Выползень

      Июль заканчивается, и Рома, наконец, получает свою зарплату — совсем немного, если пересчитать мятые купюры, но он не жалуется. Прячет во внутренний карман деньги и идёт на автостанцию.        На улице ёбанное пекло: плавящийся воздух, жухлые кроны деревьев и всё такое. Рома оттягивает липнувшую к коже ветровку и морщится, когда чувствует — буквально! — под подошвой раскалённый асфальт.        — Это ненормально, — Рома ворчит, стирая пот со лба, и старается не задеть ушиб на виске — свежий, всё ещё сочащийся сукровицей. Здание автостанции маячит в конце улицы — бетонная одноэтажная постройка, грязная и обшарпанная, как, впрочем, и все дома в ПГТ. На фасаде всё ещё держится мозаика, выложенная ещё в советские года. Неразборчивый рисунок колосьев или цветов — мелкая плитка выцвела и местами отвалилась. Парковка перед входом пустая — ни машин, ни автобусов, только асфальт, покрытый толстыми трещинами, и выгоревшая на солнце трава. Рома, не задерживаясь, ныряет под козырёк и дёргает тяжёлую, металлическую дверь на себя.              Над головой звенит колокольчик.        К раздражению, здесь едва ли прохладно. И тихо — Рома слышит шипящее радио, проигрывающее музыку с Ретро FM.        Помещение крошечное: несколько лавок вдоль стены, полудохлый фикус в углу и единственное кассовое окно прямо рядом с туалетом — едкая химозная вонь тянется из-за приоткрытой двери, и Рома гримасничает. Прекрасно. Как будто, блядь, без ноток белизны воздух здесь не достаточно густой и душный.        — Здрасьте, — Рома небрежно кивает женщине в кассовом окне и облокачивается на стойку. Женщина медленно поднимает голову от кроссвордов и поочерёдно моргает — сначала одним глазом, затем другим. Она выглядит немного сумасшедше: растрёпанная причёска, желтоватые, впалые щёки и пустой, ничего не выражающий взгляд — последний заставляет Рому съёжиться, но только чуть-чуть. — Автобус до посёлка ещё не приходил? — откашлявшись, уточняет Рома. Женщина молчит, всё ещё пялясь на него, затем переводит взгляд на дальнюю стену и тычет в неё пальцем — Рома знает, что там висит список рейсов. — Спасибо, не то, чтобы я не знаком с расписанием, — он бормочет себе под нос. — Но когда в последний раз автобус приходил вовремя? Никогда, уверен Рома — он ходит на автостанцию уже второй месяц, и ещё ни разу водитель не следовал сраному расписанию! Но похоже, женщину за кассой это мало волнует — она отводит глаза и утыкается обратно в кроссворды. Её пальцы крутят карандаш над пустыми клетками, и Рома приподнимает бровь. Ну, чёрт, кто не знает африканское животное с длинной шеей, пять букв, последняя «ф»?        На лице женщины проступает пот, но, кроме желтоватых щёк, её кожа выглядит бледной, почти гротескно белой — может, она болеет анемией или чем-то там ещё?        Рома уверен, что сам он сейчас обгорело-красный. И грязный — весь в земле и строительной пыли.        Ногти женщины, если прищурится, тоже в грязи, как будто она, как и Рома, совсем недавно возилась с землёй.        Фикусы, думает Рома, наверняка пересаживала фикусы или что-то ещё — тому несчастному цветку в углу это уж точно не помешает.        — Жираф, — оттолкнувшись от стойки, подсказывает Рома. — И выпейте что ли воды. Вы, похоже, уже перегрелись. Часы на стене показывают без десяти четыре. По расписанию автобус должен прибыть ровно в пять, но чёрт его знает. Стянув ветровку, Рома бросает её на скамейку и плюхается рядом. Кожа страшно зудит и воняет — Рома чувствует себя грязной свиньёй или, что хуже, Бабуриным. Бедняга, со смешком думает Рома, наверняка сейчас прямо-таки умирает от жары — в посёлке всегда было жарче, чем в ПГТ. Музыка на радио прерывается, сквозь щелчки и помехи слышен голос диктора, объявляющий срочный эфир: — [Сегодня в 15:41 дня на Солнце произошёл мощный выброс энергии, ] — диктор шелестит бумагой. — [Данная вспышка оказалась сильнее, чем прогнозировали учёные — температура на улице начинает достигать критических отметок.] Жирная капля сбегает со лба — поморщившись, Рома стряхивает её с лица и вздыхает. По Рен-ТВ часто болтают про озоновые дыры и глобальное потепление. Про вспышки на солнце тоже что-то было, но уже в другой программе — может, это оно?        — [Объявлен режим чрезвычайной ситуации — всех граждан просят избегать выхода на улицу в дневное время.]        Режим ЧС? Рома хмурится. Неприятное, гнетущее чувство скручивается комком в животе, но он пытается отмахнуться от этого. — Да, на улице пиздец как жарко, — он заговаривает с женщиной, хоть та и не поднимает головы. — Но они же — власти, я имею в виду — не всерьёз предлагают отсиживаться дома? Рома опускает глаза на свои грязные пальцы, замечая мелкую дрожь. Ох, вот это проблема. Он встряхивает руки, пытаясь сбить дрожь. — У всех есть работа, дела и всё такое. Это бред — ждать, что все будут протирать штаны в ожидании отмашки откуда-то сверху! Дрожь не унимается — внимание Ромы начинает сужаться, концентрируясь на каких-то неважных мелочах: на пыльном плинтусе, плитке, паутине в углу. На бурых каплях, прерывистой дорожкой идущих вдоль стены. — Сколько будет длиться аномальная жара? Дня три? Неделю? Блядь, лишь бы не месяц… У него не так уж много денег — теперь те несколько скрученных купюр в кармане кажутся такими жалкими и недостаточными. У Ромы есть короткий список покупок перед учебным годом, и не хотелось бы, чтобы тот стал ещё меньше. В эфире снова играет музыка. Женщина, нетронутая новостями, продолжает сидеть над кроссвордами — Рома завидует её нервам. Или расплавившимся мозгам — похоже, она уже ни черта не соображает. Рома делает два прерывистых вздоха, прежде чем отодрать липкую спину от стены и встать на ноги. Ему нужно взглянуть в окно — там не может быть настолько жарко, чтобы объявлять сраное ЧС.        Он разворачивается, дёргает жалюзи и тут же жалеет об этом — пиздец — глаза режет раскалённый, белый свет.        На улице слишком бело — Рома едва различает очертания домов на пустой улице. Нет ни людей, ни тени, а только солнце — Рома впервые видит настолько ослепляющие лучи.        Тревога забирается под кожу, и он ненавидит это ощущение.        Рома отшатывается, чувствуя, как в уголках собираются слёзы — он смаргивает и закрывает жалюзи назад.        Зал кажется слишком тёмным, когда Рома пытается вернуться к скамейке. Его колено врезается в сидушку. Блядь. Рома шипит. — Значит, автобус не приедет раньше заката, — Рома бормочет себе под нос, пытаясь справиться с нарастающей тревогой. — Если вообще приедет.        Он не хочет накручивать себя, но он именно это и делает — думает о деньгах, о дороге домой, о папаше. Проблемы скапливаются, становясь вне его контроля, и это слишком много.        Рома закрывает глаза, чувствуя, что что-то не так.        Его сердцебиение учащается — тревожный, частый стук где-то в горле — и ладони покрываются холодным, липким потом. Рома не понимает почему — комната же невыносимо душная. Воздуха становится ещё меньше.        Рома пытается глубоко дышать, но чувствует давление в грудной клетке — он хватается за футболку, панически осознавая, что вот-вот умрёт. Его сердце слишком быстро качает кровь — гул в ушах становится громче музыки.        Ноги подкашиваются, и Рома судорожно цепляется за скамейку, чтобы не рухнуть на пол — пальцы скользят по залаченному дереву. Он морщится, заваливаясь на бок, и прислоняется виском к стене.        Сейчас он точно умрёт.        Рома ждёт.        Ждёт долго, но смерть не приходит.        Его сердцебиение выравнивается, давление в груди медленно ослабевает. Рома шумно вдыхает, чувствуя спёртый, химический воздух, и ему наконец становится легче.        