый на голове золотой фероньеркой… Всё это сковывает, ограничивает. И вот надо бы гордиться тем, что положение позволяет носить такую одежду, всем и каждому дающую понять, что она находится на самом верху иерархической пирамиды местной аристократии, но… Но Алья бы хотела содрать с себя все эти тряпки, в которых даже ей, выросшей в этих краях, жарко и душно, и просто…       А ведь замужним дамам позволяется и того меньше… И только это хоть как-то примиряет сейчас с мыслью о том, как пришлось согнуть собственную гордость во время разговора с Айкой. Которая, как ни странно, сегодня выглядела ровно так, как предписывается традициями. Хотя Алья прекрасно помнит, что не так давно она вполне свободно пренебрегала частью обязательных элементов одежды на подобном же приёме. Кажется… тогда папа не присутствовал.       Алья барабанит пальцами по перилам, выплёскивая в резкие движения раздражение вперемешку с обидой.       Поприветствовать эту… рыжую выскочку, у которой за душой никого и ничего — добившуюся нынешнего положения исключительно способностью исполнять прихоти короля… называть его отцом в такой связке мыслей, как сейчас Алья просто не в состоянии… в постели и умением стелиться перед ним же, создавая видимость, что он самый величайший человек, по одному слову которого зажигаются и гаснут звёзды — не просто как равную, а как даму, выше себя по положению! Уступить ей место, которое принадлежит Алье после смерти мамы по праву! И это при том, что все знают, что выше Альи из женщин в городе нет и не может быть никого после смерти матери. Даже если бы папа женился во второй раз, статус жены был бы ниже. Разве что она бы родила ему сына… Но у Айки нет детей. Сейчас нет. Это Алья знает точно — хотя думать о том, как именно удалось добраться до этой информации, она вовсе не хочет. Ни теперь, ни когда-либо ещё. Правда, это не отменяет того, что рано или поздно подобная проблема может возникнуть… и надо бы как-то выбраться в город и попытаться найти то, что… Неважно. Сейчас у Айки детей нет. И её статус ниже настолько, что и говорить не имеет смысла. И говорить с ней так, как той хочется… Унижение. Чётко просчитанное Айкой унижение — это Алья успела прочитать у неё по глазам.       А папа даже не повернул головы в сторону Альи, отдавая приказ о должном обращении!       И это на глазах у знати, собравшейся на торжественное празднование по поводу дня рождения святой покровительницы города, спасшей их от смерти в годы Чёрного Ливня!       Какой позор… Алья в очередной раз смаргивает, трёт глаза ладонью, стараясь не думать о том, что сейчас безнадёжно портит роспись хной на щеках. И что глаза покраснеют, выдавая всем, кто её встретит, что она рыдала. Алья втягивает воздух носом, который уже забит, кусает губы.       И ведь среди этих павлинов, кичащихся исключительно тем, насколько богаты у них дома и одежды… сколько слуг и золота… не нашлось ни одного человека, который бы вступился за неё! Алья опускается на пол, просовывает ноги в матерчатых, предназначенных для прогулок исключительно по мраморным полам дворца туфлях сквозь балясины перил. Упирается локтями в чуть согнутые ноги и прячет лицо в ладонях.       Благие мадэ! Как это всё…       Она… сидела там, по левую руку от отца через три стула от него, надеясь только не выдать ни единым жестом того, насколько ей больно и обидно, и скользила взглядом по равнодушным лицам вельмож, надеясь увидеть хоть кого-то, кто…       — Ненавижу, — шепчет она, надеясь хотя бы в голосе не услышать сейчас отчаяния. Безнадёжно. — Ненавижу.       — Кого? — заставляет вздрогнуть ровный немного приглушённый, из-за чего не сразу получается определить, кому он принадлежит, голос за спиной. Алья выпрямляется, подтягивает ноги так, чтобы можно было в один момент вскочить, и поворачивает голову. И с облегчением видит стоящего в дверях, ведущих в её личную комнату, куда дозволено заходить только служанке и отцу, Йорне. В коротковатых — их край доходит до середины икр — подвязанных пестрыми лентами шароварах из плотной полосатой ткани, матерчатых непонятного цвета то ли сапогах, то ли чём-то ещё и жилетке на голое тело, увидь которую на любом другом мужчине, Алья бы поспешила отвернуться, поскольку это слишком откровенно для целомудренной девушки. Но Йорне, с которым она провела почти всё детство, ходя хвостиком за ним с братом и их третьим другом, слишком свой, чтобы замечать подобное. Ну, в жилетке! Ну, и что? От того, что он наполовину раздет, Йорне не стал кем-то чужим. И его присутствие тут вообще ни на что не влияет. Хотя остальные бы с ней не согласились, ну, так этим остальным вовсе не обязательно знать про то, что сейчас на балконе её личных покоев находится не связанный ней родственными отношениями мужчина. Йорне отлепляется от косяка и в два шага пересекает пространство