Выползень

      Дом пахнет жарой и ягодными духами ― Катя разувается первой и щёлкает выключателем где-то на стене. Рома с непривычки щурится от тёплого, жёлтого света и осматривается. Прихожая достаточно просторная: лакированная лестница вдоль стены, светлые, цветочные обои и деревянные полы с узким ковром ― Рома делает неловкий шаг назад, стараясь не испачкать ворс своими кроссовками. Кажется, на подошве остались кровавые пятна. ― Ну, вот и дом, ― Катя сцепляет руки и переминается с ноги на ногу, затем, будто опомнившись, машет в конец коридора. ― Там кухня. За белым, деревянным проёмом Рома видит линолеум с квадратным узором и кусочек круглого, обеденного стола вместе с задвинутыми стульями. ― А здесь зал. Она указывает на двухстворчатую дверь, за которой такие же, как и в коридоре, цветочные обои и мягкий диван. Рома кивает и кладёт руки на бёдра. Всё в доме выглядит свежим, даже новым ― обои недавно переклеили и краска на дверях аккуратная, без потёртостей. ― У вас тут… Мило, ― неуклюже комментирует Рома, и именно это он имеет в виду. В его «доме» нет ни цветных обоев, ни ковров. Только ободранные стены в тёмных разводах, облезлый лак на полу и въевшийся запах алкоголя, кислый и спёртый. Спасибо папаше. Рома отмахивается от раздражающих мыслей и, поставив ружьё в угол, стягивает олимпийку ― ткань провонялась насквозь потом и затхлостью. — Если хочешь — эм, я бы настояла — принять душ, ванная на втором, ― она, сморщившись, кивком указывает на второй. ― Первая дверь после лестницы. — Я могу подождать, ― Рома не уверен. Он думает о всех этих девчачьих штучках (им так важно следить за собой, верно?) и что было бы вежливо пропустить Смирнову вперёд. И дело совсем не в хмуром взгляде Антона Юрьевича. Не-а. Нет. Он не пытается кому-то что-то там доказать. Катя фыркает. — Спасибо, но нет. Иди первым, ты же гость. — А ты девчонка. Она фыркает ещё сильнее и поднимает глаза к потолку. ― Тоже мне джентльмен, ― она бормочет себе под нос. ― Хорошо, раз ты так настаиваешь! Можешь пока поискать в зале диск с «Ночью живых мертвецов». Ты же умеешь пользоваться DVD-проигрывателем? Катя поднимается на несколько ступенек вверх. ― Само собой, я, по-твоему, чё, совсем деревня? ― Ну, не знаю, ― она смотрит через перила. ― Может, ты такую технику в руках держал только перед тем, как толкнуть в ломбарде? ― Ни хрена! ― рявкает Рома. — Иди мойся! Смирнова хихикает и убегает. Рома, шумно вздыхая, трёт лицо. Ну, что за змея? Он топчется на месте, потому что когда-то давно мама вбила ему в голову, что невежливо бродить в чужом доме. Наверняка, она бы сказала то же самое и о драках, и о мелком воровстве, но к тому времени, как Рома начал попадать в передряги, мама уже ушла из семьи. И снова спасибо папаше. Трубы гудят ― по всей видимости Катя уже принимает ванную. Рома пересиливает неловкость и шлёпает в зал. Здесь, как и в коридоре, всё такое же цветочное и мягкое: на кресле с диваном аккуратно разложены подушки, а на журнальном столике под вазой с конфетами лежит вышитая салфетка. Рома её узнаёт — в шестом классе Смирнова хвасталась замысловатой вышивкой, но ещё больше тем, что получила оценку выше, чем у Полины. Усмехнувшись, Рома выбирает из вазочки конфету и громко жуёт ― тогда, в шестом классе, он сказал, что Катя сшила неряшливую тряпку. Это не совсем ложь, вышивка и правда неважная! Но Рома приукрасил, потому что хотел Смирнову позлить. Рядом с диваном стоит невысокий сервант ― за стеклом Рома находит внушительную коллекцию дисков и присвистывает. Ахуеть. «Человек дождя», «Один дома», «Грязные танцы» ― его взгляд ползёт по корешкам, и Роме тяжело не завидовать. На его домашней полке есть только засмотренный до дыр «Брат» и