Он открывает глаза.        Кажется, прошли часы, но минутная стрелка едва переваливает за двойку — Рома пытается посчитать время и понимает, что потерялся всего на десять или пятнадцать минут. Он медленно садится, смаргивая прилипший к ресницам пот, и глупо таращится вперёд.        Зал всё такой же душный, грязный, и музыка тихо звучит, но Рома чувствует чужой взгляд — женщина за кассой смотрит, и он упорно избегает смотреть на неё в ответ.        Рома громко сглатывает, пытаясь примириться с собственным стыдом. Она видела всё и теперь наверняка считает его больным — Рома это ненавидит.        Злые мысли, как тараканы, забивают голову, что поначалу он не слышит глухой удар по стеклу.        Затем раздаётся второй, более громкий, и Рома вздрагивает, поворачиваясь к зашторенному окну — кто-то навалился на него со стороны улицы и медленно идёт, опираясь на стекло.        Шаг за шагом — Рома слышит, как ладони судорожно шлёпают по окну.        Он оборачивается. Женщина за кассой продолжает молчать, тем не менее её взгляд обращён к окну — по-прежнему пустой и безразличный. Она не делает попыток, чтобы встать, и Рома, проглотив раздражение, спешит к двери — если взрослая женщина не хочет помочь, он сделает это сам.              Колокольчик звенит над головой, когда Рома, зажмурившись, толкает дверь на улицу.        Свет резкий — он ослепляет даже сквозь веки — и обжигающая жара. Рома прикрывает рукой лицо и зовёт человека.        — Иди сюда! Здесь вход! Он слышит чертыхание — молодой женский голос — поспешные шаги. Чужие руки цепляются за его футболку, и Рома, схватившись за, кажется, тонкое предплечье, тащит человека за собой.       Они заваливаются в зал, оба ослеплённые. К счастью, глаза Ромы быстро привыкают к темени, и он, сощурившись, рассматривает знакомое лицо перед собой. Катя Смирнова неуклюже опирается на него.        Красная, воспалённая кожа, водянистые глаза — её взгляд судорожно блуждает по комнате, но не останавливается ни на чём. Рома неловко одёргивает руку, оставляя Смирнову стоять одну. — Ну, чёрт, не думал, что из всех людей застряну именно с тобой, — не подумав, выпаливает Рома и тут же краснеет. Катя замирает, выдыхая глупое «о». Зелёные глаза смотрят на Рому, но не фокусируются на лице. — Пятифанов? — она звучит неверяще. Он кивает, а затем, опомнившись, говорит «ага». Катя морщится, словно её заставили откусить лимон, и Рома её понимает. Дело вот в чём — они со Смирновой не особо-то ладят. — Я… Я, эм, ничего не вижу, — глупо констатирует Катя. — Я… О, Боже, у меня всё горит… Она пытается судорожно нащупать собственное лицо, но шипит, когда пальцы касаются воспалённой кожи. Её подбородок начинает дрожать, и Рома неловко хватает её за руку. Только не слёзы. — Не реви! Всё в порядке, — он надеется, что всё в порядке. — Просто дай глазам привыкнуть, и всё будет хорошо. Может, здесь найдётся аптечка — Рома бормочет себе под нос, оглядываясь на женщину за кассой. Та всё ещё безучастно наблюдает со своего места, но в её взгляде мелькает что-то странное. Что-то, что заставляет волосы на затылке встать дыбом. Рома сглатывает и отмахивается от идеи обратиться за помощью к ней. В конце концов, не всем людям быть добрыми самаритянами — если женщина не проявила инициативу, то Рома позаботится о Кате сам. Снова. — Мы зайдём в туалет, вы не против? — спрашивает у женщины Рома, но уже тянет Катю за собой. — Смирнова, пойдём. — С кем ты говорил? — Катя крепко жмурится, полагаясь на него. — Женщина за кассой. Она, э-э-э, не особенно разговорчива — я проторчал здесь где-то час, и она всё это время молчала, — он толкает дверь. — Не думаю, что она будет против, если мы воспользуемся туалетом — ты выглядишь хуже варённого рака, тебе срочно нужна вода. — Ну, блин, спасибо за комплимент.