балкона. Падает на колени и сжимает Алью в объятиях, позволяя прижаться перемазанной хной и слезами щекой к нему. И вот тут Алья не выдерживает. Рыдания, которые она пыталась до этого момента удержать в хотя бы каком-то подобии порядка, вырываются потоком. И бедному Йорне приходится слушать всхлипы, проклятия в адрес Айки, попытки объяснить, что именно произошло. Алья захлёбывается в слезах, судорожно хватает ртом воздух, запинается, перескакивая с одного на другое, выплёскивая всю боль и обиду, которая копилась последние несколько месяцев. Последние два года с момента гибели Айола. С того момента, как рядом с ней не осталось никого близкого. Мама ушла раньше, потом начал отдаляться отец, очарованный Айкой. Вэ… пропал после того, как сгорел его дом, и до недавнего времени Алья считала, что он погиб — и до безумия рада, что это не так. Айол…. Йорне гладит её по голове, сбивая на пол фероньерку и газ покрывала, и даже не пытается что-то говорить.       И за это Алья ему благодарна. Потому что она совершенно не хочет сейчас слушать, что всё наладится, что всё будет хорошо, или про то, что надо просто выбросить всё это из головы, перестать обращать внимание и… Ей не нужны эти слова. И никакие другие слова тоже не нужны. Просто… чтобы кто-то вот так вот сидел рядом, забирая боль, которой она сейчас переполнена.       Спустя бесконечно долгое время, когда звезда Раэнн встаёт прямо над куполом дворца, Алья понимает, что слёз больше нет. И боль не так выламывает сознание. И, кажется, можно попробовать пожить ещё какое-то время.       — Как ты угадываешь, когда я… — Алья отстраняется от Йорне и трёт воспалённые явно покрасневшие глаза. И думает, что завтра всё лицо будет опухшим, и придётся прятаться весь день в комнатах, либо на чердаке, пытаясь достучаться до артефакта, на который она возлагает столько надежд. Или прикидывать, как тайно покинуть дворец, чтобы встретиться с Вэ… или стоит для начала попробовать передать ему как-то записку? Алья окидывает взглядом балкон, кроны деревьев, которые в темноте ночи скорее угадываются, скруглённый в арку сверху прямоугольник входа во внутреннюю часть покоев, залитый ярким по темноте светом — на самом-то деле там всего-то одна свеча в стеклянной лампе — и стыдится собственных мыслей, которые сейчас никак не вяжутся с тем, что она должна бы чувствовать. Как будто бы она сейчас лжёт Йорне, который думает, что ей плохо, а она при этом размышляет о том, как выглядит, что делать дальше, обстановке на балконе и о прочих мелочах, не имеющих отношения к… Она заставляет себя вернуться мыслями к тому, из-за чего сорвалась. Чтобы не чувствовать себя лгуньей.       — Секрет, — отмахивается Йорне, на вытянутых руках рассматривая её явно зарёванное донельзя лицо, и качает головой, цокая в как будто бы сожалении. Алья неловко улыбается. Шмыгает забитым носом и с благодарностью принимает протянутый шёлковый платок. — Ну, вот! Уже хорошо.       — Я похожа…       — На детёныша зашши, — с готовностью подсказывает Йорне. И тут же отшатывается от оплеухи, которую Алья попыталась ему отвесить, откидываясь на пятках. Зашши?! Эти лохматые красные толстые… Она?! — Мимо, — фыркает Йорне. — Целься точнее, Алль. — Он чуть морщит нос и издаёт свист, который почти похож на то, как общаются между собой зашши. И это… Алья прикусывает губу, понимая, что против воли начинает улыбаться. Зашши! Йорне встряхивает головой с и без того перепутанными волосами. — А теперь давай более подробно — что именно случилось? Хотя я и сам могу сказать. Айка? Так?       Так. Алья вздыхает. Ничего удивительного в том, что Йорне так просто догадался. Всё же остальные проблемы вроде пренебрежения со стороны вельмож и даже слуг меркнут на фоне Айки. И Йорне прекрасно про это знает. Пусть даже в последние полтора года они не так уж и часто встречаются — в этом Айка тоже постаралась. Хотя не только из-за того, что Алья с ним дружила, конечно.       — Она… она через отца заставила меня признать, что её положение выше моего. При всех. — Алья заправляет за ухо выбившуюся из порядком растрепавшейся причёски прядь. Думает, стоит ли вернуть на место покрывало и фероньерку, но искать последнюю в полумраке балкона, освещённого сейчас только звёздами и отсветами свечи из спальни дело если и не безнадёжное, то в достаточной степени долгое. Так что она ограничивается тем, что подтаскивает к себе покрывало и начинает комкать его в руках.       — Сука, — почти лишённым эмоций голосом сообщает Йорне. Потом косится на Алью — она чувствует кожей. — Прости, Алль. Но по-другому я… могу, но это будет ещё хуже. И тебе это точно не следует слышать... Тебе помочь? Я…       — А ты можешь? — перебивает его Алья. Помочь… ей и правда нужна помощь, но что Йорне может сделать? В голове возникает пара мыслей, от которых по телу пробегает волна ужаса. Если Айка, которая сделала всё — пусть даже её причастность и не сумели доказать… не захотели, вернее — чтобы уничтожить и Вэ, и самого Йорне, узнает о том, что последний оставшийся рядом с Альей друг ей помогает, она… — Не надо. Не подставляйся. Тебе и так досталось полтора гада назад. Не рискуй ещё больше.       — Я знаю, что делаю, — качает головой Йорне, садясь рядом так же, как с до этого Алья. То есть — просунув ноги между балясинами и теперь покачивая ими. Знает? Нет. Алья сильно сомневается в этом.       — Не надо! Я не хочу ещё и тебя потерять! Прошу тебя, Йорне, если тебе важно моё самочувствие, то ты не пойдёшь против Айки в открытую. Хотя… может быть, ты знаешь… — Алья не совсем уверена, что стоит произносить это. Даже при том, что все они были друзьями… Ну… вернее, Это Айол дружил и с Вэ, и с Йорне, а Алья просто ходила за ними троими хвостиком, но сейчас это не так уж и важно. Она вздыхает, подтягивает к груди ноги, из-за чего подол задирается до бедра… Алья радуется, что тут достаточно темно, чтобы это было не так сильно заметно. И тому, что Йорне, насколько Алья сейчас может рассмотреть, смотрит куда угодно, но только не на неё. — Йор… ты знаешь, как найти Вэ?       — Зачем он тебе? — едва ли не всем телом поворачивается Йорне. И чуть не падает от слишком резкого движения. Алья слышит, как тот шипит сквозь зубы, и старается не улыбаться. Пусть даже это и выглядит забавно. — Алль. Не стоит. Я не думаю, что тебе стоит с ним видеться…       — Он наш друг, — удивлённо произносит Алья. Наклоняется к Йорне, чтобы видеть его глаза. Тот отворачивается. — Ты что-то про него знаешь. Что?       — Слухи. Говорят… он связался не с теми людьми. Зачем он тебе?       Алья качает головой. И торопится убедить Йорне, что просто хочет знать, что с Вэ всё в порядке. И чувствует себя последней дрянью за то, что сейчас врёт человеку, которому её жизнь небезразлична. Но сказать Йорне правду она не может. Тот слишком хороший, чтобы принять её решение насчёт Айки. Даже при всей его к ней ненависти.       Так что не стоит.

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Личные покои Наледницы. Пятый день белого девятидневья Ли-ай-Арра по исчислению береговых государств (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Соловья.       Момент, когда Алль начинает клевать носом, Йорне улавливает моментально. Он прикидывает, стоит ли дождаться, пока она заснёт окончательно, и перенести её на кровать, чтобы потом не слушать жалоб на то, что это он виноват в том, что наследница короля Акраада провалялась всю ночь на холодном полу балкона, рискуя заболеть, или всё же заставить её саму дойти до спальни? Правда, в этом случае Аль будет ворчать и ныть, что он бессердечный и заставляет девушку делать что-то против её воли. Или всё же оставить её спать возле перил — ночи сейчас тёплые, сезон дождей придёт ещё не скоро, так что можно не опасаться, что Аль простынет… хотя это не помешает ей ныть по этому поводу, само собой — и получить всё же заслуженную трёпку потом от Аль.       Йорне вздыхает, думая, что, в принципе любой из вариантов так или иначе предполагает, что Алль будет на него дуться. Разница только в том, как долго это будет продолжаться и насколько… ощутимо. В этом, в принципе, вся суть Алль. Но Йорне никогда на это и не жаловался — в особенности после того, как умер его лучший друг, бывший её старшим братом. Ну, должна же она хоть с кем-то рядом быть такой вот девчонкой? И, раз Айол уже в могиле, и никак не может продолжать защищать сестру от всего на свете, то его друг сделает всё, чтобы Алль хотя бы ненадолго могла почувствовать себя в безопасности.       Йорне откидывается назад, прислоняясь затылком к холодным даже по такой жаре, как сейчас, мраморным балясинам и пытается убедить себя, что идти и сворачивать шею этой шлюхе, пробравшейся в постель короля, идея плохая. Ему, конечно, станет получше — да и Алль избавится от необходимости терпеть рыжую стерву, уже мысленно примеряющую корону — да и не только ему, если вспомнить Вэйга, который непонятно где шляется с того самого момента, как по приказу этой дряни уничтожили всю его семью, но проблем с того может быть слишком много.       Потому что, если не считать обращения с Алль, которую, что приходится всё же признавать, ни во что не ставят едва ли не все придворные… обоснованно, что тоже очень-то хотелось бы признавать, но куда ж от этого денешься?.. Айка ведёт себя если не идеально, выстраивая образ приветливой и сострадательной женщины, беззаветно влюбившейся в короля (то, что объектом этой самой любви стал именно король, разумеется, не более, чем стечение обстоятельств), то близко к тому. И к ней уже сейчас прислушиваются кое-кто из министров. Вокруг неё уже сейчас формируется круг доверенных людей, фаворитов и прочей обязательной свиты, которая, если по-честному, должна быть около Алль. Хотя главное, конечно, что она держит в своих хрупких ручках голову короля, совсем утратившего разум от похоти.       