Выползень

— [Добрый вечер, в эфире новости. Активность солнца не снижается, а уровень преступности незначительно растёт.]        Автобуса нет. Рома торчит на автостанции всю ночь, надеясь, что хотя бы один из рейсов придёт. Но ни вечером, ни даже глубокой ночью — в расписании указан полуночный автобус — никто так и не сворачивает на парковку перед зданием. Никто. Абсолютно никто. Ну, чёрт.        — [По последним данным, число убийств за прошедшую ночь превысило среднесуточные показатели. Эксперты связывают это с ростом тревоги в обществе, ] — Рома, развалившись на скамейке, усмехается. Тревога. Как же. — [И появлением Гостей.]        Его взгляд падает на дверь туалета, подпёртую для надёжности одной из скамеек. Ночью женщина уже не была такой активной — она скреблась, шуршала пакетами и иногда тихо стучала в дверь.        Как вежливый гость.        — [Также экспертами был выявлен признак этих существ — идеально чистые, белоснежные зубы.]        — Ну и чё, они теперь хотят, чтобы люди не чистили зубы или что? — Рома бормочет себе под нос. — Чушь собачья…        Тем не менее он рассеянно возит языком во рту — зубы как зубы, ничего примечательного по сравнению с оскалом женщины.        Рома морщится, вспоминая её безумное лицо и белоснежные, как чёртов снег, ряды зубов ― может быть, признак не был такой уж чушью.        — […Сохраняйте спокойствие и не покидайте дома в дневное время. Далее реклама..]        Часы на стене показывают 17:23 — близится закат, а Рома не уверен, что делать дальше. Ночью он слышал проезжающие мимо машины и даже раздумывал выйти, чтобы поймать попутку.        Но рискнуть и сесть в салон к чёрт знает кому? Определённо нет.        Разбитый нос чешется, и Рома глухо сопит, пытаясь высморкаться ― острая боль отдаёт в виски, и на пальцах остаётся отвратительный кровавый сгусток, напоминающий жирную личинку. На какое-то мгновение Роме кажется, что комок и правда живой ― он странно дёргается, и Рома, моргнув, вытирает руку о штанину. Ночь без сна, думает он, даёт о себе знать. Рома отрывает голову от скамейки и косится на Смирнову, засевшую в углу рядом с фикусом. Растрёпанная и всё ещё красная, Катя клюёт носом над кроссвордом — как и Рома, она не спала, дожидаясь автобуса.        — Смирнова, ― он зовёт. ― Смирнова! Ты что, дрыхнешь? — Я-не-дрыхну-я-сплю, — неразборчиво бормочет Катя. Она трёт глаза и широко зевает. Краснота на лице стала только выраженнее, а синяки под глазами ― больше. Катя выглядит вялой и уставшей как чёрт. — Отвратительно! — передразнивает Рома. — Как невоспитанно зевать с открытым ртом. Её колючий взгляд ощущается почти на физическом уровне. — Тебе есть что сказать? Нет? Тогда избавь меня от того, что ты считаешь юмором. Ты не смешной, — она задирает нос. — Я смешной, и да, мне есть что сказать. У тебя же дом тётки недалеко? — Дом тёти Риммы, — раздражённо поправляет Катя, но кивает. — Да, относительно недалеко, а что? — У тебя ключи от дома с собой? Она, не задумываясь, качает головой. — Нет, тётя Римма просит оставлять их либо под верандой, либо в цветочном горшке… — Не суть, — перебивает Рома. — Здесь ловить нечего — после заката пойдём к тебе. Катя выдыхает «о» и кивает. Затем хмурится, как будто наконец осознаёт эту идею, и её лицо становится беспокойным ― брови слегка сводятся, а глаза стекленеют, смотря вперёд перед собой. Катя косится на входную дверь. — Ты уверен, что это безопасно? Может, мы подождём, пока закончится, ну, — она обводит комнату руками. — Всё это. Рома, может, и сам был бы рад переждать, но… — Хуй знает, когда температура придёт в норму — в новостях сказали, что активность солнца не снижается, ― он, тяжело вздохнув, вытирает пот с шеи. Катя заметно сникает и начинает нервно стучать ногой. — Так мы что, просто выйдем на улицу? А как же она, ― Катя кивает в сторону туалета. ― И другие Гости? Роме было несколько плевать на