***

      В туалете вонь белизны ещё резче, чем в зале.        Подростки протискиваются в тесное помещение, едва рассчитанное на двоих человек. Их ноги шлёпают по прозрачным лужам на затёртой плитке — Рома надеется, что это разлитая вода, а не что-то более мерзкое.        Он подталкивает Катю к раковине, а сам тянется к крошечному, закрашенному зелёной краской окну под потолком — им срочно нужен воздух. Запах химозы настолько едкий, что становится физически тяжело дышать. — Пиздец, я сейчас сдохну, — хрипит Рома. Слюна на языке приобретает терпкий, химический вкус. — Ты это мне говоришь?! — Катя возмущается за спиной, и он морщится от её резкого голоса. Ну, чёрт, началось. — Я чуть заживо не сгорела на солнце, а теперь ты меня затащил в какую-то вонючую химозную дыру и говоришь… — Всё! Всё! Я уже открываю окно! — перебивает Рома, с силой дёргая заржавевшую ручку. Створка со скрипом поддаётся, и Рома щурится, когда в комнату пробивается полоска света — лучи неприятно обжигают, когда попадают на кожу, и Рома отдёргивает руку. По крайней мере теперь здесь достаточно светло, чтобы разглядеть обстановку: выложенные кафельной плиткой стены, низкий потолок, малюсенькая раковина со сколом на боку и и пожелтевший туалет без сидушки — Рома громко отхаркивается и сплёвывает горькую слюну в него.        — Ты что, только что харкнул?! Рома поднимает бровь. — А ты как думаешь? — Отвратительно! — возмущается Катя. — Знаешь, тебе бы стоило подумать над собственными манерами… — А тебе — заняться собой. Подвинься, я включу кран, — командует Рома. Он аккуратно толкает её в сторону, чувствуя слабый запах духов — чудо, что ягодный вкус пробивается сквозь белизну — и поворачивает ручку крана. Старые водопроводные трубы с кряхтением гудят. — Умывайся давай. Молча. Катя неразборчиво ворчит себе под нос, и Рома, усмехается. Он делает несколько шагов назад, когда вдруг натыкается на что-то громоздкое и шуршащее.        Три мусорных мешка, набитые чем-то бесформенным и тяжёлым, задвинуты в угол рядом с его ногой. От них исходит неприятный, протухший запах, перебивающий и ягодные духи, и сквозь белизну.        Рома гримасничает, не уверенный в содержимом мешков, и отпинывает их подальше от себя — что бы там ни было, оно булькает и перекатывается на бок, словно потроха. Мерзость. Взгляд возвращается к Смирновой. Вода непостоянная — сначала ржавая, потом чуть более чистая. Катя, не видя, плескает ею в лицо, протирая шею, ключицы и голые руки. Она облажалась с выбором одежды — чёрная майка на широких бретельках с короткими джинсовыми шортами — и теперь большую часть её кожи занимает болезненный ожог. — Выглядит хреново, — комментирует Рома.        — Да что ты говоришь!        Катя наотмашь плескает в него водой. Она всё ещё держит глаза закрытыми, когда перекидывает за спину тяжёлую, русую косу.        Не то чтобы Рома печётся о Смирновой — из всех людей она последний человек, о котором он хочет волноваться.        Но всё же. Но всё же.        Его руки опускаются на бёдра — он барабанит пальцами, раздумывая, а затем сдёргивает ветровку с себя.        — Давай я помогу, — он поддакивает Катю чуть в сторону и мочит краешек ткани в воде. — Я протру спину и плечи.        — Спасибо, не надо. Я справлюсь сама, — тут же возникает Катя, но Рома смотрит на неё со скепсисом.        — Ну, если ты хочешь лишний раз двигать руками… Он многозначительно косится на болезненную кожу — Катя не видит его взгляд и упорно пытается промыть ожоги сама. Она сопит добрую минуту — наспех трёт ожоги, вымывает дорожную пыль и солёный пот — прежде чем задевает особенно болезненный участок и сдаётся. — Ладно, — сквозь зубы шипит Катя. — Ладно. Хорошо. Помоги мне. Пожалуйста. Рома удерживается от того, чтобы бросить «я же говорил» и неуклюже обходит её со спины.        