Мир попаданцев не ждёт

      Регээр. Акраад. Здание Торговой Гильдии. Пятый день белого девятидневья Призрачной Луны (соответствует Последней луне в доливневом исчислении). Время Пса.       Здание, где располагается Гильдия, наверное, единственное в Акрааде, которые вызывает у Танн положительные эмоции. Даже несмотря на то, что с его нынешним главой они так общего языка и не нашли. Да и не могли найти, вероятно, учитывая, насколько разные цели и характеры у них. Танн считает его мстительным трусом и карьеристом, он её — ожидаемо, шлюхой, получившей должность благодаря вовремя раздвинутым ногам, и наглой сукой, которую никто на место не поставит.       Поставил… Танн злится, понимая, что опять не к месту вспомнила Эйда. Акульего выродка, возомнившего себя вершителем судеб. Она скалится, наплевав на то, как это могут воспринять окружающие, но тут же заставляет себя успокоиться, чтобы была хотя бы какая-то надежда на то, что разговор с шэйтт Эллэро не перейдёт в обмен оскорблениями.       Танн вздыхает, думая, что даже странно, что несмотря на отпечаток личности шэйтт Эллэро, который несёт сейчас каждый камень здания Гильдии, ей всё равно нравится это место. Впрочем, если постараться забыть про того, кто тут теперь всем заправляет, место-то красивое. Один фонтан в главном зале чего стоит! И внутренний дворик с зеленью платанов. И светлые белые коридоры с огромными арочными окнами, и…       И много чего ещё. Танн садится на бортик фонтана, тщательно расправив складки длинного, как тут принято, платья. И надеется, что никто не заметит того факта, что она пренебрегла полагающимися к этому самому платью шароварами. Потому что это издевательство над человеком — заставлять его закутываться в такое количество одежды по такой-то жаре! Шаровары… Пусть даже те и сшиты из тончайшего шёлка, но сейчас даже в самом платье тут жарко — Танн опускает руку в воду, наслаждаясь её прохладой, и думает, насколько на островах в этом плене проще. Можно вообще ограничиться минимумом, который прикроет срамные места, и занырнуть в море. Или в любой из источников, которых по островам Эттиды, да и не только там, разбросано в достаточном количестве.       Танн с грустью думает, что, наверное, не дождётся дня, когда ей позволять вернуться на острова.       Чтоб Эйда акулы отлюбили!       Она смотрит, как мозаичное дно фонтана, изображающее распускающиеся бутоны до ужаса почитаемой среди горожан ипомеи, символизирующей здесь начало жизни, искривляется от воды, зачерпывает горсть и наблюдает, как вода протекает сквозь пальцы, отражая радужными бликами солнечный свет. Потом вертит головой, рассматривая ровные белые стены, колонны, поддерживающие сводчатый потолок и арки проёмов, сквозь которые на мозаичный же пол ложатся полотна солнечного света. За проёмами вид внутренний двор, куда так и хочется ускользнуть вместо того, чтобы ожидать тут, на краешке бортика фонтана главу Гильдии. Только вид, открывающийся из главного дверного проёма, что сейчас находится слева от Танн, немного портит общую композицию, давая рассмотреть прямоугольные низенькие домики бедноты, покрытые соломой. Так что Танн предпочитает и дальше смотреть вправо, на внутренний двор с несколькими высокими деревьями, чьи огромные листья создают такую прекрасную тень, и зелёной травой. Танн, прикрывает глаза, чувствуя почти непреодолимое желание скинуть обувь и пройтись по траве, чтобы проверить, насколько та мягкая…       Шаги позади заставляют поморщиться. Так сильно они сейчас неуместны. Танн поворачивает голову ровно настолько, чтобы можно было краем глаза увидеть, кто именно к ней идёт. И вздыхает, чувствуя желание оказаться сейчас так далеко отсюда, как это только возможно, хотя, вероятно, стоило бы наоборот сейчас порадоваться тому, что шэйтт Эллэро не заставил её ждать полдня, хотя, зная его сволочной характер и отношение к женщинам, этого вполне можно было бы ожидать. Так что теперь есть все шансы поскорее завершить неприятную встречу и заняться чем-то более важным. В зависимости, конечно же, от того, что именно сейчас скажет шэйтт Эллэро.       — Доброго пути и светлых мыслей, лаэ Эллэро, — произносит Танн положенное приветствие, думая, что, к сожалению, шэйтт Эллэро не тот человек, с которым можно обойтись короткой формой, которую используют практически все жители Акраада. Мысленно при этом она желает главе Гильдии сдохнуть в муках. Желательно прямо сейчас.       — Доброго пути и светлых мыслей, лаэ Эйалли, — голосом, в котором Танн при всём желании неспособна отыскать даже намёка на благое пожелание, отвечает шэйтт Эллэро. К которому, по-хорошему, хотя бы в собственных мыслях можно было бы обращаться без уважительных слов, в какой бы они ни были манере. Только вот Танн боится, что может забыть и вслух опустить это самое обращение. И это будет уже… плохо.       Танн поднимается на ноги, понимая, что по местным правилам женщине не позволено сидеть в присутствии мужчины, если тот не дал на то своего позволения… По местным правилам, женщинам вообще не позволено едва ли не всё на свете. И только мужчина определяет, что он может разрешить своей сестре, матери, дочери, жене или служанке, а что нет. И это каждый раз заставляет Танн вскидываться внутренне. И только бесконечно напоминая себе, что она-то не принадлежит этому городу и вполне может вести себя так, как посчитает нужным… в пределах разумного, конечно же… заставляет её хоть как-то смириться с положением дел. Но то, что сейчас приходится следовать местным нормам этикета, если она вообще хоть чего-то хочет добиться от главы Гильдии, злит до крайности.       Скормить бы его донным рыбам! Каракатицам и осьминогам на растерзание отдать!       Пиявка-переросток. Каракатица синяя!       Танн дожидается, пока шэйтт Эллэро сделает пять шагов в сторону внутренней части дома, где находится его кабинет, и только потом начинает движение. Это тоже прописано в правилах поведения — количество шагов, на которые женщина может приблизиться к мужчине. В зависимости от её происхождения, положения по отношению к конкретному мужчине, возрасту и прочее…       Радует только то, что среди высшего света половина этих правил всё же опускается. Хотя никогда не угадаешь, которая именно. Но там хотя бы с пониманием — и читающимся во взглядом презрением и жалостью — относятся к тому, что Танн иностранка и не может знать всех тонкостей. Так что можно списать всё на собственное незнание и вести себя относительно свободно… главное — не флиртовать с женатыми мужчинами, если не хочешь навлечь на себя… гм… неудовольствие их жён. Танн усмехается. Но тут же заставляет себя собраться. Увы, с шэйтт Эллэро подобное не пройдёт. Тот, скорее, уцепится на пренебрежение правилом и использует его для того. чтобы в очередной раз самоутвердиться за счёт Танн.       Кабинет как всегда радует отсутствием привычных местным подушек и низкого столика. В самом деле — радует. Потому что Танн видеть не может это всё. Пусть даже на островах Эттиды, где она провела не так уж и мало времени, подобное тоже было распространено… помнится, Эйд, чтоб ему с кальмарами повстречаться, не упускал момента пройтись по её нелюбви к подобному интерьеру. Ой, да наплевать на него сейчас! В доме, который выделили Мастеру Иного в Акрааде, Танн распорядилась поставить нормальный письменный стол и стулья. И кресло-качалку, которое напоминает ей о… неважно. Но сидеть на полу, пусть даже и на подушках, в этом узком платье Танн точно не собирается. Так что — да. Можно порадоваться, что и сам шэйтт Эллэро не особенно любит подушки и прочее.       — Итак? — неприятный голос шэйтт Эллэро разбивает мысли. Танн поднимает взгляд и сталкивается с холодными серыми глазами, в которых без усилий читает то, что глава Гильдии про неё думает. И остаётся только надеяться, что сам шэйтт Эллэро не способен настолько хорошо читать чужую мимику. А также — что сама Танн способна себя контролировать достаточно, чтобы не выдать того, что… А то разговор прямо сейчас закончится, толком не начавшись. И это будет немного… неловко. Да. Именно так. — Что привело вас ко мне, лаэ Эйалли? — интересуется он, усаживаясь за стол. Лаэ звучит настолько издевательским тоном, что Танн даже не нужно напрягать фантазию, чтобы понять, что именно тот подразумевает…       Помнится, даже к шлюхам, которые в Акрааде, разумеется, есть, кто бы что ни говорил, обращаются «лаэ»…       — Я узнала, что несколько караванов пропали, — медленно начинает Танн, занимая стул напротив. Не стоит акцентировать собственное внимание на подобных вещах. Тем более, что и так понятно, что шэйтт Эллэро будет всеми силами её сейчас провоцировать на скандал. И с радостью выставит вон, если Танн поддастся. — Это так?       — Допустим. — Шэйтт Эллэро разворачивает свиток и едва ли не демонстративно его начинает читать. Спрут несчастный! Хотя нет. Слишком много чести. Огурец морской.       — Почему я узнаю об этом из слухов, шэйтт Эллэро? — насколько возможно мирно интересуется Танн. И ловит то, как на долю мгновения шэйтт Эллэро сжимает губы в… это злость? На кого? — Если с караванами что-то произошло, и нигде не было даже намёка на то, что причастные понесли наказание… ну, или хотя бы о том, что есть бандиты, грабящие торговцев, то, надо думать, происшествие касается той области, за которую отвечаю я. Так почему вы не потрудились сообщить, что я плохо справляюсь с тем, ради чего меня сюда направили? Вы же не надеялись, что, затянув время, заставите всех думать, будто бы я не подхожу на должность Мастера Иного?       Именно это он и думал. Танн ни мгновения не сомневается, видя, как темнеет лицо шэйтт Эллэро.       — Если вы действительно Мастер Иного, то странно, что вам для выполнения ваших обязанностей надо собирать сплетни по городу, — прохладным тоном сообщает шэйтт Эллэро. И Танн думает, что слабовато. Стоило ему сейчас это произнести участливо. Ну, или доброжелательно. Тогда бы она точно не сдержалась. А так… ерунда.       — По-вашему, допустим, врач тоже сам должен узнавать, как обстоят дела со здоровьем людей в том месте, где он работает? — уточняет Танн. — Не кажется ли вам, что это больные ищут врача, а не он их?       — Хороший врач способен узнать, что не так с его подопечными, просто посмотрев на них.       Спорно. Но Танн не собирается влезать в нелепую дискуссию. О врачах и их способностях. У неё и без того хватает дел. Особенно сейчас, когда эйн Эллэро пусть и не словами, но подтвердил, что в пропаже караванов виноваты не бандиты… с которыми в крайнем случае тоже должна как-то разбираться она. Ну, при условии, что стража проворонила всех и вся, разумеется.       — Так что же? Караваны… — Танн проводит пальцем по столешнице, вырисовывая абстрактный завиток. Не руну — это ни к чему. Тем более, что по условиям договора между Акраадом и Содружеством, благодаря которому Танн удалось оказаться здесь… она хмыкает, думая, что удача здесь более чем сомнительна… она не имеет права применять магию ни на ком из горожан. За исключением пострадавших, если там есть подозрение на область её квалификации. Танн едва ли не морщится, понимая, что сейчас прокручивает в голове пункты соглашения. Дословно. Гадость какая! Хуже рыбьего жира.       И к тому же бессмысленная — она в любом случае не способна призвать магию! У неё её попросту нет. Конечно, это вопрос терминологии, и составители договора явно подразумевали в том числе и способность манипулировать Иным, но… Танн иногда прям хочется намеренно сделать что-то и потом указать на несостоятельность формулировки. Просто, чтобы макнуть этих всех в…       Впрочем, шэйтт Эллэро в такие тонкости не посвящён. И теперь с скрываемым — отвратительно скрываемым — страхом следит за движениями её указательного пальца.       — Последний нашли, — неохотно сообщает шэйтт Эллэро. Вот как? Танн перестаёт рисовать завитушки, кладя руку на колени — шёлковая ткань ощущается приятной прохладой под ладонью — и видит, как шэйтт Эллэро переводит дыхание. — В половине дневного перехода от входа в тоннель. Разорванные палатки, объеденные трупы лошадей, испорченные специи и залитые кровью ковры… несколько тел… те, кто был в относительной… целости… оказались напрочь седыми и с таким ужасом на лицах, что…       — Кто-то хоть выжил? Я могу с ними поговорить? — На самом деле Танн интересно только были ли среди торговцев каравана её соотечественники. Всё остальное… нет, она, само собой, уничтожит мерзости и Иное, если причина гибели людей именно в них. Но… подданные Содружества. В первую очередь. И только потом она станет выяснять, что именно там такое, от чего люди поседели и так далее.       Шэйтт Эллэро небрежно швыряет ей свёрнутый в трубочку лист бумаги. И жестом практически приказывает выметаться.       Танн следует «приказу», хотя в другой раз бы поспорила. И с удовольствием довела бы этого ублюдка до припадка. Но сейчас на первом месте… она доходит до фонтана и вновь занимает прежнее место. Только в этот раз не любуется красотой мозаичного пола, хотя, конечно, тот заслуживает подобного к себе отношения. Танн разворачивает список, скользит взглядом по именам…       Живых среди того, что осталось от каравана, не было. Хотя эта строка была последней в свитке — гораздо больше внимания составитель отчёта… кем бы он там ни был… уделил перечислению безвозвратно утерянным товарам и лошадям. Ну, и повозкам. Всё же отношение к людям в Акрааде всегда оставляло желать лучшего. Как минимум среди гильдейского сообщества. Танн пробегается по списку имён, который всё же по какой-то причине был составлен. Три имени… Она прикусывает губу.       Она не знала их лично — не довелось свидеться. Но это не меняет того, что погибли люди, которые, возможно, родились и выросли на том же самом острове, что и она сама.       Надо отправляться в тоннель и всё там тщательно осмотреть.

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Личные покои Наследницы. Пятый день белого девятидневья Ли-ай-Арра соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Ласточки.       То, что она проснулась в собственной постели, Алью ни капли не удивляет. Это ж Йорне! Не стал бы он ведь оставлять её на полу балкона?       Так что утром Алья просыпается в прекрасном настроении. Настолько, что хочется танцевать и петь. Пусть даже для этого и нет особенных поводов. Но нужны ли поводы, если солнце светит в дверной проём с балкона, и в свете солнечном пылинки танцуют? Она стягивает с себя платье, в котором заснула, и нижнюю сорочку. И в одних только шароварах босиком крутится по комнате. Правда, сразу же спохватывается и торопится натянуть на себя хоть что-то. Потому что ту служанку, которая была с ней многие годы, и которая с пониманием отнеслась бы к подобному поведению со стороны госпожи, воспитанной ею едва ли не с пелёнок, папа полгода назад отослал, сказав, что та не соответствует тому, какие люди должны окружать наследницу короны — то, что он всё-таки тогда признал, что Алья теперь единственная наследница, хоть немного примиряет со всем тем, что творится в их доме уже полтора года — буквально со следующего день после символических похорон Айола, от которого в том пожаре не осталось даже костей — а новая настолько наглая, что имеет обыкновение вваливаться в покои без разрешения, стука и хоть какого-то обозначения своего присутствия. И игнорирует любые просьбы изменить своё поведение. А также то, что Алья хочет надеть, съесть и так далее.       Алья тут ни капли не сомневается в том, что эту девку подослала Айка. И наверняка служанка ещё и шпионит для любовницы отца. И мадэ ведают что ещё. И остаётся только радоваться тому, что вчера эта глупая гусыня с рябым лицом, не ввалилась сюда в тот момент, когда Алья плакала на плече Йорне! Иначе был бы такой скандал, что… Алья передёргивает плечами, натягивая домашнее платье, которое не требует помощи служанки. Которой сегодня особенно не хочется позволять к себе прикасаться в каком-либо виде. Поэтому Алья сразу же после того, как убеждается, что платье сидит нормально, быстро приводит в порядок волосы, собирая их в простую косу, надевает поверх покрывало — более плотное и простое, чем было на ней вчера — закрепляя обручем. Кольца и серьги, в которых она проспала всю ночь, а также найденную на подушке фероньерку — мысль о том, что Йорне побеспокоился и об этом, согревает теплом — Алья убирает в шкатулку. Запирает ту на ключ и прячет его в поясной кошель, подшитый к платью той, первой её служанкой. Простой и практически незаметный, если убрать его в складки юбки. Алья тщательно разглаживает складки и, поймав отражение в ростовом зеркале, кивает. Резко. Так, что складки покрывала скользят по плечам.       