сумасшедшую суку, запертую в туалете. Будет ли она и дальше соскребать ногти в кровь, или сдохнет от голода ― ему всё равно. — Пускай дальше сидит в толчке ― сообщим о ней в ментовку потом. Катя молчит, но кивает. ― На улице будем держаться подальше от людей, ― продолжает Рома. ― На крайний случай у меня с собой нож. Он хлопает по штанам, где спрятана бабочка ― вчера руки так и не дошли до неё. В конце концов, он же не псих, чтобы резать сумасшедшую женщину. Но сейчас, когда известно, что из себя представляют Гости, он больше расположен к радикальным мерам. В глазах Кати мелькает страх и отвращение. — Мне не нравится идея нападать на кого-то, ― словно услышав его мысли, говорит она. Ну, чёрт. Рома громко вздыхает и поднимает глаза к потолку. — Ладно, если идея быть забитой насмерть тебя прельщает больше… — Конечно же нет, придурок, — огрызается Катя, затем, помедлив, добавляет. ― Меня пугает то, что возможно, придётся кого-то ранить…. Она звучит сдавленно и, Рома считает, не совсем разумно. Сейчас у них нет такой роскоши, как безопасный пусть ― не тогда, когда по улицам шастают сранные Гости. ― Послушай, ― смягчается Рома. ― Я тоже не горю желанием размахивать ножом, хотя ты, судя по всему, считаешь меня каким-то кровожадным психом, который бросается с ножом на всех подряд. ― Ты пугаешь до чёртиков, когда злишься. ― Ну, извини. ― И выглядишь так, будто действительно можешь кого-то убить… ― Приятно знать, ― фыркает Рома. Катя, игнорируя его сарказм, воодушевлённо продолжает: ― …Знаешь, я правда ждала, что ты изобьёшь Петрова или, не знаю, зарежешь его насмерть ― ты иногда теряешь голову из-за своей Полиночки… ― Ну, всё, хватит! ― Рома резко садится и бросает на Смирнову самый неприятный взгляд, пытаясь скрыть румянец. ― Я не такой, ясно? ― О, ну, если ты так считаешь… ― Вернёмся к делу, — раздражённо настаивает Рома, поглядывая на окно ― солнце ушло за горизонт, ещё минут десять-пятнадцать, и можно выходить. — По радио назвали признаки Гостей ― чистые, белые зубы, так что имей в виду, люди с голливудскими улыбками ― зло. ― Ты сейчас серьёзно? ― неверяще спрашивает Катя. ― Ага, ― он приподнимает бровь. ― Не заметила белоснежный оскал нашей Гостьи? ― Нет, ― Катя громко фыркает, скрещивая руки на груди. ― Знаешь ли, была слишком занята попытками сохранить свой скальп. — Правда? ― Рома преувеличенно вздыхает. ― А я думал-то, что ты собой полы протирала. — Иди ты, ― шипит Катя, краснея больше, чем есть. Они замолкают и тихо сидят ещё пару минут, пока беспокойно стучащая нога Кати не замирает. Катя щурит глаза, бросая задумчивые взгляды на Рому — он почти видит, как крутятся шестерёнки в её голове. Сейчас что-то вычудит.        — Пятифанов, покажи зубы. — Решила, что я претендую на твой скальп? Спасибо, не нужно, я доволен своей естественной шевелюрой, ― он проводит рукой по длинным несуществующим волосам и отбрасывает их назад. — Я серьёзно. Катя упирается, сжимая свои чёртовы губы — на какое-то мгновение Рома засматривается на них, но, моргнув, отводит взгляд. Его щёки обжигает. — Не будь тупой — окажись я Гостем, ещё вчера бы откусил твою… — палец стучит по виску. — Пустую, судя по всему, голову.        Рома откидывается на спину, и затылок со стуком бьётся о скамейку. Кого она, чёрт возьми, в нём видит? Психопата с ножичком? Сраного Гостя? Слышатся шорох и возня — краем глаза Рома наблюдает, как Катя поднимается на ноги и сверлит его взглядом.        — Покажи зубы, — продолжает настаивать она, и её голос звучит строже. — Я задницу твою спас, ― напоминает Рома. ― А мог бы… — Пятифанов! — почти панически выкрикивает Катя. Рома вздрагивает и смотрит на неё — ну, чёрт, Смирнова выглядит, будто вот-вот разревётся. Её взгляд, опасливый и тревожный, бегает туда-сюда, и руки, скрещенные на груди, дрожат. Рома сглатывает — он не хотел доводить Смирнову до слёз. Кажется само собой разумеющимся, что они оба — люди, но похоже, Катя слишком взвинчена, чтобы это понять. — Ладно, я покажу. Он отталкивается от скамейки и кряхтит — его несчастная спина после ночи на полу стоит колом. Он шумно трёт лицо и подзывает её к себе. — Давай, я слишком устал, чтобы тащиться к тебе, — он засовывает пальцы в рот, широко растягивая щёки, и скалит зубы. — Смотли. Катя заметно осторожничает, когда присаживается рядом, и боязливо заглядывает в рот — как будто ждёт, что Рома действительно откусит ей голову. Рома сдерживает смешок. Ну, и чушь. — Ну? — он торопит её. — Не знаю, — её нос брезгливо морщится. — Вроде не белые, ну, скорее кремово-белые или оттенка ванилла… О, у тебя кариес на моляре справа снизу! И нижние резцы немного кривые. Рома раздражённо щёлкает зубами перед её лицом — нормальные у него резцы. Вытерев слюнявые пальцы о штаны — он игнорирует то, как скривилась Смирнова — Рома кивает. — Теперь ты спокойна? — Да. И, по крайней мере, Катя действительно больше не выглядит так, словно вот-вот разрыдается. Хорошо, думает Рома, потому что девчачьи слёзы заставляют его нервничать. — Тогда твоя очередь доказывать, что ты не Гость, — не то чтобы он этого не знает. Его лёгкий тон заставляет Катю нахмуриться. — Что-то мне подсказывает, что тебе на самом деле всё равно. — Ну, я не прочь посмотреть на язык без костей и твои зубы. Катя громко цокает. — А-а, ещё одна фантастическая шутка. — Какие шутки? Ты самый болтливый человек, которого я знаю. Рома не преувеличивает — всю ночь Смирнова болтала просто, блядь, обо всём: о школе, о доме, о своей подружке Зое. Рома даже не знает эту девчонку, но соглашается с Катей, что Зое лучше прекратить убиваться по какому-то Андрею из параллели, потому что тот — придурок. Тьфу, Рома пытается выбросить все эти сопливые истории из головы. Катя со скепсисом на него косится, но, сдавшись, громко вздыхает и показывает ряд аккуратных зубов. — Пожалуйста. Рома придвигается поближе и наклоняется вперёд. Он без энтузиазма рассматривает её рот, как вдруг вздрагивает. — Блядь! ― он отшатывается. — Что?! — Катя дёргается, хватаясь за губы. — Что с моим ртом?! — П-п… Пасть… У тебя… — Рома, заикаясь, бормочет. — У тебя пасть. Как у змеи. И взрывается подлым смехом. Катя глупо моргает, а затем заливается краской — её и без того красное лицо становится пунцовым. — Пятифанов! Ты придурка кусок! — она пихает Рому в плечо, ещё и ещё. — Я же серьёзно! Я, блин… А ты!.. Оба подростка замирают, когда кто-то внезапно стучится во входную дверь ― гулкий, металлический звук расходится по комнате, заставляя их прижаться бок к боку. В звенящей тишине, наступившей следом, слышно, как скрипит скамейка под их весом. Рома громко сглатывает, что, кажется, слышит даже Катя, и прислушивается ― на улице кто-то явно шаркает, затем, отхаркнувшись, сплёвывает слюну. ― Это Гость? ― шёпотом спрашивает Катя. ― Может быть, ― бормочет Рома и ёжится, когда слышит новый, настойчивый стук. ― Может, подождём, пока оно уйдёт? ― Не знаю, ― Рома качает головой, он чувствует, как по затылку сползают капли пота. ― Наша кассирша вон, всю ночь дверь скребёт. Катя громко всхлипывает ― Рома быстро затыкает ей рот, но поздно. ― Здесь кто-то есть? Я вас слышал, ― голос явно мужской, грубый и слегка неразборчивый. ― Открывайте, милиция. Рома жмурит глаза ― ну, чёрт, теперь незнакомец знает, что они здесь ― и поднимается на ноги. Нож-бабочка в кармане ― Рома нащупывает его рукой и, помедлив, всё-таки обнажает. Его пальцы коченеют на металле ножа. — Ты что, собираешься угрожать ему ножом? ― шипит Катя. — Нет, блядь, просто хочу похвастаться, — Рома закатывает глаза. — Расслабься, если это действительно милиция, нам же лучше. Катя всё ещё цепляется за ветровку, не убеждённая в словах, но когда раздаётся очередной стук, она опускает руки. ― Если ты уверен… Рома нихрена не уверен. Он пытается настроиться — встряхивает руки, сжимая нож-бабочку крепче. Ладони становятся липкими от пота. Он делает шаг и стонет. — Блядь, не хочу получить по морде снова. И всё же он поворачивает ключ и толкает дверь. На мгновение фонарный свет его слепит ― Рома щурится, а когда раскрывает глаза.       