Её вид заставляет его сильно нахмуриться.        Катина кожа — просто пиздец, уже не похожий на солнечный ожог. Чуть выше лопаток, рядом с шеей, наливаются чёртовы волдыри. На плечах, замечает Рома, тоже проступают пятна — полчаса-час, и кожа начнёт сочиться.        Не хочется признавать, но Рома начинает беспокоиться — Кате нужен пентанол или что-то в этом роде, но добраться до аптеки было бы… Затруднительно.        Аккуратно, стараясь не причинить ещё больше боли, он промакивает её плечи тканью. Катя шумно сопит, но терпит молча — Рома не может не чувствовать жалости к ней.        — Попробуешь открыть глаза? — он смотрит из-за спины на её отражение в зеркале. — Здесь достаточно темно, чтобы смотреть Катя неуверенно пожимает плечами, но, настроившись, медленно приподнимает веки. В слабоосвещённом туалете её зрачки быстро расширяются — Катя зажмуривается, всхлипывая.        Ну, чёрт. — Всё нормально? — обеспокоенно спрашивает Рома. — Пойдёт. Просто немного жжёт, — она часто моргает и, прищуриваясь, всматривается в зеркало. — Я вижу. Размыто, но… о, Боже!        Катя округляет глаза, и внутри Ромы всё обрывается.        — Что? Что не так?! — он тараторит. — У тебя в глазах потемнело или…        Рома замолкает, когда замечает в отражении гадкую улыбку — Катя определённо веселиться, смотря на него в ответ.        — Боже, Пятифанов, ты прямо как маленькая беспокойная квочка! Смотри, я ведь могу решить, что ты печёшься обо мне.        Его щёки тут же вспыхивают — вот поэтому он, блядь, и не хотел беспокоиться за Смирнову. Стоит только раз посочувствовать змее, и она…        — Да иди ты, — плюёт Рома и отшатывается. — И я не печусь ни о ком вообще. — «Пекусь», — поправляет Катя. — Неважно. — Да ладно, Пятифан, не так уж плохо иногда сочувствовать людям, — Рома чувствует её взгляд, но предпочитает его избегать. — Людям — может быть, к гадюкам — очень сомневаюсь. — Ой-ой-ой, какие мы обидчивые. Он завязывает ветровку обратно на бёдра и отходит к другой стене, подпирая её плечом. Вода всё ещё льётся — Катя тратит её впустую, вместо дела хихикая над Ромой самым девчачьим образом. — Сумасшедшая погодка, — она выключает кран и кивает на окно. — Ага, — соглашается Рома. — По радио где-то час-полтора назад говорили о вспышке на солнце. Огромный выброс энергии, и всё — аномальная жара, лучи смерти и Сара Коннор в огне. — О, — выдыхает Катя. — Просто фантастика, как раз-таки новости о блядских вспышках я упустила. — Ой-ой-ой, кто-то матерится, — Рома наигранно округляет глаза. — Я чуть не умерла, так что, блядь, да. Катя задирает нос, и Рома прикусывает щеку, пряча улыбку. Ему не следует стоять тут и смеяться со Смирновой, как какой-то дружок. Смирнова не друг, напоминает себе Рома. Она вообще далека от понятия дружбы — слишком любит сплетничать за спинами других, даже друзей. Последнее, чего хочет Рома, это стать объектом очередных сплетен. Он и так сыт по горло всеми этими разговорами про безнадзорщину и пропитого папашу. Тьфу. — Так ты чё, переехала сюда? — Рома запихивает отвращение поглубже в себя и пытается отвлечься. Катя вытирает руки о платье и качает головой — на ткани остаются влажные пятна. — Не-а, гостила у тёти — я каждое лето приезжаю к ней на несколько недель. — Разве тётя не должна была проводить тебя до автостанции? Катя фыркает. — Нет, Римме утром нужно было работать, а я уже достаточно взрослая, чтобы ходить сама. Хотя, — она драматично вздыхает. — Мама точно будет доставать меня вопросами, когда всё закончится. Как я, с кем я — ну, ты знаешь, родители и их вездесущий контроль. Рома не знает — его папаша не такой. Но неловко кивает. Его взгляд падает на пол — на плитке рядом с мешками виднеются