И было б из-за кого!       Да, всё так. И единственные, не считая сгинувшего Вэйга и его погибших родственников, кто насквозь видел эту лживую гадину, были семья Рээн, от которой, кроме самого Йорне, не осталось даже пепла год назад. День в день со смертью Айола, тоже копавшего под Айку. И Йорне до сих пор не может понять, планировалось ли тогда устранение наследника, или удар был нацелен на Рээн, а Айол просто оказался не в том месте и не в то время? В принципе, вполне возможно, что его собирались убить немного позже — в то, что Айка в стремлении уместить свою задницу на троне, явно не потерпит конкурентов, Йорне верит сразу и безоговорочно — но это не умаляет того чувства вины, что Йорне испытывает. Ведь только благодаря тому, что Айол тогда вышвырнул его из горящей комнаты в тот самый момент, когда рушилась крыша, ставшая его могилой, Йорне отделался парой ожогов. И статусом последнего выжившего представителя семьи Рээн.       И бесконечной, беспросветной тоской, которую не унять и планами мести, ни делами со Свободными, ни общением с Алль, которая лишь самую малость разгоняет тяжёлое душное одиночество и нежелание даже дышать.       И вот именно поэтому он ничего не может сделать с Айкой! Потому что даже то, что он устранился от дворца и его интриг — при этом всё же продолжая держать руку на пульсе в том числе и из-аза Алль — никто не забыл о том, кто он такой. И явно он будет первым подозреваемым, если с Айкой что-то произойдёт. Ну, вряд ли кто-то подумает на Аль, которая лишний раз боится голос подать! Да и подставлять единственную, кто напоминает ему о том времени, когда всё ещё было если и не совсем хорошо, то хотя бы просто было, Йорне точно не собирается.       Нет, он не цепляется за жизнь. Смысла в этом? Но оставлять Алль а растерзание местным падальщикам он не имеет правда. И до тех пор, пока Йорне не убедится в том, что оставил сестру лучшего друга в надёжных руках, он даже помыслить о смерти не смеет.       О том, что Алль могла бы… Нет. Про это и вовсе не стоит.       Но всё же…       Йорне слышит вздох и чувствует, как его талию обнимают руки Алль. Он опускает взгляд. Алль всё же окончательно заснула. Свернулась клубочком рядом с ним, уложив голову ему на колени, и сопит, похожая а котёнка. Мелкого пары дней отроду — со слепыми глазами. Умеющего только пищать и мамкину сиську сосать. Котёнок. Таких топят обычно, если не нужны. Ну вот и… позволить этим всем утопить Алль? Вот ещё! Йорне чуть меняет позу, не давая голове Алль упасть на пол. Ну и вот что теперь делать? Не будить же сейчас девчонку, которая только успокоилась достаточно, чтобы провалиться в сон? В голове тут же всплывает причина того, почему вообще пришлось помогать Алль успокоиться… Йорне сжимает и разжимает кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Айка! Сука.       Хотя это как раз и не новость.       Йорне осторожно отцепляет обнимающие его на талию руки Алль и медленно сдвигает её так, чтобы можно было встать. Потом выпрямляется, морщась от покалывания в ногах, куда возвращается кровь. Смотрит на почти чёрное небо — отсветы факелов и магических светильников на улицах Акраада придают небу синий оттенок. Ну, или не только они. Судя по тому, как переместились звёзды, до рассвета остаётся всего-то пара часов. И, наверное, ему стоит либо пойти домой поспать — учитывая, сколько времени придётся добираться до дома, смысла в этом нет совершенно — либо прямо сейчас отправляться в северную часть Акраада. Чтобы всё же самому посмотреть на то место, где, по словам потерпевших — которых никто, разумеется, не воспринимает всерьёз, учитывая, что это всё сплошь бедняки, а то и вовсе нищие — обосновались мерзости. Потому что пусть лаэ Дэссэ — эйн Дэссэ, хотя обращаться к нему на замадский манер… пусть лаэ Дэссэ и говорит, что Замад просто присвоил себе доливневое обращение… Йорне кажется попросту неприемлемым - и сказал, что проверит лично, но Йорне не привык скидывать свои обязанности на кого-то ещё. Тем более, что вряд ли лаэ Дэссэ останется тут надолго - всё же за тот год, что он с ним знаком, Йорне виделся с лаэ Дэссэ всего-то три раза. А в остальное время тот мотается по всему побережью по заданиям главы Свободных, чьё имя предпочитают либо не произносить вовсе, либо произносят с такими интонациями, что Йорне теряется в догадках, что это за человек, и как он добился такого замешанного на страхе и восхищении уважения.       Жаль, самому с лидером увидеться не удалось.       Хотя Йорне ни капли не сомневается в том, что выскажи он это сожаление вслух, ему бы ответили, что он не понимает своего счастья.       