Его сердце уходит в пятки. Дуло охотничьего ружья смотрит Роме прямо в лицо — один выстрел, и его мозги украсят ближайшую стену. Пиздец. — Стой, где стоишь, и подними руки вверх. Медленно. На пороге стоит далеко не дружелюбный мужчина ― низенький, седой, с густыми усами под носом. По крайней мере, он действительно в милицейской форме ― рукава синей куртки закатаны по локоть, погоны с тремя звёздами блестят на плече. От него пасёт горькими сигаретами, потом и чем-то металлическим. Кровью? Его жёсткое, загорелое лицо становится ещё угрюмее при виде ножа-бабочки в руке ― Рома громко сглатывает, не уверенный, стоит ли бросить оружие на пол. Мелкая дрожь начинает бить руки — Рома надеется не свалиться от нового приступа. Нет, думает Рома, не стоит. Острый взгляд мужчины говорит за себя ― застрелит, не мешкаясь, как бешеную псину. — Лейтенант? ― выпаливает Рома. Мужчина сухо усмехается. ― Какой наблюдательный. Молодец, ― он взвешивает ружьё и кивает Роме за плечо. ― Ты здесь один? Рома молится, чтобы Катя держалась подальше ― блядь, ему бы следовало сначала сказать ей спрятаться, а уже потом открывать… Кишки болезненно сжимаются, когда Смирнова подаёт голос. Идиотка, судорожно думает Рома. ― Из людей здесь только мы! ― взволнованно говорит она. ― И ещё в туалете запертый Гость, дядь Антон… Стоп, что? Рома глупо моргает. — Катерина? ― незнакомец всё ещё держит его на прицеле, но взгляд мужчины теперь сосредоточен на Кате. ― Ты чего это не в посёлке? ― Я не успела уехать! ― Смирнова судорожно вздыхает и начинает тараторить. ― Жара началась, а я застряла на улице ― вся обгорела! ― и кое-как добралась до автостанции… Она делает неосторожный шаг, но «дядь Антон» угрожающе встряхивает ружьём ― Погоди-погоди, ― перебивает мужчина. ― Сначала покажи зубы, ― он переводит взгляд на Рому и подталкивает его. ― И ты, юноша, тоже. Роме сложно выдавить из себя улыбку ― не тогда, когда в лицо, блядь, тычут ружьём. Адреналин поднимается по крови. И всё же нервно, но он улыбается. Катя, судя по всему, тоже, потому что мужчина опускает ружьё и цокает. ― Вот дела. Твоя мать наверняка с ума сходит, Катерина. Катя становится рядом с Ромой и кивает ― её руки тоже потряхивает мелкой дрожью. ― Антон Юрьевич, ― представляется мужчина. ― А ты, юноша? ― Рома Пятифанов. Они не жмут руки. Свет от фонарного столба, пробивающийся из-за спины лейтенанта, подсвечивает кружащую в воздухе пыль. ― Вчера Пятифанов спас меня от Гостя, ― торопливо объясняет Катя, она указывает на забаррикадированную дверь и сглатывает. ― Он запер её там. На ключ. Взгляд мужчины, острый и въедливый, тут же падает на дверь туалета ― Антон Юрьевич медленно кивает, не выпуская ружьё из рук, а затем переключается обратно на подростков. Он с придирчивостью осматривает каждого: сначала Катю, задерживаясь на обгоревших руках и усталом лице, затем Рому ― мужчина приподнимает бровь, когда секунду-другую смотрит на разбитый нос, но в остальном не подаёт вида. Тем не менее на мгновение Рома замечает, недоверие в глазах мужчины ― оно пропадает так же быстро, как и появляется, и Рома думает, что ему померещилось. ― Ключи? Рома тянется к карману ― бросает обратно нож-бабочку и выуживает связку ключей. Антон Юрьевич молча забирает связку, и его рука снова ложится на ружьё. ― Понял. Тогда шагаем в темпе, остальное обсудим по дороге. Мужчина, не мешкаясь, разворачивается назад и выныривает на улицу, а Катя — за ним. Рома на мгновение останавливается ― его взгляд задерживается на забаррикадированной двери, и что-то внутри его головы как будто шевелится. На мгновение ему кажется, что… Рома качает головой, отмахиваясь. В пизду.