бурые, почти чёрные разводы. Он хмурится. — Мама у меня тревожная, что аж жуть, — продолжает Катя. — Насмотрится криминальных репортажей, а потом изводит меня — «Не ходи туда, не общайся с теми». — Имеет смысл, — рассеянно говорит Рома, всё ещё пялясь на мешки. — Вспомни того же маньяка, который орудовал, когда мы учились в шестом классе. Как странно, что мешки с мусором просто бросили на полу — Рома отталкивается от стены и нависает над пакетами. Неприятный, органический запах снова ударяет в нос. Не то чтобы он горит желанием копаться в чьём-то мусоре, но в затылке нарастает какое-то предчувствие — Роме кажется, что он должен заглянуть в мешок. — И без маньяка плохих людей вокруг хоть отбавляй — пообщайся с нашим му… Кхм, участковым, он тебе столько про растущую в посёлке преступность расскажет. Узел легко поддаётся — отодвинув края, он видит что-то красное и бесформенное... — Пф, — из Кати вырывается неверящий смешок. — Вот от кого я не ожидала услышать о плохих людях, так это от тебя. Её слова, насмешливые и злые, бьют больно — Рома забывает мешок и сталкивается с Катей лицом к лицу. — Что? Наверное, он звучит резко, потому что Катя отшатывается — она врезается спиной в закрытую дверь и задирает голову вверх. На мгновение она выглядит виновато, но всего на мгновение — Смирнова быстро возвращает лицо грёбанной стервы и скрещивает руки на груди. — Что? — она повторяет за ним. — Скажешь, что я ошибаюсь? Что ты у нас порядочный гражданин? Нет, болезненно думает Рома, и они оба это знают — её гадючьи глаза недолго сверлят его лицо, а затем Катя опускает голову. Брошенный мешок сваливается набок — булькающая субстанция вываливается на кафель, окрашивая красным лужу. Смирнова вздрагивает и потерянно смотрит то на Рому, то на пол. — Это что, мясо?! Рома не успевает ничего сказать, потому что дверь за Катей внезапно распахивается.       Всё происходит за секунду. Смирнова взвизгивает — тонкая, цепкая рука зарывается в её волосы и дёргает с такой силой, что голова Кати откидывается назад. Рома сталкивается с глазами жёлтощёкой женщины — блестящими и очень, очень безумными.        — Катя! Он успевает поймать Катю за руку, прежде чем женщина повалила её на пол. Психопатка таращится на него — на лице мелькает обида, как будто Рома пытается украсть кусок мяса у неё из-под носа. Затем скалит чертовски белые зубы и тянет Смирнову на себя. — Р-Рома! Катя вопит, слепо царапая руку женщины — хватка психопатки становится только крепче. Она бормочет, выплёвывая влажные, похожие на слова звуки, но Рома не разбирает — он видит только Катю и боль на её лице. Рома бросается вперёд и бьёт женщину по лицу — чужая кожа мертвецки холодная под его кулаком. Женщина щёлкает зубами, захлёбываясь слюной — её хватка слабеет, и Катя вырывается вперёд. Она неуклюже спотыкается и падает на бок, разбивая колено — маленькие капли крови остаются на грязном полу. На мгновение Рома встречается с растерянным взглядом Смирновой. — Не сиди! Отползай! — он орёт и пытается оттащить сумасшедшую женщину в туалет — та сопротивляется. Она пинается, визжит и рвётся к Кате — Рома хрюкает, когда её острый локоть заезжает ему прямо в нос. Пиздец. В глазах горят искры и раздаётся хруст. Рома встряхивает головой. Он делает рывок поднимает женщину на руки и, прежде чем она успевает расцарапать ему глаза, закидывает её в туалет — психопатка навзничь падает, приземляясь прямо в мусорные мешки. Мешки лопаются, и Рома видит сцену, похожую на ту, что была в Сиянии: кровь вперемешку с кусками мяса затапливает красной водой — отвратительно мерзко. Рома сглатывает тошноту. Он больше не медлит — с грохотом захлопывает дверь и наваливается на неё всем телом. По ту сторону раздаётся рычание с хлюпающей вознёй, а