Не хватало ещё, чтобы эта глупая гусыня или кто-нибудь ещё шарился по её личным драгоценностям, половина из которых принадлежала маме!       Алья выходит на балкон, некоторое время смотрит, уперевшись локтями в перила, на раскидистые чинары и вздыхает. Когда-то — кажется, что в совершенно другой жизни — они вчетвером лазали по деревьям. И Алья всё время просила помочь ей забраться. Иногда Айол и остальные снисходили до просьб, а иногда предпочитали дразнить её, забравшись повыше. Тогда она бежала к маме и требовала, чтобы та наказала Айола… Алья качает головой, грустно улыбаясь. И чувствует, как прекрасное настроение медленно покидает её. Не только из-за воспоминания. Ещё и из-за того, что… выходить за пределы комнаты после вчерашнего публичного унижения нет ни малейшего желания. От одной только мысли о том, что может её дать в коридорах дворца — все эти презрительные взгляды и понимающие усмешки, которые даже не пытаются как-то маскировать — хочется вернуться в спальню, забраться под одеяло и не вылезать из-под него никогда в жизни. Только вот прятаться до конца своих дней здесь никак не получится. Алья попросту не может себе подобное позволить. Не в нынешней ситуации. Это будет значить, что Айка победила. Полностью и безоговорочно.       Алья мотает головой, быстро пересекает балкон, добираясь до лестницы, идущей по стене к внутреннему саду. Пусть даже сейчас она не появится в большой части дворца, но хотя бы в сад мамы она зайдёт. Это уже что-то, не так ли? А там, быть может, наберётся смелости и на что-то большее.       Алья сбегает по каменным ступенькам, прикасаясь кончиками пальцев к стене. В одном месте, как и всегда, приходится пригнуться, чтобы занимающая комнаты на два этажа ниже бабушка, которая терпеть её не может, как никогда не терпела и её маму — насколько Алья помнит, она изначально была против этого брака, но то ли не смогла перечить мужу, то ли по ещё какой-то причине была вынуждена согласиться… возможно, из-за тех денег, что давала семья матери в качестве приданого… — не увидела Алью, спускающуюся мимо. А в том, что та в такое раннее время не спит, Алья не сомневается. У бабушки плохой сон, и ночи она обычно проводит за чтением книг. И пусть даже сейчас уже взошло солнце, но рисковать всё же не стоит. Алья вздыхает, думая, что с радостью бы проводила время с бабушкой, если бы та не была настолько против самого существования внучки. Хотя Айола она любила — этого не отнять. Едва ли наперекор папе нашла ему лучших учителей, в том числе и магов — в отличие от Альи Айол имел способность колдовать, хоть и терпеть это не мог по его же собственным словам. Причём, придворного мага она и не подумала рассматривать в качестве возможного учителя… Странно это, конечно — как можно любить одного внука, и ни во что не ставить другого? Другую. Быть может, потому что Айол был похож на папу — такой же черноволосый и темноглазый? А Алья пошла внешностью в маму. Но это как-то… обидно. Всегда было. Радует в этом всём только то, что Айку бабушка тоже не терпит. И, быть может, даже в большей степени, чем Алью и её маму.       И вот тут Айка ничего не сможет сделать. Как бы она ни пыталась эти несколько лет подлизаться к бабушке, у неё ровным счётом не вышло ничего. Жаль только, что с годами влияние бабушки на двор значительно снизилось. И теперь расположение матери правящего короля уже значит не так много, как раньше…       Алья добегает до земли, просачивается между кипарисами и, вытащив ключ из выемки в стене, закрытой обычно камнем, отпирает резную калитку. С наслаждением вслушивается в тихий щелчок замка, всегда означавший, что сейчас она окажется в месте, где нет ни Айки, ни проблем, ни… Оказавшись внутри сада, она облегчённо вздыхает.       Сейчас, утром, тут по-особенному волшебно. Алья идёт по выложенной ракушкой дорожке, чуть морщась, когда острые края вдавливаются в ступни через слишком тонкую подошву домашних туфель. Она закрывает глаза, по памяти определяя, напротив какого растения сейчас находится. Все они — дикие гвоздики, пушистые метёлки ковыли, ромашки — все они привезены мамой. Или же она, уже будучи женой короля Акраада, попросила привезти их из её родного края. И только удивляться остаётся, как это всё удалось спасти во времена Ливня. Хотя про это Алья вообще мало знает — ни мама, ни папа, ни кто-либо другой из того поколения, что застали Чёрный Ливень в достаточно взрослом, чтобы понимать, что к чему, возрасте, никогда без острой необходимости не говорил про то, как это было. А сама Алья на тот момент была слишком мала, чтобы хоть что-то помнить. Так что остаётся только гадать, как вообще удалось сберечь город в те годы. Алья открывает глаза, наклоняясь к невзрачной травке, которая пахнет горькой свежестью, и…       Звонкий переливчатый голос, который она никогда ни с чем не спутает, разбивает очарование утра. И без того балансировавшее между плохим и хорошим настроение, которое с трудом удалось выровнять приходом сюда, теперь окончательно падает. Это злит и пугает — перспективой встречи с… И заставляет подобраться в ожидании атаки. Алья выпрямляется и смотрит, как по дорожке идут сразу пятеро девушек во главе с Айкой. Две служанки и две подружки из числа то ли дочерей вельмож, то ли их молодых жён, которые преданно заглядывают Айке в глаза, ловя малейшие изменения в мимике рыжей любовницы отца. Алья поджимает губы, чувствуя, как в ней скручивается пружина из раздражения и страха. Сравнение с пружиной — как та, что в часах, которые чинит старик Лээт — на мгновение смягчает гнев, но не до такой степени, чтобы…       — Нет! Мне категорически непонятно, как можно было настолько не иметь вкуса, чтобы устроить тут вот этот ужас! — переливом колокольчиков разносится голос Айки. Она останавливается и ведёт рукой, очерчивая, видимо, границы того самого ужаса, про который говорит. Которые пролегают ровно по границе маминого сада. Разумеется. — Я прикажу убрать тут всё и разбить нормальный сад. Думаю…       — Думаю, вам не стоит лезть в то, что не в вашей власти, лаэ Оссэро, — настолько холодно, насколько возможно сообщает Алья, стараясь при этом быть в достаточной степени вежливой, чтобы не нарваться на такую же сцену, как вчера. Она мысленно обзывает себя трусихой, которая неспособна сделать хоть что-то против, но и говорить в том тоне, которого Айка заслуживает, она не может. Это против всего, что прививала ей мама! Она всегда говорила, что девушка должна быть доброй и учтивой даже с теми, кто ей не нравится. В особенности, если эта девушка — из правящей семьи. Потому что в противном случае недостойное поведение может бросить тень на всю семью, а это плохо скажется на чувствах простого народа… Но как же это невозможно в общении с такими, как Айка! Если бы Алья была хоть немного смелее, чтобы говорить с ней так, как она видит это в собственных мыслях! — Этот сад будет таким, каков он сегодня.       — О? — Айка разворачивается к ней настолько стремительно, что края нежно-лавандового газа накидки, покрывающей голову, взлетают вместе со свободными огненными прядями, которые вспыхивают на солнце. Жаль, что тут сейчас нет ни одного мужчины… а ещё лучше — художника, чтобы оценить этот момент. Потому что Алья категорически отказывается это делать. Айка окидывает Алью насмешливым взглядом. — Что-то пропищала, мышка? И почему же он будет настолько отвратительно безвкусным?       — Потому что это сад покойной королевы, — вжимая ногти в ладони, поясняет Алья. И пытается игнорировать откровенно брезгливые взгляды свиты любовницы короля Акраада, которые направлены на её скромное домашнее платье и простую косу. Ну, да! Можно подумать, эти… дамы… уже встают в самом красивом одеянии и с идеальной причёской! Алья заставляет себя дышать ровно и смотрит чуть поверх голов дам. Только бы не сорваться! — Она его создала. И это память о ней.       — Ну… теперь в этой памяти нет необходимости! — ослепительно улыбаясь, сообщает Айка. И тут же брезгливо кривит пухлые кроваво-красные губы, кончиками ногтей дотрагиваясь до пушистой метёлки ковыли. — Можешь взять парочку травинок, если они так милы твоем сердцу, мышка. Засушишь и будешь хранить память об умершей. И…       — Ты не поняла, — обмирая от собственной грубости, сообщает Алья, опустив обращение. И намеренно опускаясь до панибратского «ты», которое недопустимо во дворце ни к кому, за исключением близких или же слуг. И прекрасно понимает, что Айка верно прочитает обращение. Айка, стоящая напротив в окружении своих прислужниц, сужает глаза, выдавая то, что услышала так, как Алья отела. И тон, и построение фразы. — Здесь у тебя нет власти. Можешь хоть весь дворец снизу доверху перестроить, если тебе требуется подтверждение власти, построенной на мастерстве в искусстве любви, но сад мамы я тебе не отдам. — Быть может, не стоило произносить это высоким штилем? Айка точно не заслуживает подобного обозначения того, чем она занимается с отцом за закрытыми дверями спальни. Алья чуть кивает себе и исправляется, намеренно сейчас используя самые грубые слова, на какие вообще способна: — Ты всего лишь постельная грелка моего отца, и никогда не приблизишься к тому, какой была мама, и…       Алья не вскрикивает, когда Айка отвешивает ей пощёчину. Просто прижимает руку к горящей щеке и молча смотрит, как Айка, развернувшись так, что подол платья ломает несколько бутонов васильков, уходит прочь. Следом за ней уходит и её свита. В молчании. Кажется, они не поняли, как именно реагировать на то, чему стали свидетельницами.       — Ненавижу, — шепчет Алья, когда вся компания скучающих дам исчезает из поля зрения. — Чтоб ты сдохла, шлюха.       Алья приседает, с болью глядя на безнадёжно сломанные цветы, которые теперь никогда не распустятся. И панически начинает искать способ спасти сад.       Потому что Айка точно не успокоится, пока не уничтожит последние свидетельства того, что во дворце Акраада была другая хозяйка. И рано или поздно она найдёт способ — упросит отца, например. И надо что-то срочно делать, пока ещё есть время.       А вот бы она прямо сейчас сдохла по пути… куда-нибудь!       Алья выпрямляется, отирая руки о подол платья, поправляет накидку на голове, которая перекосилась то ли в момент, когда Айка её ударила, то ли ещё когда — Алья не упомнит точно момент. Окидывает сад бездумным взглядом.       Что же делать…

***

      Регээр. Империя Смерча. Удалённый посёлок. Пятый день белого девятидневья Яблочной Луны (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Ласки.       Ей стыдно. Потому что в последний раз Линь была у матушки в тот день, когда всемилостивый император официально признал её своей дочерью перед народом. И она, погрузившись с вихрь придворной жизни, забыла о том, что есть мама, которая...       Линь замирает рядом с символическими воротами врытыми в землю и лишёнными забора, к которому по идее должны бы крепиться, которые по традиции отделяют территорию живых от мира за ними, и нервно постукивает по руке веером, расписанным журавлями и цветами сливы. И кусает губы, не решаясь переступить видимую сейчас только ей границу.       Кажется, что ворота отделяют то настоящее, что есть у Линь сейчас, и прошлое, которое… Линь жмурится. Она ни в коем случае не может сказать, что жить тут ей было плохо. Вовсе нет. Она даже не хотела покидать это место, когда ей пришёл приказ явиться пред очи всемилостивого императора. Но… полгода всего прошло, а как будто бы целая жизнь. И… страшно.       Посмотреть в глаза матушке.       Нет. Ничего такого. Линь ни капли не сомневается в том, что матушка примет её без малейшей жалобы или претензии. Разве что будет подшучивать над ней, но это настолько привычно, что можно бы и вовсе не обращать на такое внимание. Но сама Линь понимает, что то, что она за полгода ни разу не вспомнила… даже письма не отправила!.. это просто непростительно. И как теперь смотреть матушке в глаза! Как решиться на такое?       — Линь! — Она вздрагивает, услышав голос подруги детства — первой во всех проказах, что они творили — которая стоит чуть поодаль и призывно машет рукой. Слишком короткий по меркам империи подол простой юбки открывает лодыжки, исцарапанные и покрытые недопустимым загаром. Босые пальцы запылились, но в этом поселении далеко не все вспоминают о том, как должно женщине выглядеть. Даже при том, кто именно тут живёт. Сама Линь до того, как всемилостивый император призвал её во дворец, часто тоже вела себя не так, как подобает. Пусть даже матушка… Линь выдавливает из себя улыбку. И теперь радуется, что приказала Льену оставаться в паланкине. Потому что она бы со стыда сгорела, если бы тот увидел тех, с кем Линь выросла. Он, наверное, и представить себе не может, что бывают вот такие, как Ёль. — Какая ты стала… — тянет тем временем подошедшая Ёльни. Она окидывает Линь восхищённым взглядом и цокает языком. Линь только радуется, что Ёльни не рискует пока что её ощупать. Хотя и до этого вполне может дойти - Линь постаралась для поездки выбрать одно из самых красивых платьев. В три слоя с широкими рукавами — если поднять их на уровень груди, то ткань закроет половину тела — и расписанное узором из веток цветущего апельсина. Светлого серого тона, на котором совершенно точно останутся пятна, если Ёль всё же решится прикоснуться, чтобы потрогать ткань, которая дороже, чем то, из чего шьют платья в посёлке - пусть даже тут и живут далеко не простые женщины — раза в три, а то и в пять. А в чистоте ладоней Ёльни Линь как-то не очень уверена.       — Ёль, — заставляет себя всё же улыбнуться Линь. Ох, не ожидала она встретить подругу здесь. Говорили же, что она, так и не востребованная императором, нашла себе покровителя из числа достаточно знатных вельмож и уехала из поселения. Но… кажется, это не так. Хотя, видя, как выглядит Ёльни, не очень-то этому удивляешься. Впрочем… при желании Ёльни могла быть такой, что у всех мужчин дух перехватывало. Только вот она всегда предпочитала быть замарашкой, чтобы на неё лишний раз никто не обращал внимания. — Я…       — Пойдём!       Ёльни хватает её за руку так, что Линь не вскрикивает лишь благодаря тому, что последние полгода пришлось терпеть и не такое, чтобы овладеть аспектом жизни хотя бы на начальном уровне. Эта мысль портит настроение, хотя Линь прекрасно понимает, что для того, чтобы хотя бы приблизиться к уровню её благословенных братьев, которые начали обучение в совсем юном возрасте, ей придётся испытывать вдвое больше страданий и заниматься усердно несколько лет. Пусть даже сейчас она и способна на многое, что и вовсе недоступно рядовым магам. Которым, кстати, приходится терпеть гораздо большую боль, чем… Впрочем, сейчас точно не до этого. Линь старается не свалиться с высоких платформ выходных туфель без задника, которые опрометчиво надела для поездки сюда, пытаясь не отстать от Ёльни. В смысле, она бы и отстала, но та продолжает держать её за руку.       На руке, вероятно, потом останутся синяки. И остаётся только благодарить всемилостивого императора за то, что он в своей мудрости повелел носить одежду с достаточно длинными рукавами, чтобы можно было не бояться показаться на людях…       Матушка однажды в разговоре с одой из подруг говорила, что эта одежда идеальна для тех мужей, что любят поднимать руку на своих жён — никто не узнает о том, насколько они низко пали. Ну, если окажутся настолько глупы, чтобы оставлять синяки на лице.       Спустя несколько минут сумасшедшего бега по узким улочкам поселения, во время которого у Линь в голове только одна мысль, как бы не упасть — наверное, всё же не стоило так одеваться для визита к матушке, пусть даже и хотелось показать всем, какое она теперь занимает положение — они останавливаются возле небольшого домика, у которого Линь знает каждую царапину на стенах.       