отцовская кассета с «Курьером». Диск с «Ночью живых мертвецов» лежит в одном из ящиков — Рома чувствует себя неловко, когда роется в чужих шкафах. Не то чтобы это в новинку. Он мысленно ругает Смирнову за беспечность — никто не оставляет без присмотра какого-то сомнительного гостя. Рома мог бы её обворовать… Но не будет. Его взгляд падает на второго «Терминатора» — Рома всего несколько раз смотрел его повторы по РТР. Не будет. Его руки так и чешутся свистнуть диск, пусть даже в коммуналке и нет DVD-проигрывателя. Рома жмурится, пересиливая себя, и задвигает ящик обратно. Он включает проигрыватель, ставит «Ночь живых мертвецов» на паузу и выпрямляется. Руки лежат на боках, пальцы барабанят по поясу. Он всё ещё слышит шум водопровода — Катя явно будет не скоро. Его живот урчит, и Рома думает, не будет ли Смирнова злиться, если он приготовит им что-нибудь поесть. В конце концов, он решает, что нет.       Кухня вся закруглённая: круглый стол, круглые выемки на шкафах и округлый холодильник «Москва» в углу — Рома нерешительно заглядывает внутрь и достаёт пару яиц с начатым молоком. В верхнем шкафчике рядом с плитой он находит муку с содой и уксусом, в нижнем — сковороду. Рома замешивает венчиком тесто для оладий. Он не то чтобы кулинар, но.. Конфорка с треском зажигается — Рома ставит сковороду и пока что откладывает тесто в сторону. Он моргает, глядя в окно — за занавеской виднеется соседский дом с тёмными окнами. Похоже, жильцы отсутствуют или, может быть, это и есть участок лейтенанта. Рома забирает с подоконника горшок с алоэ и задёргивает плотные шторы — по крайней мере этот цветок пережил день, что не скажешь о тех, что на веранде. Сковорода быстро нагревается, и Рома успевает обжарить первые несколько штук, когда слышит торопливые шаги по лестнице. Катя заглядывает на кухню уже в домашнем — безразмерная футболка и спортивные штаны. Её волосы всё ещё мокрые — на полу за ней тянется след из луж. Что за неряха.? ― Ты что, готовишь? — Катя звучит шокировано. Она округляет глаза и таращится на Рому как на какое-то чудаковатое животное — это заставляет его ощетиниться и отвернуться, спрятав лицо. ― Ну да, ― бормочет Рома, чувствуя себя глупо, его щёки начинают гореть. ― А что, какие-то проблемы? ― Ты шутишь?! Конечно же, нет! Я, блин, умираю с голоду! Катя оказывается рядом, отпихивая Рому в бок, и хватает с тарелки всё ещё горячий оладушек ― она кряхтит, откусывая большой кусок, жуёт. Масло блестит на щеках. ― Настоящая леди, ― Рома закатывает глаза и перекладывает новые оладьи в тарелку. ― Не веди себя как дикая свинья. ― Я бы скафала тебе зафнуться, ― Катя болтает с набитым ртом. ― Но ты менфя кофмишь, поэтому пфромолчу. Рома фыркает. ― Промолчала она, как же… ― он откладывает лопатку и уступает Кате место за плитой. ― Ладно, ванная на втором, первая дверь? ― Ага. ― Я пойду, а ты закончи здесь и постарайся оставить мне хоть что-то! ― Не обещаю, ― Катя фыркает, принимаясь за второй оладушек. Рома только качает головой и удерживает себя от того, чтобы ущипнуть её за бок. Они не друзья, и это было бы странно. Он и не хочет быть друзьями, напоминает себе Рома.       Лестница старая, но лак на ступенях свежий. На втором этаже есть только коридор, заканчивающийся окном, и три двери. Как Катя и говорила, за первой Рома находит небольшую ванную комнату — она больше той грязной комнатушки, которая есть в его общежитии. Чистый кафель, округлая сантехника. В очередной раз мило. Рома закрывает за собой дверь. В воздухе клубится пар и пахнет душистым мылом. На закрытой сидушке унитаза лежит сухое, сложенное полотенце — Рома щупает мягкий ворс и откладывает в сторону, стягивая с себя грязные вещи. Нос неприятно