Йорне перегибается через перила и рассматривает тёмный пустой двор, частично перекрытый кронами пальм. И куда, спрашивается, подевалась стража, которая обязана стоять на посту? Не, ему, конечно, лучше, если тех не будет — можно будет не беспокоиться по поводу своего обнаружения и не тратить на этих остолопов силу амулета, отводящего глаза — но всё же Йорне качает головой, отказываясь принимать такой подарок. Как-то он слишком подозрительно выглядит, что ли. Йорне как-то сильно подозревает, что, стражники могут вернуться в любой момент. Вернее — в тот самый момент, когда их меньше всего ожидаешь. Обычно оно так и случается. Он отталкивается от перил, отходя на пару шагов назад, под тень крыши балкона, и наклоняется, чтобы подхватить Алль на руки. И тут же думает, что она либо из-за переживаний, либо из-за какой-то девчачьей дури отказывается нормально есть. Ох, мадэ!.. обычные, а не мадэ Трок, в смысле… Йорне цокает языком, признавая, что мысль вообще сейчас неуместна. Мадэ благие — Алль не весит вообще ничего. Это… это совершенно ненормально. Надо бы проконтролировать, что и сколько раз она ест, но — как? И когда? Он бывает во дворце от силы раз в пару девятидневий. Если повезёт. А то и реже. Мелькает мысль забрать Алль отсюда вообще, чтобы следить за её питанием и вообще создать сестре погибшего друга нормальные условия для жизни, но… дело не только в том, что это, конечно, избавит её от нервотрёпки, но сильно усложнит жизнь в остальном — как минимум, Аль придётся отказаться от трона, а на это она ни за что не пойдёт — но и в том, что Свободным сейчас такая фигура во главе Акраада более удобна, чем непонятно кем направляемая Айка.       Йорне сглатывает появившийся на языке кислый вкус.       Удобная фигура. Так говорить о человеке, который… который — что? Уж самому себе бы стоило, наверное, признаться? Йорне качает головой. Кому это вообще может быть нужным? Не ему. Не Алль. И никому вообще в этом обожаемом проклятом городе       Правда, по большому счёту, вообще умерла в момент, когда Айола поглотило пламя, уничтожившее семью Рээн. Так не стоит тревожить её труп.       Йорне в два шага пересекает балкон, заходит в спальню Алль и осторожно укладывает девушку на кровать. Та вздыхает, сонно шепча что-то, что Йорне не может толком разобрать — для этого пришлось бы придвинуться к ней вплотную, а искушение украсть первый поцелуй с полураскрытых губ слишком велико, чтобы не понимать, что за первым поцелуем последует второй и… Алль такого не заслуживает. Совершенно. Он отступает на шаг, а потом ещё на один, любуясь с полумраке, разгоняемом только лампадкой с наполовину догоревшей свечой, висящей над кроватью, спящей Алль, которая подложила ладони под щеку и свернулась калачиком. Мило. Уютно. И совершенно не хочется уходить.       И не только потому, что перед зажмуренными глазами мелькают картинки — Алль в собственной постели.       Йорне вздыхает, запускает пальцы обеих рук в волосы, с силой проводя по коже головы ногтями, а потом медленно — нога за ногу — отступает к выходу на балкон. И позволяет себе ещё только раз — последний, честно! — посмотреть на спящую Алль прежде, чем перебросить ноги через перила и, оттолкнувшись, допрыгнуть до соседнего балкона, который ближе всего к крыше более низкой части дворца. Под ногами скользит черепица, так что Йорне приходится спешно присесть, чтобы не свалиться во двор. Он переползает на более крепкий участок крыши, с содроганием слыша, как несколько частей черепицы глухо ударяются о землю… остаётся порадоваться хотя бы тому, что они упали не на мозаичный пол… И замирает — спустя всего один вдох во двор выбегает стража с факелами. Йорне зажимает между средним и безымянным пальцами амулет и заставляет себя дышать размеренно.       Некоторое время стражники снуют по двору, осматривая каждую травинку, спорят, стоит ли проверять крыши. И Йорне готов возносить хвалу до конца своих дней благим мадэ за то, что лень у стражников перевешивает чувство долга.       А ещё — и это заставляет обещать самому себе, что однажды он спросит с них за их пренебрежение — на отказ тщательно проверять, нет ли во внутреннем дворе нарушителей, способных покуситься на жизнь наследницы, влияет то, что Алль никто ни во что не ставит. Если не говорить прямо. Наверняка же в головах этих ублюдков сейчас блуждает мысль… единственная, на какую способны эти недоумки помимо размышлений где раздобыть выпивку и бабу… что если Алль не станет, у них поубавится работы. А то и лично Айка добавит монет.       Йорне видит, как медленно начинает светлеть край неба, когда стражники всё же убираются обратно туда, где обычно коротают ночи вместо того, чтобы охранять обитателей дворца. И он не знает, радует его это или возмущает. Наверное, всё же и то, и другое одновременно.       