Многие оставлены самой Линь… И за многие из них в своё время ей прилетало так, что до сих пор жутко вспоминать. Хоть и приятно даже в чём-то.       — Вот, — с чувством выполненного долга сообщает Ёльни, указывая на дом. — А то бы ты ещё духи знают сколько простояла там, набираясь смелости.       — Ёль… — Линь испытывает прилив благодарности. И одновременно чувствует себя последней дрянью за то, что позволила себе так думать про Ёль, которая и правда всегда желала ей только добра. Будучи на пять лет старше, она почему-то возилась с ней всё детство, как будто бы это ей было в радость. А Линь сейчас…       Ёльни качает головой и удаляется вверх по улочке, замысловато помахав на прощанье. Линь окидывает дом взглядом и, сняв и аккуратно убрав туфли под крыльцо, поднимается по трём ступенькам.       Внутри, как она и помнит, темновато и прохладно. Матушка не любит яркий свет — её глаза слишком чувствительны — так что окна занавешены тёмной плотной тканью. И в лампадке на низком столике горит свеча, отбрасывая причудливые тени на стены. Линь находит взглядом матушку, которая что-то вяжет, полулёжа на подушках. Та только на мгновение поднимает взгляд. И улыбается, кивком приказывая садиться.       — Пусть твои пути будут…       — О, не надо, дочь, — отмахивается матушка, возвращая внимание вязанию. — Извиняться, в смысле. Я всегда знала, что ты в меня пошла. Такая же непутёвая с ветром в голове. А я надеялась когда-то, что тебе хоть часть разумности твоего отца перепадёт… раз уж ничего кроме этого он тебе не дал.       — Он… всемилостивый император признал меня, — неуверенно возражает Линь, наливая в широкую чашку золотистый холодный чай. — Перед свой супругой и двором.       — Признал, — соглашается матушка, не отводя взгляда от быстро мелькающих спиц. — Он таких, как ты, насколько я знаю, штук двадцать признал. Вы там не перегрызлись между собой ещё? Хотя вы ж девчонки! Толку вам грызться… Разве что за женихов, но, поверь, дочка, ни один мужчина в мире не заслуживает того, чтобы из-за него опускаться до потери лица.       — Это не… я их и не видела почти, — признаётся Линь. Да и не хотела вообще-то. Зачем ей видеть дочерей всемилостивого императора, если те по происхождению недалеко от неё самой ушли? Поделиться историями происхождения? Посмотреть на сестёр? Те ведь, как и она сама, и в самом деле не более, чем товар, на который можно выгодно обменять лояльность вельмож или царьков граничащих с Империей государств. Линь передёргивает плечами, на мгновение представив себя в роли невесты какого-нибудь волосатого вонючего варвара. В самом деле! Никто из них не достоин, чтобы дочери всемилостивого, пусть даже они и рождены от наложниц, а не от официальной супруги, из-за такого счастья устраивали придворные войны между собой. Тут наоборот надо радоваться, что её признали годной на что-то большее, чем быть свадебным товаром. Хотя эта перспектива всё ещё достаточно вероятна. И станет неотвратимой, если она… — Я… Всемилостивый император повелел мне поехать в Акраад и добиться, чтобы тот вошёл в состав империи, — выпаливает Линь, обхватывая чашку обеими ладонями.       Это… великая честь. Быть достойной представлять волю всемилостивого перед варварами с окраин мира.       — Замуж отдал? — матушка поднимает на неё взгляд. Щурится, склонив голову на плечо.       — Не… нет. — По крайней мере, пока что нет. Хотя, насколько Линь успела узнать, король Акраада вдов. И ещё в достаточно молодом возрасте, чтобы зачать женщине дитя. Тем более, что, насколько Линь знает, у правителя Акраада из детей только дочь брачного возраста. А это не… не наследник. Ну, не может же в самом деле, женщина сидеть на троне! Пусть даже в империи, храни духи всемилостивого императора, женщина и может быть главой семьи. И даже занимать некоторые государственные должности. Но это… Линь мотает головой, так что чуть не теряет шпильки, скрепляющие высокую причёску, заставляя себя вернуться к разговору. Король Акраада вдов. Но Всемилостивый император почему-то не заикнулся даже полусловом о том, что Линь может стать женой этого человека. Быть может… она качает головой, признавая, что слишком мало знает про того, кто является её отцом. Матушка никогда особо не не распространялась на этот счёт, а то, что известно про всемилостивого императора, слишком… размыто, как Линь понимает, проведя полгода при дворе… И про другие страны Линь ничего толком не может сказать. Ох, да ещё полгода назад вся её жизнь сводилась к игре на музыкальных инструментах, сложению стихов и умению поддержать разговор так, чтобы гость не заскучал. И эти разговоры включали в себя политику! Согласно представлениям, проверенным веками, это всё, что должна знать женщина, чтобы ублажить слух и зрение мужчины. Если, конечно, она не собирается заниматься государственной службой, что в отдалённых частя империи до сих пор считается верхом позора. Как для женщины, так и для всей её семьи. Но далеко не все провинции империи до того, как стараниями благословенных братьев Линь они вошли в состав страны, были по своему уровню дальше примитивных кочевников. Так наставники на занятиях говорили… Так что Линь и знать не знала ни про какие политически интриги. А теперь… — Они… то есть, всемилостивый император хочет, чтобы я на месте решила, как и что нужно сделать.       — Император или его брат? — серьёзно уточняет матушка. — Потому что это больше похоже на речи мастера чар, чем на…       — Это… это важно? — Брат всемилостивого императора, если признаваться честно, внушает опасение. Даже при том, что его ученику Линь бы с удовольствием кинула в голову что-нибудь… Только он ведь увернётся. Как всегда. Тварь.       — Нет, — слишком быстро произносит матушка. Слишком быстро. Но Линь не хочет сейчас заострять на этом внимание. — Значит, ты уезжаешь в Акраад? Когда?       — Сегодня, — Линь опускает взгляд. И чувствует, что краснеет. Так, что даже в полутьме видно. Но матушка не говорит на этот счёт ничего. Вообще ничего. Только возвращается к вязанию. — Я… я должна была…       — Пустое. Столь юная девушка, как ты, не могла не потерять голову от чести, оказанной её нашим императором. Я понимаю. В твоём возрасте я… — она не договаривает, но Линь и сама понимает, что в том возрасте, в котором Линь сейчас, матушка была наложницей императора и готовилась родить. И, насколько Линь знает, ни разу с тех пор не общалась с собственными родителями. Даже после того, как надежда стать официальной женой императора не оправдалась из-за того, что ребёнок оказался девочкой, она безропотно уехала в это поселение, где проживают либо бывшие наложницы, либо те, кто может таковыми стать, либо кто-то вроде Ёль, которую в любой момент всемилостивый император или же его супруга могут посчитать подарком для какого-нибудь вельможи, и даже не подумала известить родню. Что и говорить — они с матушкой и правда очень похожи. — Благословляю. Пусть твоя дорога будет лёгкой. Сделай всё, чтобы всемилостивый наш император поднял тебя до положения не просто живой валюты, дочь.       — Сделаю всё, что от меня зависит, — кивает Линь, ставя пустую чашку на столик и поднимаясь, чтобы выйти из дома, который был родным все её пятнадцать с половиной лет.       Ехать страшно. Линь никогда е бывала за пределами империи. Ох, духи дороги рек! Линь полгода назад не бывала дальше, чем соседний с поселением лес, куда они с Ёльни тайком сбегали. Частенько их ловили и наказывали. Пороть — не пороли, конечно, опасаясь повредить красоту тела, но… А потом Линь провела полгода в стенах дворца всемилостивого императора. На женской половине, где не бывало никого, кроме сестёр, которые по большей части воротили от неё нос — Линь вспоминает причину, по которой так лучилось, и обещает себе запустить в голову Эрта чем-то очень тяжёлым, как только увидит снова. Только тот ведь опять увернётся… А ещё во дворце можно было встретить наставников и Эрта, который специально находил время, чтобы поизводить ей. Ну, иногда благословенных братьев.       Те, впрочем, особого внимания на ещё одну дочку своего отца не обращали. Не считая Тэсса. Но тот обычно слишком занят, чтобы находить время на какую-то Линь.