***

      В салоне держится густой запах бензина, дым тяжёлых сигарет и жар от горячего металла ― УАЗик не успевает остыть после дневного пекла, и Рома вместе с остальными мучается от духоты. Сидеть на скрипучем кожзаме для Ромы не в новинку ― пальцев обеих рук и ног не хватает, чтобы посчитать, как часто он катался на бобике в обезьянник. Этот УАЗик, по крайней мере, выглядит новее, чем поселковый: сиденья без дырок, чистые коврики и не заляпанная чёрт знает чем приборная панель ― с переднего пассажирского места Рома наблюдает, как Антон Юрьевич переключает частоту рации, чтобы передать информацию о Госте на автостанции. ― …Да, женщина… Есть подозрительные мешки… Рома отворачивается к открытому окну ― ночь так и не приносит облегчения. Воздух густой и тяжёлый, пропитанный пылью и запахом гари — Рома морщит нос. ― Днём было несколько мелких пожаров, — говорит Антон Юрьевич, возвращая рацию на место.— Ничего серьёзного. Пока что. Он крутит руль, и УАЗик скрипит, наезжая на выбоину. ― Я отвезу вас к Римме ― будете жить у неё, пока не возобновят междугородние рейсы. Рома кивает ― не то чтобы ему есть куда деться. В другой ситуации он не стал бы соглашаться. Рома ненавидит быть кому-то должным, вдвойне хуже, если этот «кто-то» ― Смирнова. Пусть даже и её тётка. — У меня есть деньги, — он нехотя тянется во внутренний карман. К счастью, купюры на месте, хотя ему и тяжело расставаться с ними. Катя фыркает с заднего сидения ― её голова бессильно откинута на подголовник, глаза прикрыты. В зеркале заднего вида Рома видит, как на её висках слабо блестят капельки пота ― Смирнова болезненно морщится после кочки, и пот сползает по лицу к шее. Нехорошо. И всё же её голос насмешливо едкий. ― Не будь смешным. Моя тётя ни за что не возьмёт с тебя плату. Рома замирает с деньгами, не уверенный, но пока прячет их обратно в карман. ― Ах, так значит я всё-таки смешной? ― Ни черта! ― Катерина! ― мужчина строго смотрит в отражение на неё. ― Напоминаю, что в этой машине следят за языком! ― Да ладно, «Чёрт» это даже не мат. Так, ― Рома машет. ― Слабенькое литературное слово. Другое дело, если бы она сказала «нихуя»… Он смеётся, когда Антон Юрьевич шумно растирает лицо и бормочет себе под нос что-то про невыносимую молодёжь. ― Мне и без тебя хватает нарушителей спокойствия, ― ёлочка-пахучка болтается, когда машина поворачивает на перекрёстке. ― Гости слоняются туда-сюда, особо ушлые тоже не спят. ― Пользуются моментом? ― Ага, ― кисло соглашается мужчина. ― От этих проблем даже побольше, чем от Гостей ― вторые сутки пошли, а они уже несколько домов обнесли. Бессовестные. ― Суки, ― вторит Рома и заслуживает ещё один недовольный взгляд. Катя тихо хихикает позади ― её глаза блестят и уже не кажутся такими уж гадючьими. Рома, опомнившись, моргает и отводит взгляд к окну ― его щёки горят и что-то тёплое разрастается в животе.       Но затем фары выхватывают из темноты несколько тёмных фигур, и это что-то в животе леденеет. Двое мужчин в милицейской форме суетятся над сидящим на обочине стариком. Его седые, жидкие волосы слиплись сальным комком, а кожа на голове вздулась розовато-прозрачными волдырями с сукровицей. Лицо старика, отчаянное и иссохшее, измазано копотью ― он таращится вперёд перед собой и что-то бормочет, пока милицейские пытаются напоить его водой. Рома сглатывает горькую слюну, чувствуя приступ тошноты ― ему кажется, что в воздухе стоит запах горелого мяса, пробивающийся сквозь сигареты и бензин в салоне. ― Закрой окно, ― командует лейтенант, не отрываясь от дороги. Рома, кивнув, крутит