саднит, когда он случайно задевает его воротом футболки. Ну, чёрт, придётся позаботиться об этом потом. Рома забирается в ванну, задёргивая за собой шторку и поворачивает ручки на смесителе. Душ приятно обжигает кожу. Рома моется по-спартански быстро ― смывает с себя слои пота и пыли, особенно тщательно вымывает грязь из-под ногтей. Грязи много. Странно. Рома хмурится, глядя на чёрные разводы — он был вчера на стройке, но не помнит, что мог бы так сильно измазаться в земле. Ссадина на виске снова даёт о себе знать ― Рома получил её утром, в день зарплаты. Кажется, ему по башке прилетела труба. Или кирпич. Рома не уверен. Грязная вода уходит в сток, когда он выбирается из ванны. Вытеревшись полотенцем, Рома натягивает обратно несвежую одежду. Нужно постирать её позже. В запотевшем зеркале Рома видит, мягко говоря, неприятное лицо — разбитый нос, разрастающийся вокруг него синяк и запёкшуюся кровь. Много крови. Блядь. Рома подставляет лицо под кран и тут же жалеет об этом — что-то в голове булькает, переливаясь, и в нос ударяет жидкость. Рома чувствует, как вместе с водой по лицу бежит тёплая кровь, падая бурыми каплями в раковину. В переносице нестерпимо свербит — Рома высмаркивается, и на керамику падает густой, почти чёрный сгусток чего-то. Оно похоже на раздавленную личинку жука. Лилия Павловна говорит, что в Ромкиной башке ветер, но, похоже, там одни личинки и кровяные слизняки. Смешно. Рома фыркает и тут же сопит от боли. Он неуклюже плюхается на крышку туалета и запрокидывает голову назад — кровь стекает обратно в глотку, заставляя закашляться. Полотенце где-то под боком — Рома наощупь хватает его и затыкает свой нос. В конце концов, ему требуется ещё пять минут, пока кровь не прекращает течь, как из крана. Рома шмыгает носом и отнимает изгаженное полотенце от лица — ворс быстро окрасился в красный. Он тратит ещё минут семь, чтобы его застирать и повесить сушиться.       Рома выходит из ванной, когда в его несчастный нос ударяет острый запах гари.        Вот чёрт. Он с грохотом сбегает по лестнице, думая, что дом вспыхнет спичкой, как тот сранный курятник. Он едва не поскальзывается на луже перед кухней — его нога сгибается под болезненным углом, и Рома шипит. Ну, блядь, чёртова Смирнова! — Что горит?! — он врывается в кухню и замирает. Катя, как ни в чём не бывало, стоит возле стола, опираясь на него бедром, и держит трубку радиотелефона у уха. — Да ничего не горит… — бормочет она, пряча глаза. Рома щурится, и она виновато добавляет. — А-а, ты о запахе… Ничего такого! Просто оладьи немного перерумянились… Она кивает на прикрытую полотенцем тарелку возле печки — Рома в два шага оказывается рядом и сдёргивает ткань. То, что Катя называет «перерумяненным», выглядит как копчёные камни — Рома с отвращением смотрит на тарелку, а затем бросает взгляд на Смирнову. — Как ты умудрилась… — Всё-всё! Я разговариваю с мамой, — Катя отмахивается, перекладывая трубку к другому уху. — Алло? Да, мам, это Пятифанов. Нет, я ничего не сожгла! Нет!.. Она шумно вздыхает, пока Рома пытается наколоть «оладьи» вилкой. Выглядят как камни и на ощупь — чёртов камень. — …Хорошо-хорошо… Ну, мам. Даже со своего места Рома слышит строгий голос Лилии Павловны — он мелочно думает, что так этой балбеске и надо. — Ладно, — Катя страдальчески вздыхает и на секунду отнимает от уха телефон. — Пятифанов, мама просила передать, чтобы ты не пускал меня до плиты. — Я уже понял, — подчёркивает Рома. Смирнова выглядит оскорблённой — поджимает губы и задирает нос, скрещивая руки на груди. Рома тихо фыркает, пока выбирает из кучки оладьев наименее подгоревшие — их не то чтобы много. Он беззвучно спрашивает, нужно ли Кате оставить немного, но она