***

      Регээр. Империя Смерча. Янтарный город. Комплекс императорского дворца. Пятый день белого девятидневья Яблочной Луны (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Кошки.       Когда ему совсем надоедает слушать трёп его персонального мадэ — мысли о том, что сравнивать учителя с божеством может только человек либо глупый, либо намерено надеющийся спровоцировать окружающих на определённые реакции, давно уже не возникает… тем более, что в некотором смысл именно так оно и есть — с императором, который по совместительству является ещё и братом мадэ, Эрт спрыгивает с ветки дерева, мягко приземляясь в шёлковую даже на вид траву. Ноги, обутые в невысокие сапожки, легко соприкасаются с землёй, не оставляя ни единой вмятины, по которой можно было бы догадаться, что здесь, на персиковом дереве кто-то не так давно сидел. Коса взлетает в небо, а потом падает на спину. Эрт поправляет выбившиеся чёрные пряди, чтобы не лезли в глаза… может, имеет смысл стащить у выводка императорских дочек пару-тройку заколок?.. за ухо и ухмыляется. И самую малость жалеет, что его сейчас никто не видит. Ну, за исключением, быть может, мадэ, который знает всё и про всех.       Потому что по личному его мнению, прыжок вышел идеальным.       Скучно.       До безумия скучно этим летом в столице, где в последнее время даже заговорщиков нет… их вообще в последнее время почему-то нет даже и вне столицы… никто не планирует свергать императора - хотя таких идиотов на памяти Эрта и было то всего несколько человек, успешно завершивших свои жизни в пыточных залах — никто не распространяет ложные верования… даже бандитов и тех придётся постараться, чтобы найти хотя бы где-то на окраинах империи. Там, где только недавно произошло присоединение земель, и ещё не все приняли новую власть. Так что — да. В столице просто невероятно скучно сейчас. И жарко — погода в последние пару лет начала сходить с ума, превращая благословенный, если верить придворным поэтам и обычным лизоблюдам край в нечто, что хочется обходить стороной. Это если не брать то, во что в перспективе такая погода может вылиться… мадэ, да и старшие принцы уже говорят о грядущих неурожаях, которые не исправить силами имеющихся магов. Тем более, что магов в империи не так и много. Тех, кто мог бы это хоть попытаться изменить. Да, конечно, есть те, кто в одночасье способен вырастить целую рощу, но в масштабах империи это… Но Эрту сейчас в большей степени досаждает скука. Поглощающая всё окружающее его пространство скука, с которой Эрт понятия не имеет, что вообще можно сделать. И ведь даже мадэ в последнее время не даёт никаких интересных заданий. То ли не хочет, то ли… у, значит, он сам виноват. Так что пусть не удивляется, что Эрт находит развлечения самостоятельно. И не жалуется. Хотя справедливости ради стоит признать, что ничего серьёзнее, чем доведение до истерики очередной дочки императора, которых тот наплодил в количестве, превышающем разумные пределы, Эрт и не делает. Хотя мог бы.       Он медленно, ставя ступни в одну мысленно прочерченную линию и балансируя руками, идёт в сторону сливовых деревьев, на которых уже виднеются плоды — зелёные и невкусные пока что — где уже видит стайку этих девчонок. Походящих друг на друга так, что даже и не поверишь сразу, что у всех них разные матери. Впрочем, насколько Эрт помнит — хотя и сам не знает, зачем ему это помнить — большинство наложниц, сумевших понести от императора, тоже похожи друг на дружку как сёстры. Хотя это всё неважно. Тем более, что они, эти дочки императора, похожи не только внешне, но и внутренне. Одинаково пустые, думающие о придворных интригах, статусе, браках и прочей чуши. Эрт вздыхает и пытается отыскать среди этой стайки ту, которая запомнилась ему ещё с тех времён, когда он в поисках чего-то интересного шатался по окрестностям благословенной столицы, время от времени забредая в совсем уж странные места. Вроде поселения бывших наложниц императора, ухитрившихся родить очередную дочку, но отказавшиеся при этом выходить замуж за подобранного им дворянчика, который, разумеется, был бы счастлив такой жене, за которую император платил содержание следующие пятнадцать лет, пока дочка не подрастёт до брачного возраста. Разумеется, при условии, что дворянчик воспитает девочку так, чтобы она имела ценность в качестве брачного приложения к какому-нибудь договору. Что бы дворянчик потом сделал с такой женой, остаётся под вопросом, но, насколько Эрт вообще интересовался этим, случаев убийства жён пока что было не больше, чем с обычными женщинами, не побывавшими в постели императора.       Вот эта самая девчонка как раз и — единственная из всего выводка — отличается от остальных. Пусть даже и прилагает немыслимые усилия для того, чтобы быть похожей… безуспешно.       Спустя несколько мгновений, которые ему требуются, чтобы пробежаться взглядом по настороженно отслеживающими его действия принцессам, Эрт понимает, что странное дело, но девчонки, которая так забавно дулась — а то и пыталась его поколотить — каждый раз, когда Эрт над ней шутил, тут нет. А остальные слишком предсказуемы. И слишком плаксивы, чтобы было интересно их изводить больше, чем пару раз. Но где…       Эрт прищуривается, вспомнив, о чём только что говорил его мадэ с императором. Большую часть разговора Эрт, разумеется, пропустил мимо ушей — большая политика его не так, чтобы очень интересует… е считая некоторых особенно занятных вещей вроде того же Мирка — но… В разговоре прозвучало название одного портового города, который два года упрямится, не желая переходить под руку императора, в связке с именем Линь.       Задание!       Эрт моргает, останавливается на месте. Задание? А Крыска вообще в состоянии с таким справиться? Или ту есть ещё слои в плане. Хотя Эрт совершенно не желает вникать в такие тонкости, но интерес уже зажёг кровь, и теперь даже спокойно стоять не выходит. Задание. Город. Крыска.       Значит… он вертится на месте, наплевав на то, как это выглядит со стороны, не в силах устоять под напором предположений.       Крыска, прибывшая во дворец полгода назад, показала неплохие способности к аспекту жизни в целых двух стихиях, чего у прочих дочек императора не наблюдается — почему-то все способности целиком и полностью достались его сыновьям. Хотя в каком-то смысле это даже и выгоднее. По крайней мере е придётся опасаться, что в один прекрасный день какая-то из дочек, ранее выданная замуж, под влиянием мужа обратит способность против императора. Есть, конечно, вероятность, что магия проявится в отпрысках таких союзов, но… за этим есть, кому проследить. А вот то, что магия-таки проснулась у одной из дочерей, да ещё и у Крыски, привлекло внимание. Как и то, что характер девчонки в корне отличается от того, что ожидают видеть в девушках. И поэтому её взялся учить сам мадэ… Эрт снова мимолётно думает, что это слово теперь слишком… неоднозначно. Особенно, если учесть того же мадэ, которому то ли поклоняются, то ли что-то в том же духе, Свободные. Но это как раз сейчас не так ужи важно. В отличие от Крыски. От Линь. Которая до слёз и обмороков тренировалась, пытаясь доказать, что достойна внимания императора, одновременно стараясь не попасть в ловушки интриганок-сестёр — тут Эрт исключительно по доброте душевной сам устранил большую часть проблем в память о детстве, в котором была эта рыжуля, скрашивавшая скуку одним своим существованием — и забывшая даже про свою обожаемую мать.       Линь. Её матушка. Посёлок.       Эрт прокручивает в голове аспект, сочетая его с силой земной стихии. По венам пробегает заряд боли, который всё же слишком слаб, чтобы обращать на него внимание всерьёз. Перед глазами проносится муть, в которой невозможно вычленить хоть что-то, и, спустя два удара сердца, Эрт стоит возле ворот в посёлок, прикреплённых к столбам, за которыми нет и никогда не было даже намёка на забор. Он кидает взгляд на маячащий за стволами деревьев паланкин и кивает сам себе. Угадал.       Он опирается спиной на столб ворот и прикрывает глаза, восстанавливаясь после мгновенного перемещения через половину провинции. И воскрешает в сознании то, что вообще знает про это задание. Эрт особенно не интересовался делами, в которых замешано противостояние с Содружеством, раз и навсегда для себя определив, что тамошние маги и даже их хвалёные Мастера Иного против него — и тем более против мадэ! — ничего не стоят. Так что тратить на них своё врем..? Пфе!       Но теперь выходит, что…       Акраад. Слово перекатывается на языке вязким мёдом. Липнет к губам, заставляя повторять его шёпотом. Эрт морщится, осознав, что снова попался в любимую ловушку собственного разума, обожающего выбрать какое-то слово и переворачивать его на разные лады дол тех пор, пока не утратиться сам смыл слова, а слоги не станут казаться неестественными. Невозможными в этом мире. Это… каждый раз безумно раздражает, но Эрт понятия не имеет, как бороться с этой привычной собственного разума.       И стоит ли это вообще делать.       