Он медленно перебирается на другой край крыши, проверяет, насколько крепко держится черепица здесь, перед тем, как перепрыгнуть на стену, опоясывающую замок. Бросив последний взгляд на утопающий в рассветной сонной тишине — сейчас бодрствует только крыло замка, где находится кухня — замок, Йорне пробегается по стене, выискивая подходящую крышу. Половину он отбраковывает, едва бросив на них взгляд. Они либо слишком хлипкие — после черепицы как-то совершенно не хочется узнавать, что будет, если под ним сломаются перекрытия или что-то в этом же духе, и он рухнет на не ожидающих подобного сюрприза хозяев — либо находятся дальше, чем нужно.       Можно было бы, конечно, спрыгнуть на землю — всё равно в этой части Акраада мало кто шатается в такое время — но Йорне, потакая собственным капризам, на которые он по собственному убеждению вполне себе имеет право, планирует по крышам добраться до предгорий, в которые упирается северная часть Акраада… почти, поскольку в конце в любом случае придётся прогуляться по трущобам.

***

      Регээр. Где-то в районе Великой Пустыни. Седьмой день белого девятидневья Последней Луны. Время Ласки*****.       Как ни странно, но работорговцы — а никем иным после того, что Даня успел наслушаться за эти три дня, напавшие на них люди быть не могут — не стали отбирать их вещи. Правда, Даня не может решить, хорошо это или плохо. Да и, учитывая, что собственный рюкзак он оставил вместе с пакетами с продуктами в осеннем лесу, тех вещей у него немного. Телефон, от которого в этом мире точно никакого проку, зажигалка — наполовину пустая — неизвестно с каких времён болтающаяся в кармане, и карточка. Терминалов вот только тут точно нет, если посмотреть на мечи и в целом внешний вид работорговцев. О такой вещи, как электронные деньги, тут узнают очень не скоро. Если вообще додумаются до такой концепции.       Даня пытается лечь хоть немного удобнее, что плохо получается из-за ушибов и вывиха плеча. И думает, что за последние четверо суток он получил по роже больше, чем за предыдущие пять лет. Даже при том, что пару раз его заносило в не очень-то дружелюбные миры. Он вздыхает, глядя на безоблачное — третий день подряд даже намёка на самое маленькое облачко — небо, с которого жарит солнце. Не то, чтобы такая погода была чем-то удивительным, но сейчас приходится разрываться между желанием содрать с себя эти тряпки и пониманием, что его расписанная рунами тушка тут же привлечёт внимание всех от работорговцев до невольных товарищей по несчастью, которые, кстати, третий же день с ними не разговаривают.       То есть, Лена поинтересовалась, как он, но больше не произнесла ни слова. А остальные… Крыс до сих пор валяется в полуобморочном состоянии — кажется, ему досталось гораздо сильнее, чем Дане, но это и не удивляет, учитывая, что тот явно лучше умеет драться — а Зима… Кристина, то есть, бросает на него время от времени странные взгляды, но никак не спешит начинать разговор. И понять, с какого такого перепуга они играют в молчанку, Даня не в состоянии. Всё равно понять, что там творится в головах у девушек, он не мог и в более комфортной обстановке. Что уж говорить про подскакивающую на любой неровности дороги клетку на колёсах, в которой их тащат не пойми куда.       Кстати о девушках… И о жаре, из-аз которой лучшим выходом кажется раздеться догола, от чего останавливает мысль о том, как он будет стаскивать с себя шмотки с кое-как вправленной рукой, и то, что окружающие явно не поймут. Но если сам Даня с оговорками всё же может стянуть с себя хотя бы часть тряпок, то женщинам, учитывая явно далёкий от идей равенства и прочего мир, это будет вообще опасно. Потому что пока что они передвигаются по совершенно безлюдным местам и… Десяток мужиков с вынужденным воздержанием совсем не то, что… Пусть даже помимо них тут есть и другие пленники, и бандиты явно стараются лишний раз не трогать их. Почему — вопрос отдельный. И ответов на него находить как-то и вовсе не хочется.       Клетка, в которой они едут — Даня усмехается, думая, что в отличие от вынужденных топать на своих двоих… по большей части… пленителей они путешествуют, пусть и вынужденно, практически с комфортом — подпрыгивает на очередной колдобине, отчего Крыс стонет, не приходя в сознание, а сам Даня с трудом сдерживает шипение, когда доски, на которые он уложил куртку, чтобы было не так жёстко, ударяют по отбитым рёбрам, а рука принимается ныть с удвоенной силой. Даня думает, что с его стороны было крайне глупо не озаботиться обезболом. В смысле — не положить упаковку в карман, например. Потому что их вещи едут где-то в соседней повозке. И Даня надеется, что с телефоном ничего не случится. Хотя проку от него в этом мире явно будет не так, чтобы очень много.       