затем дверь содрогается от первого удара. — Ключи! Найди ключи от туалета! — кричит Рома, упираясь ногами в скользкий пол. Катя наконец отмирает, судорожно кивает и вскакивает на ноги. Она, хромая, бросается к кассовому окну и, не найдя другого выхода, забирается прямо в него — Рома слышит её быстрые, спотыкающиеся шаги и звук открывающихся шкафов. — Нашла! — её голос срывается на визг. — Тащи сюда! — рычит Рома и ухает, когда ещё один тяжёлый удар приходится о двери. — Быстрее! Катя вываливается из окна и мчит обратно со связкой ключей. Она едва не влетает в Рому — останавливается в шаге от него и трясущимися руками пытается запереть дверь. Её пальцы не слушаются — Катя панически смотрит на Рому, и он сквозь зубы рычит «ну же!». Она с трудом попадает в скважину, дёргает влево-вправо, но не может повернуть ключ. — Следующий! — командует Рома. И второй, и третий ключи не подходят — металл скрежещет, но не поддаётся. — Какой? Какой?! С другой стороны женщина наваливается на дверь с нечеловеческой силой — кроссовки со скрипом скользят, и Рома едва не уступает ей. Пиздец. Он, блядь, всё лето таскал мешки на стройке, а какая-то тощая дрянь из-за кассы с ебучей лёгкостью выдавливает дверь! — Дай сюда! Рома выдёргивает связку и вставляет первый попавшийся ключ. Поворот, второй. Щелчок. В ту же секунду дверь дрожит от глухого удара — ключ вываливается из замочной скважины и с лязгом падает на пол. Женщина рычит, но засов крепко замкнут. Судорожно дыша, Рома отшатывается от двери и тащит Катю за собой — оба подростка, спотыкаясь, перебираются к противоположной стене и вжимаются в штукатурку. Поверхность неприятно холодит и царапает кожу. Голова трещит, словно вот-вот расколется — старая ссадина на виске пульсирует, напоминая о себе. Рома морщится от шума в висках, и из носа к губам сбегает горячая, жирная струйка крови — Рома чувствует соль на языке, когда слизывает её. Катя под боком трясётся. Её тщательно заплетённые в косу волосы теперь напоминают птичье гнездо — волосы торчат во все стороны и, кажется, женщина ухитрилась выдрать из них несколько клочков. Резинка с двумя ежевиками валяется на полу, поблескивая в свету — Катя неловко подтягивает резинку ногой и рассеянно вплетает в косу, всё ещё таращась вперёд, перед собой. На мгновение автостанция затихает, как будто женщина за дверью сдаётся, и Рома не слышит ничего, кроме собственного влажного сопения, дыхания Кати и радиопомех вперемешку с музыкой. Они молчат. Затем Катя громко всхлипывает и сжимается в дрожащий комок — Рома оборачивается к ней, не совсем понимая, что сказать или сделать для неё. Он неуклюже кладёт руку ей на спину — Катя вздрагивает, и Рома тут же отнимает руку назад. Резко, как от ожога. Блядь. Смирнова выглядит напуганной и уставшей, но в целом — в порядке, решает Рома. — Ну-ну, не реви, — успокаивает он, шмыгая кровящим носом. — Всё хорошо, всё нормально. Рома не уверен, кого он пытается убедить в этом больше — Смирнову или себя. Кажется, и ей, и ему нужно хоть какое-то успокоение. — Чт-что это было? — шёпотом спрашивает Катя, её взгляд теперь сосредоточен на двери. Рома судорожно сглатывает и качает головой — он тоже смотрит на дверь и ждёт, что женщина вот-вот соберётся с силами и к чёрту выломает её... Но женщина бездействует. — Ну, блядь, если бы я знал… Песня на радио переключается с знакомым щелчком. — […В нашу студию поступает множество сообщений о контакте с так называемыми Гостями, ] — бодро говорит радиоведущий. — [Очевидцы описывают их как существ, имитирующих внешний облик и поведение человека. Их природа неясна, но намерение, как нам на данный момент известно, одно — убийство людей. Просим вас сохранять спокойствие и избегать контактов с Гостями. На этом всё, далее реклама…]