Шаги Линь он узнаёт с закрытыми глазами. Ну, конечно. Кому, кроме этой дурочки, пришло бы в голову надеть настолько неудобные туфли, в которых только по полу императорского дворца и разгуливать! Да и там риск свалиться и сломать все кости достаточно велик… собственно, так погибла одна из младших жён императора. Хотя Эрт не сомневается в том, что её помогла более удачливая конкурентка. Причём — не та, что считается сейчас старшей женой. Эта слишком умна, чтобы так откровенно подставляться. Даже если последствий — хотя бы официальных — не было.       Эрт приоткрывает левый глаз и молча смотрит на замершую в паре шагов от него девчонку. Сейчас она, конечно, завёрнута в дорогие тряпочки, и макияж на месте, и причёска полостью соответствует тому, как должна выглядеть дочка императора. Пусть даже и семнадцатая по счёту. Но от этого всего она не перестала быть девчонкой, которая от злости швырялась в него всем, что оказывалось под рукой всякий раз, когда он доводил её до ручки. И от этого проверять границы терпения Крыски было только приятнее. Эрт приветственно кивает, и улыбка растягивает губы едва ли не против воли, когда он видит загорающийся огонёк в пустых до этого момента глазах. Эрт не хочет знать, в какие мысли была погружена Крыска всё это время — в конце концов, догадаться не так уж и сложно — но записывает на свой счёт то, что сейчас она не сможет думать ни о чём, кроме него самого. Ведь именно так и должно быть, правда? Разве может Крыска, с которой они знакомы лет десять уже, наверное, думать хоть о оком-то, когда Эрт находится рядом?       — Линь… — тянет он, заставляя голос звучать с той самой интонацией, от которой прочие дочки императора падают в обморок, хоть раз столкнувшись с тем, что следует за ней. — Отвратно выглядишь, крыска!       — Удушу! — рявкает Линь, моментально разбив тот образ кроткой девушки, который безуспешно прививали ей сначала в посёлке, а потом и во дворце. Она, в отличие от свои кукол-сестёр, в обмороки не падает. И даже не думает бояться. Этим и… Эрт скалится и, отлепившись от столба, обходит Линь вокруг. Та замирает, настороженно следя за его действиями. Рука, прячущаяся в ткани нескольких слоёв рукава, сжимается вокруг шпильки. Эрт ни капли даже не сомневается в том, что шпилька пропитана ядом. — Как ты вообще тут оказался?! Тебя же советник отослал…       — Так я уже сделал то, что он мне приказал, — пожимает плечами Эрт, говоря чистую правду, между прочим. Там дела-то было на полчаса — не больше. Да и вообще с ним бы справился и вообще напрочь лишённый способности к магии посланник. Эр ни капли не сомневается в том, что мадэ отправил его в первое место, которое вспомнил. Просто, чтобы отделаться от ученика хоть на время. Эрт останавливается за левым плечом Линь, сцепив руки в замок за спиной, наклоняется вперёд. Нос забивается сладко-терпким запахом духов. Которые не подходят Крыске. Ей бы что-то более… дикое. Под стать характеру, который она безуспешно прячет под слоями платья. Линь поворачивает к нему голову и отшатывается, когда видит лицо Эрта слишком близко от своего. Она раскрывает веер и прячется за ним. Но Эрт прекрасно видит, как она покраснела. В следующее мгновение Эрт получает удар по лбу веером. Он потирает место удара, притворяясь обиженным. — Разве девчонкам можно драться?       — С таким, как ты — да! — отвечает Крыска, делая пару шагов в сторону, разрывая дистанцию. В точности так, как её обучал мадэ. Эрт сдерживается от того, чтобы одобрительно цокнуть — это ещё больше взбесит Крыску, а на его взгляд, она и так уже дошла почти до нужного настроя, чтобы добавлять ещё огня. Так что Эрт всего лишь пожимает плечами. — Ещё раз. Что ты тут делаешь?       — Пришёл пожелать спокойной дороги, — серьёзно произносит Эрт. Ловит удивлённый взгляд и ещё раз пожимает плечами. Он ведь не обязан объяснять свои поступки? — И удачи в том, что тебе поручено. Хотя я не сомневаюсь, что ты всё запорешь, Крыска. Ты ж по-другому не умеешь…       Он чудом успевает отскочить, когда Линь срывается с места, намереваясь то ли придушить его, то ли проткнуть свой шпилькой — Эрт не готов сводить на нет действие яда, так что подставляться под удар совершенно точно не стоит - то ли сделать ещё что-то страшное. Эрт перехватывает её руки и, коснувшись земли в аспекте, проваливается сквозь мир, перенося Линь к паланкину. И скидывает на руки выскочившего оттуда её личного секретаря, который вызывает жалость одним своим неуверенным видом. И желание прибить, чтобы не мучился. И не мучил окружающих.       Увы, Крыска его не поймёт, если он что-то такое сделает. ИИ обидится. Уже серьёзно.       Эрт ещё раз проваливается сквозь мир, не желая видеть, как Линь сообразит, что он сделал, и попробует ответить.

***

      Регээр. Империя Смерча. Площадка переноса. Пятый день белого девятидневья Яблочной Луны (соответствует Последней Луне в доливневом исчислении). Время Лисы.       Успокоиться Линь не может всё то время, пока они с Льеном добираются до точки переноса. Она бурчит себе под нос, придумывая хлёсткие ответы, которые поставили бы Эрта на место, ёрзает на месте, не имея возможности выплеснуть желание двинуть тому по наглой роже. Она несколько раз порывается посмотреть, что именно сложила в личную сумочку — из тех, что вошли в моду в Империи в последние два месяца, кстати — но отдёргивает руку, даже не коснувшись её.       Этот… Эрт! С его вечной наглой усмешечкой! С уверенностью, что никто в империи ему слова попрёк не скажет. Ага! Как же! Его только положение ученика брата всемилостивого императора спасает от… Ох, так бы и расцарапала эту рожу…       Линь вздыхает, жалея, что Эрт в который уже раз сделал из неё дуру и смылся до того, как она успела нормально ответить. Она чуть отодвигает ткань, закрывающую окно, и смотрит на поросшие хвойными деревьями склоны, стараясь вспомнить, что знает про точку переноса, только чтобы не думать про Эрта и не прокручивать в голове в сотый уже раз то, как можно было повернуть разговор.       Точка переноса… говорят, они остались ещё со времён, когда была прежняя империя, которую уничтожил Чёрный Ливень. Правда, тогда их было гораздо больше, и работали они, если верить тому, что рассказывали наставники, гораздо точнее, нежели теперь. И точно без сбоев. И в прежние времена, кажется, не пришлось бы подгадывать момент, чтобы без проблем перенестись в другую часть мира, как теперь. И… из-за разговора с Эртом Линь почти упустила момент! Мысли снова, как Линь не старалась себя отвлечь, возвращаются к этому паршивцу.       Крыска! Опять вспомнил это идиотское прозвище с тех времён, когда она, чумазая и босая сбежала от матушки и влетела странному пацану — кажется, ещё и не ставшему в тот момент учеником брата всемилостивого императора — в живот. Тогда у неё после прокатившейся по стране лихорадки почти выпали волосы, и те, что остались, походили на крысиный хвостик — Линь вспоминает, как матушка боялась, что волосы никогда не станут такими, как прежде. Потому что это бы напрочь перечеркнуло перспективу устроить Линь в жизни. Кто бы посмотрел на некрасивую девушку как на предполагаемую жену? Тем более, что в то время никто не думал о ней как о возможной принцессе. Да, дочка всемилостивого императора. Но — одна из нескольких десятков. И что с того? Сама Линь тогда этим не беспокоилась, хотя, конечно, жалкий куцый хвостик волос не приносил удовольствия своим существованием. Но это было совершенно не поводом придумывать такую мерзкую кличку!       — Ваше высочество, — неуверенно начинает Льен. Линь переводин на него взгляд и изгибает бровь. Льен тушуется, немного краснеет, но пересиливает себя. — Стоило ли так разговаривать с…       — С кем? С Эртом? — Линь пренебрежительно фыркает, скрещивая руки на груди. Ткань рукавов мнётся, так что Линь поспешно опускает руки. И немного жалеет, что её нынешний статус не предусматривает ношения чего-то более практичного. Вроде того, что Линь увидела на Ёльни, например, пусть даже в первые мгновения встречи с ней и посчитала это недопустимым — сказались уроки при дворе. — Большего он не достоин. Поверь.       — Но… он же… — Льен прикусывает губу и идёт пятами. Линь думает, что вот только ей мог достаться настолько уверенный в себе в повседневной жизни телохранитель. Впрочем, она сама его выбрала. Так что нечего и сетовать теперь.       — Забудь, — советует Линь, отвлекаясь от размышлений, которые, как ей кажется, неуместны. — Эрт не настолько страшен, как ты думаешь. И кроме того, он терпеть не может слабаков. Так что если бы я вела себя с ним так же, как мои сёстры, он бы давно перестал меня замечать. — А это больно. Пусть даже, вероятно, и было бы лучше, чем терпеть его шуточки. Потому что потерять парня, который всё детство заменял ей старшего брата, Линь очень не хочется. Да и после стольких лет, в течение которых она гонялась за Эртом с тем, что попалось под руку в тот момент, когда он в очередной раз решил её выбесить, менять стиль поведения только потому, что, видите ли, юной девушке не пристало так себя вести, она не собирается. Да и ни к чему это. Особенно, если учесть, что оба они от этих стычек получают удовольствие. Пусть даже Линь и неловко в этом признаваться. Самой себе — остальные от неё и вовсе такого не дождутся.       