Интересно, куда именно их занесло? И насколько мир далёк от того уровня, на котором находится Земля двадцать первого века? То, что их сейчас куда-то везёт группа мужиков бандитской наружности — Даня успел отметить количество шрамов, которые явно получены не в мирной жизни — вооружённых луками и мечами, мало что значит. В смысле, мечей, конечно, на Земле не встретишь. разве что в музеях. Но с луками где-нибудь в отдалённых поселениях Африки точно охотятся. Так что вполне быть может, что им просто не повезло оказаться вдали от цивилизации. Или наоборот повезло — мало ли как тут относятся к переселенцам из других миров? А ещё интересно — как тут с магией? В смысле — как относятся к магам? Не то, чтобы сам Даня много о ней знает. Ну, разве что ритуальные практики различные. Вроде той, что дала возможность сбежать от бандитов, если называть вещи своими именами, на Земле… только для того, чтобы угодить в лапы бандитам местным. Потрясающее везение, конечно. Ничего не скажешь.       Спустя несколько часов он понимает, что даже ухитрился задремать. В тот момент, когда Лена трясёт его за плечо, протягивая кружку с водой и кусок сухаря, Даня вздрагивает, опять неудачно дёргает рукой, тут же посылающей волну боли. Он вдыхает, моргает, прогоняя сонливость, и смотрит на Лену вопросительно. Та спешит отвернуться. Как будто бы обижена на него за что-то…       — Лен… — шепчет Даня, но Лена резким жестом, от которого вода не расплескалась только чудом, суёт ему кружку и сухарь и уползает на своё место, которое почти не покидала за эти три дня даже в моменты остановок. Не то, чтобы тут было куда идти, но бандиты пару раз за день делали короткие остановки, позволяя пленникам выбраться для естественных нужд. Ну, и на ночь, само собой, останавливались. Но ещё в первую ночь главарь этих людей доходчиво объяснил, что будет, если кто-то попытается сбежать. Или шататься по лагерю. Но даже так находились смельчаки, которые шатались между повозок и даже пытались заговаривать с бандитами. Но Лена предпочитала если и покидать повозку то только на очень короткий промежуток времени… — Ну поговори ты со мной!       — Ты так уверен, что она должна с тобой говорить? — раздаётся приглушённый голос Зимы. Даня поворачивает к ней голову, сталкиваясь с серьёзным взглядом тёмных глаз. — После того, как из-за тебя она оказалась здесь?       — Из-за меня? — Даня медленно делает глоток и смотрит на сухарь, решая, стоит ли его сейчас есть. Голода как такового он не чувствует, а потом — он смотрит на зависшее в небе солнце — еды можно ждать уже только к ночи… Краем глаза Даня видит, как Лена, успевшая вернуться на также расстеленную на полу куртку, вскидывает голову и внимательно смотрит на него. Долгим изучающим взглядом. Под которым невольно хочется поёжиться. Даня думает, не могла ли Зима за то время, пока сам он был в отключке, промыть Лене мозги… Но понимает, что в любом случае ничего не сможет с этим поделать. Ну, разве что прояснить кое-что. Только вот он не очень-то надеется на то, что Лена сейчас ему поверит. Если уж тогда, летом она посчитала, что… То теперь, когда он сам втолкнул её во врата, у Лены точно нет оснований ему доверять. Но попытаться стоит. Тем более, что… — А не из-за того ли, что ты собиралась продать Лену каким-то мужикам?       — Что? Ты бредишь? — презрительно кривится Кристина. Но Даня видит по на мгновение метнувшемуся взгляду, что попал в цель. Только что это теперь даёт?       — Ой, не надо, — Даня всё же откусывает кусок сухаря и старается его разжевать. Хотя стоило, наверное, всё же отложить его на потом. Но это позволяет немного оттянуть время, которое ему требуется для того, чтобы подобрать слова. — А то я не знаю, что ты приторговывала людьми, продавая ничего не подозревавших девчонок в бордели. Под видом фотосессий, обещая богатую жизнь и так далее… — Это он в том числе прочитал в том досье, что ему скинули. В тот момент, когда он торопился к вратам, это не казалось ему таким уж важным пунктом — всё равно бы он ничего не смог доказать, даже если бы и решился пойти с этим в полицию — но теперь подобные факты становятся неплохим таким аргументом. — И, чтоб ты понимала, Кристина, мне глубоко бы было наплевать на твой род занятий, если бы ты не нацелилась на Лену.       А вот это правда. Хотя Даня не видит в этом вообще ничего плохого. Ну, и что с того. что он не способен беспокоиться о совершенно посторонних ему людях? Да таких в мире большинство, на самом-то деле.       — Ну, так теперь она всё равно в лапах работорговцев, — пожимает плечами Зима, взъерошивая короткие волосы. Даня поворачивает голову, чтобы посмотреть на Лену в упор. Та взгляда избегает. Даня вздыхает, отводя взгляд. Просто, чтобы не давить. Хотя стоило бы раз и навсегда прояснить кое-какие вопросы. Но Даня боится, что в нынешних условиях разговор вполне себе может зайти вообще нее туда. И кому это нужно? — Из-за того, что ты всех нас затащил в этот мир, кстати говоря. Думаешь, для неё будет большая разница, кто конкретно…       — Ты не хочешь заканчивать эту фразу, — морщится Даня. И в один глоток допивает воду. Отставляет кружку. Косится на Крыса. Тот как был в отключке, так и… Зима картинно пожимает плечами. Выглядит это в обстановке клетки на колёсах не сказать, чтобы очень впечатляюще. — Мы бы вернулись сразу же… ну, через часик, когда твои партнёры — или кто они тебе? — свалили бы. Без проблем и вояжа в клетке под палящим солнцем. — Хотя можно было бы и задержаться… Даня чуть дёргает головой, думая, что в свете открывшихся обстоятельств это… так себе идея. Впрочем, это всё теперь не более, чем фантазии, не имеющие отношения к реальности. Хотя вот интересно всё же, что именно эти бандиты там делали? Специально поджидали или как? Может быть, тут обычное дело, что в таких вот местах, как покинутая уже роща возле врат, постоянно кто-то появляется, и эти люди сделали подобный отлов своим источником заработка? Или что они вообще планируют сделать с… трофеями? Даня прикрывает глаза, убеждая себя, что сейчас гадать совершенно точно бессмысленно. Стоит подождать и посмотреть, что будет дальше. А сейчас лучше вернуться к разговору. — Если бы кое-кто не вмешал в магию врат свою кровь и не разрушил их к чертям!       — Вот как? — Зима приподнимается. И, кажется, она собирается устроить разборки уже с применением физической силы. Даня косится на проплывающий мимо клетки однообразный пейзаж, который сменился день назад с лесистого на что-то похожее на степи. Учитывая, что становится жарче, можно ожидать даже того, что рано или поздно они добредут до пустыни. Если местная география похожа на земную, конечно. А то мало ли — вдруг тут нет наклона оси и всё несколько… интереснее? Даня некстати думает, а как живут — если живут, конечно — люди в мирах, где планетка вокруг своей оси по какой-то причине не вертится? Хотя вот сейчас эта тема как нельзя кстати!       — А как это вообще работает? — внезапно подаёт голос Лена. И Даня тормозит, понимая, что слова неожиданно созвучны последним его размышлениям. Только вот Лена явно спрашивает сейчас не про это. — Врата, магия. И почему мы понимаем этих людей?       — Врата… — Даня собирается с мыслями, радуясь, что Лена хотя бы о чём-то готова с ним говорить. Уже что-то. Он чуть меняет положение, морщась от боли в плече и рёбрах, и пытается вспомнить всё, что вообще знает про врата. Выходит, кстати, не сказать, чтобы много. Неожиданно. — Конкретно эти врата, насколько я узнал за полгода, с того момента, как их нашёл, просыпаются время от времени. Примерно на новолуние. Но от того, что они активизировались, окружающим не холодно, не жарко. Как правило. Без ключика замочек останется запертым, хоть ты пляски рядом с ними устрой, — Даня внутренне морщится от того, насколько его тон сейчас напоминает Влада, который когда-то показал ему проход в первый мир. Потом они вдрызг разругались не в последнюю очередь как раз из-за его манеры разговаривать со всеми как с законченными идиотами. И напоминание сейчас неприятно ударяет по мозгам. — Чтобы открыть врата, нужно нанести определённую комбинацию рун и активировать их кровью. Кровь, соответственно, только того человека, который и будет распоряжаться ими до закрытия. То, что в магию вмешалась вторая… если не третья… кровь, сломало их напрочь. И я уже говорил Крысу, что врат больше нет. Мы не можем вернуться. Вообще. — Если, конечно, не повезёт найти ещё одни врата и попытаться вернуться домой кружным путём. Но не факт, что таковые есть вообще. Да и Даня вообще не представляет себе, сколько времени может уйти на такое путешествие… — А язык… Во всех тех пятнадцати мирах, в которых я побывал, мне давалось знание местного языка. Правда, по возвращении на Землю это знание стиралось.       Лена не отвечает. Она подтягивает ноги к груди и, обняв их руками, утыкается подбородком. И смотрит на почти ровную землю с края дороги, лишь местами покрытую чахлыми кустиками.       — Куда нас могут везти? — поворачивает она голову к Зиме.       — В место, где можно продать, — пожимает плечами Зима, морщась. — В противном случае нас с тобой, Лена, уже давно бы оприходовали. И, возможно, не один раз. А так… — Она ведёт рукой, изображая что-то абстрактное. Но, в принципе, мысль и так вполне себе понятна. И Даня не моет не согласиться с этими выводами. Странно правда, что Лена…       — Боятся испортить товарный вид? — явно пытаясь выглядеть циничнее, чем есть на самом деле, усмехается Лена.       — Вроде того, — вздыхает Зима. И откидывается на бортик клетки, прикрывая глаза. На вопрос Лены о побеге, она только фыркает, предлагая посмотреть внимательнее на бандитов, после чего Лена краснеет и отворачивается, стараясь не встречаться взглядом ни с Зимой, которую спрашивала, ни с Даней… непонятно, почему.