ручку, но его взгляд скользит дальше. Он задерживается на стенах сгоревшего курятника ― сгорели куры, пытается убедить себя Рома, но его взгляд падает на жухлую траву и замирает. На земле лежит накрытое простынёй тело ― какой-то маленький, крючковатый человек. Ещё один старик или, может быть, старуха. ― Кто-то всё ещё рискует, суясь на улицу? ― спрашивает он, чувствуя, как скручиваются кишки. ― Выбора большого нет ― ты либо отсиживаешься голодным дома, либо идёшь в магазин, ― пальцы лейтенанта напряжённо тарабанят по рулю. ― Мы делаем всё, чтобы помочь, но как видишь… Кто-то не рассчитывает время и оказывается на улице днём ― приходится лезть в сарай или курятник. Куда угодно, лишь бы переждать жару. Рома кивает, всё ещё смотря на грязные простыни ― какой мучительной была смерть человека в сарае? Пытался ли он выбраться, чтобы позднее сгореть на солнце? Если, конечно, что-то не поволокло его на улицу. — По радио сказали, что за прошлую ночь статистика убийств сильно подскочила, ― вспоминает Рома и краем глаза следит за лейтенантом. Антон Юрьевич тянет с ответом ― его лицо возвращается к тому угрюмому виду, с которым мужчина вошёл на автостанцию. Он сбавляет скорость, когда проезжает мимо пустующей школы. ― Убийства есть, ― в конце концов уклончиво отвечает лейтенант. ― Но не забивайте себе этим головы ― мы решаем этот вопрос… ― Что, если оставаться в домах уже не безопасно? ― перебивает Катя. ― Могут ли Гости забраться во внутрь? ― Нет. По какой-то причине нет, ― Антон Юрьевич качает головой. ― Конечно, если вы уже не впустили Гостей в дом ― тогда их мало что остановит. Он не говорит, откуда это знает, но Рома понимает. Есть очевидцы, такие же, как и они. По крайней мере, кто-то ещё пережил встречу, чтобы рассказать о ней. Рома подавляет судорожный смешок. Что за пиздец.

***

      УАЗик подпрыгивает, сворачивая с асфальта на ухабистую, гравийную дорогу. Фары освещают тихую улицу частного сектора ― несмотря на хреновую дорогу, в остальном Рома видит хороший, ухоженный район: маленькие дома, каменные и деревянные, невысокие заборы и аккуратные палисадники. В таких местах обычно все друг друга знают и хранят ключи от дома под цветочным горшком ― наивные или глупые, считает Рома. Сам он растёт в тесной, вонючей коммуналке, где отцу досталась комната от родни ― неприветливые соседи, общая кухня и вечно занятый туалет. Несмотря на это, Рома считает то время лучшими годами, когда он жил только с мамой ― вечно уставшей, но доброй, какой он смутно помнит её. Антон Юрьевич останавливает машину у низенькой калитки. Из-за забора виднеется крошечный дом-коробка в два этажа: стены из тёмного, почти бурого кирпича, выбеленные окна и деревянная веранда ― густой, обожжённый виноград оплетает столбы, свешивая с карниза тяжёлые, ещё незрелые гроздья. Лейтенант глушит двигатель и тянется назад. ― Ждите здесь, ― бросает он, забирая с заднего сидения ружьё, и хлопает дверью. Рома слышит хруст травы под ногами лейтенанта. Мужчина, озираясь, поднимается по ступенькам веранды и заглядывает в тёмное окно ― ни в одном из окон не горит свет, замечает Рома. ― Тётя, наверное, спит… ― неуверенно бормочет Катя. В зеркале заднего вида Рома видит её обеспокоенное лицо ― поджатые губы, бегающий от окна к окну взгляд. Но, похоже, дом пуст ― Антон Юрьевич наклоняется к одному из горшков с увядшими цветами и забирает ключ. Он отпирает дверь, и его фигура скрывается в тёмном коридоре. ― Или она на работе… ― ещё более неуверенно предполагает Катя. Она начинает беспокойно ковырять заусенец на пальце ― нервное, понимает Рома и пытается её отвлечь. ― А где она работает? Твоя тётя, ― он спрашивает. Катя отстаёт от заусенца и неловко кивает. ― О, в местном Дворце творчества. Она преподаёт в ансамбле песни и танцев. ― Значит, учительница, как и Лилия Павловна. ― Да! ― Катя снова кивает и немного оживляется. ― Там все бабушки старенькие, одинокие ― наверняка она осталась с ними в такую жару… Рома молча кивает, глядя на тёмный дом ― он не уверен. Но если слабое оправдание успокаивает Смирнову, то кто он такой, чтобы её отговаривать? Вскоре Антон Юрьевич возвращается ― его лицо пустое, но взгляд задерживается на Кате, и Рома замечает проблеск сочувствия в глазах. ― Дома никого, ― коротко сообщает он. ― Но я съезжу, проверю её на работе. Катя заметно сникает ― снова начинает ковырять заусениц и избегает смотреть на пустой дом. Где-то за соседним домом Рома слышит уток и кур. ― Сегодня-завтра я привезу продукты и что-нибудь от ожогов, ― продолжает мужчина, кивнув Кате. ― Потерпи немного, ладно? И… Он бросает взгляд на ружьё и задумчиво кусает щёку ― что бы он ни обдумывал, лейтенант протягивает Кате оружие и подбадривает взять его. ― Для самообороны, ― объясняет Антон Юрьевич. ― А я похожу пока с табельным. ― Я-я не могу, ― Катя отшатывается, прижимая руки к груди. ― Пускай лучше Пятифанов. Рома согласен, потому что Смирнова выглядит по-настоящему напуганной. ― Да, давайте мне, ― он тянется к прикладу. Но на этот раз уже мужчина отдёргивает ружьё ― его и без того большие морщины на лбу становятся глубже, а в глазах появляется суровый, настороженный взгляд. Рома неловко отступает. Ну, и ладно, он прекрасно знает, кого перед собой видит лейтенант. Хулиган и беспризорник ― явно не тот, кому можно доверить огнестрельное. Ну, блядь, больно-то надо. Кислота скапливается на языке вместе с едким комментарием, но Рома не успевает ничего сказать. Рация в машине шипит, передавая срочный вызов — Антон Юрьевич цокает, бросая быстрый взгляд на УАЗик, и снова поворачивается к Роме. ― Надеюсь, ты умеешь этим пользоваться, ― сдаётся мужчина. Или не сдаётся ― его лицо не выражает ничего, и Рома уверен, что в голове лейтенанта роятся тревожные мысли. Мужчина медленно отдаёт ружьё Роме. Оно привычно тяжёлое ― Рома взвешивает ружьё в руках и чувствует запах металла вперемешку с порохом. Похоже, думает Рома, Антон Юрьевич недавно стрелял. Оружие в Роминых руках заставляет Катю сделать ещё один шаг в сторону ― она поджимает губы и обнимает себя руками. ― Будьте осторожны и в случае чего звоните мне. Катерина, цифры знаешь. Лейтенант скупо улыбается и похлопывает её по плечу ― Рома не слышит, но мужчина что-то говорит Смирновой. Успокаивает, полагает он. Антон Юрьевич садится в УАЗик и, прежде чем тронуться, сигналит подросткам. Машина заводится, включаются фары ― мужчина сдаёт назад и круто выворачивает руль. УАЗик дёргается с места, вдавливая мелкий гравий, и скрывается в сумерках между домами. ― Оружие меня пугает, ― вдруг признаётся Катя, всё ещё смотря на удаляющиеся фары. Роме сложно подобрать слова ― он помнит сумасшедший оскал Гостя и всё ещё чувствует липкий холод на пальцах. Он предпочёл бы иметь на руках что-то весомее ножа-бабочки. ― Мы просто будем сидеть в доме и не будем рисковать, открывая чёрт знает кому дверь, ― Рома выдавливает из себя оптимистичный тон. Он поворачивается к Кате, вешая ружьё на плечо, и наклоняет голову. ― Так что нам даже не придётся прибегнуть к оружию. И Катя верит. Или хочет верить. Её зелёные глаза снова заставляют что-то тёплое разлиться в его животе.