Хотя надо признать, что тот факт, что страшный, могущественный личный ученик брата всемилостивого императора Смерча, про которого новообретённые сёстры рассказывали, обмирая от ужаса, оказался придурком, обожающим доводить окружающих до ручки, оказался неожиданным. Причём — знакомым с детства придурком, что только добавляет… специй, как выразилась бы матушка, если бы Линь ей про это рассказала. Настолько неожиданным, что Линь, собиравшаяся в день представления её двору вести себя в соответствии со всеми правилами заученного ещё в поселении по требованию матушки этикета, чтобы получить хоть какую-то возможность закрепиться при дворе, забыла обо всём, что там обещала самой себе, и погналась, путаясь в подоле придворного платья и едва не падая с платформ неудобных туфель, за Эртом через весь огромный тронный зал, выкрикивая оскорбления и обещая убить этого придурка, как только до него дотянется. Тот хохотал, как сумасшедший, уворачиваясь от запускаемых Линь ваз, яблок и всего, что подворачивалось под руку. Сёстры массово падали в обморок, придворные краснели, бледнели, уворачивались от пролетавших мимо — а то и нет — предметов и громко возмущались действиями невоспитанной девчонки, а всемилостивый император взирал на это с философским выражением лица. Примерно с таким же, как и его брат и старшая супруга. Которая почему-то была в совершенном восторге от Линь, как она узнала много позже.       Возможно, что именно она и убедила отца признать её даже при том, что Линь опозорилась перед всем двором, после чего на самом-то деле ни о какой… нельзя было бы и мечтать. Но, кажется, супруга всемилостивого посчитала иначе. За что Линь ей более чем благодарна.       Только вот сёстры, пытавшиеся до этого момента наладить с ней отношения и прояснить, какое место она займёт в их иерархии, после такой выходки стали относиться к ней неровно. Очень неровно. От опасения до откровенного неприятия. Жаль. Но с другой стороны - ни одна из сестёр не удостоилась чести обучаться у самого силль Сьолли. Пусть даже это обучение и было похоже на пытку — иногда Линь задумывается, что же мог пережить Эрт, если даже такой бездарности, как она… И ни одной из более воспитанных сестёр, разумеется, не доверили такое задание. Так что…       Паланкин останавливается. Линь высовывается из окна и видит ту самую точку переноса, возле которой суетится пожилой маг. Успели! Если бы нет, то никакого мага в окрестностях точно бы не было. Повезло… Линь прикрывает глаза, представляя себе, как о голову Эрта разбивается большая напольная ваза, что стоит в зале для танцев в женской половине дворца, потом медленно улыбается, кивает Льену и выбирается из паланкина до того, как Льен предлагает помощь. Хотя, наверное, стоило бы принять её всё же она ведь женщина? Да и так же принято, кажется. Ладно. Этого сейчас никто не видит, а в Акрааде она будет образцом воспитанности. Линь встаёт чуть в стороне от паланкина и выслушивает инструкции от мага. И понимает, что ей сильно повезёт, если вторая точка будет расположена в достаточной близости от города, где можно нанять слуг — вызвать их из акраадского особняка, если говорить точнее. Потому что в противном случае им с Льеном придётся передвигаться пешком или ждать, пока слуги доберутся до места, а это может занять достаточно много времени — паланкин, в котором они сюда прибыли, конечно, перетащить возможно, но носильщиков маг не потянет. Слишком много людей. В смысле — живых. Линь припоминает, что силль Сьолли говорил по этому поводу. Люди… равно как и любые другие массивные живы существа, окутаны магией в отличие от предметов. Если, конечно, те не являются амулетами. И магу, работающему с площадкой переноса надо связывать эту магию с магией площадки, а если людей или живых существ много, то связывать приходится долго, и… проще перетащить целый дом с одной части материка на другой, чем группу из десять человек на расстояние в пару дневных переходов. Пеших.       Она вздыхает, и некоторое время смотрит на площадку, расписанную руноставами, на Льена, на мага… Потом всё же приказывает поставить паланкин в центр площадки вместе с вещами. И, жестом приказав Льену пройти в указанную магом точку, занимает собственное место.       Ну, не может быть так, чтобы по другую сторону не нашлось людей, желающих заработать! тем более, что вторая точка переноса, насколько Линь помнит географию, должна быть расположена всё же где-то почти в черте города. И дождаться появления слуг буде не так уж и сложно. Да и не настолько Линь изнеженная , чтобы не прогуляться до города самой. А за паланкином с вещами можно и слуг отослать. И её опасения, из-за которых сейчас неспокойно, всё же остаются только собственными страхами, не имеющими под собой основания. Наверное.       Ощущения, что накрывают Линь в тот момент, когда реальность вокруг меняется, и близко не похожи на удушающую муть, которую она почувствовала, когда Эрт перенёс её к самому паланкину. Это намного легче. И даже отчасти приятно. При том, что расстояние гораздо больше. Интересно, как это работает? Линь обещает себе по возвращении в империю расспросить силль Сьолли об этом.       Она открывает глаза и видит аккуратную площадку, огороженную сложенной из крупного камня стеной в половину человеческого роста. Дальше она видит белые, ослепительные в свете солнца крыши домов и искрящееся бликами море. Потом осознаёт, что тут жарко. Жарче, чем в империи сейчас. Она вертит головой, пытаясь сообразить, что делать теперь, когда они с Льеном оказались в Акрааде. Настолько далеко от родного дома. Наверное… она видит нескольких простолюдинов, суда по внешнему виду, и уже собирается подойти к ним, чтобы предложить подработать, чтобы не дожидаться слуг из особняка, принадлежащего империи, когда Льен прикасается к её плечу. Линь поднимает на него взгляд.       — Ваше высочество, — тихим голосом произносит он. — В этих краях женщина не может вступать в разговор с незнакомым мужчиной. Это неприлично. И это… — он мнётся, и Линь понимает, о чём Льен не решается ей сказать. Она кивает, предлагая продолжать. — Будет лучше, если переговоры я возьму на себя. И… здесь не принято женщине ходить настолько открытой.       Открытой? Линь окидывает своё платье, скрывающее её до самых ног. Даже кончиков пальцев рук е видно! Но… Льен взглядом указывает на голову. Линь вспоминает то, что помнит про Акраад, хотя признаёт, что не очень-то интересовалась географией и обычаями других стран, справедливо считая их дикарями, не стоящими внимания, до момента, когда всемилостивый император отдал приказ. Но кое-что вытащить из головы удаётся. Волосы. Здесь не принято женщине показываться с непокрытой головой. А в некоторых случаях и без вуали, прикрывающей лицо. Линь кивает, торопливо отыскивая в паланкине что-то, что можно использовать как накидку на голову.       — Хорошо. В конце концов, ты мой помощник. Так что доверяю это тебе, — соглашается она, видя, как на словах про помощника Льен едва ли не расцветает. И думает, что Льеном на удивление легко управлять. Так, что даже неловко это делать на самом деле. Впрочем, в этом и нет необходимости. Достаточно же просто вести себя с ним относительно по-дружески, не так ли? В конце концов, он из семьи, которая из поколения в поколение — ещё до Ливня, отдавала себя на служению роду всемилостивого императора Смерча. И Льен точно не воспримет подобный тон, как попытку недопустимого сближения. Значит, Линь не рискует, общаясь с ним таким образом, не правда ли?       Не рискует его жизнью, в смысле.       Льен пересекает расстояние до группки местных, а Линь, наблюдая за тем, как он договаривается с мужчинами, вспоминает, есть ли в доме, который ещё неделю назад приказал подготовить всемилостивый император для неё в Акрааде — старый особняк, который империя, насколько Линь помнит рассказ Тэсса, решившего подбодрить её, приобрела ещё лет десять тому назад, и в котором всегда останавливаются послы империи, когда приезжают в Акраад… пусть это и случается очень часто, учитывая, что Акраад наотрез отказывается принять протекцию империи — достаточно слуг и охраны. То, что они там есть, несомненно. Но сколько там людей? Потому что с её статусом дочери императора нельзя, чтобы кто-то заметил недостаток прислуги. Это может вызвать неправильное понимание и того, кто она и какими полномочиями наделена. Ох, как жаль, что она вчера вместо того, чтобы изучить место и окружение, в котором ей предстоит теперь прожить какое-то время, занималась полнейшей ерундой вроде выбора одежды. И разговором с Тэссом, который, конечно, был полезен, но сейчас Линь понимает, что большую часть того, что по-настоящему важного, она не узнала. И теперь придётся полагаться на те знания, что дала ей матушка. А та была всегда больше занята тем, чтобы научить Линь правильно вести себя с потенциальным мужем, а не искусству придворной интриги. А это сейчас гораздо больше полезно. И остаётся радоваться полугоду, проведённому при дворе, где Линь хоть что-то усвоила… Она вспоминает, как ко всему прочему перед поездкой сюда ещё и полночи маялась от бессонницы. Что вообще-то сейчас вообще очень-то к месту, но вот не думать о том, что она могла бы спокойно выспаться а не накручивать себя… Линь хмыкает, признавая, что в таком случае сейчас бы изводила себя тем, что посмела спать в то время, как…