отмахивается, бросая «Нет». Ну, Рома пожимает плечами, нет так нет. Желудок громко урчит, и, несмотря на горький вкус, Рома проглатывает кусок за куском — Смирнова ворчит в разговоре с Лилией Павловной, но она выглядит счастливо. Значит, с её мамой всё хорошо. Рома невольно думает о своей — добралась ли аномальная жара и до неё? Но он не знает ни её номера телефона, ни адреса. Он на самом деле не знает, жива ли его мама вообще. Рома предпочитает думать, что она в порядке, живёт счастливо теперь, когда нет невыносимого мужа — Рома рад за неё. Даже чаще, чем нет. Ещё недолго Катя болтает, затем очень долго прощается и, наконец, отключает трубку — к этому времени Рома проглатывает последний кусок и вытирает жирные щёки рукой. — Ну, как Лилия Павловна? — Ох, с ней всё хорошо, — Катя облегчённо вздыхает. — Но в посёлке такая же проблема, что и здесь. — Жара и Гости? — Да… — Катя смотрит на трубку, а затем переводит взгляд на него. — Если хочешь позвонить папе… — Обойдусь, — Рома даже не даёт ей договорить. Он складывает грязную посуду в мойку и включает кран, ожидая, что Катя оставит эту тему. Но надеяться было глупо, Смирнова оказывается рядом, подбираясь слишком близко — нос чешется от её духов. — Ты уверен? Если ты вдруг стесняешься… — Я не стесняюсь, я просто не хочу, — моющее средство пенится, когда Рома тщательно трёт сковороду. — Почему? Это же твой папа! Боже, не будь странным и позвони ему! Рома стискивает зубы ― он, блядь, не странный. Его папаша, он… Рома шумно вздыхает. Неважно. Однако, Смирнова не унимается — она тычет трубкой ему в ребро и болтает всякую чушь про родительское сердце. Если она не собирается угомониться, то. — Ладно, — бесцветно говорит Рома, и Катя замирает. Он откладывает чистую посуду и, вытерев об штаны руки, берёт телефон. Рома тычет по кнопкам, набирая папашкин номер, и слушает мучительно долгие гудки, прежде чем возвращает трубку Смирновой. — Не берёт, — гудки всё ещё раздаются в динамике. — Ох… — Катя завершает звонок за него и смущённо смотрит в пол. Смирнова выглядит расстроенной, как если бы Рома попытался позвонить её отцу. Глупая. — Послушай, — он шумно трёт лицо и кладёт руки на бёдра. — Просто не бери в голову, ладно? Моему папаше названивают только коллекторы, поэтому он не отвечает на звонки. И Рома не лжёт. Его отец действительно игнорирует телефон к большому разочарованию соседей, потому что после пустых звонков коллекторы переключаются на них — обрывают трубки, забивают почту макулатурой. Письма, угрозы, обещания обратиться в суд. К счастью, посёлок находится в такой пизде, что коллекторы редко выезжают на адрес — Рома в такие дни напрашивается на ночёвку к Бяше или Тохе. Стыдно, но лучше так, чем снова получить пизды. Рома вздрагивает, вспоминая, как в шестом классе они всё-таки нашли и начистили морду и ему, и его отцу. Пиздили больно и даже не посмотрели на то, что Рома был сопляком. — Не расстраивайся, Ром. Он моргает, когда Катя обеспокоенно заглядывает в лицо и кладёт руку на предплечье. Её ладонь мягкая и ухоженная — нет мозолей, как у него. Рома наверняка выглядит паршиво — Смирнова смотрит на него с жалостью и рисует себе чёрт знает что. Аж смешно. — Я уверена, что твой папа в порядке — на работе, может быть. Как будто у папаши есть работа, едко думает Рома, но Кате говорит другое. — Может быть. Ты же хотела посмотреть фильм? — он переводит тему. — Я нашёл диск. Катя отступает, неловко кивая, и прячет руки за спиной. Может быть, думает Рома, наконец-то вспоминает, что он не её сопливая подружка. Он чувствует себя неловко, вдруг осознавая, что Смирнова хотела его подбодрить. Они не друзья. И они даже близко не в таких отношениях. — Ну, — Рома откашливается. — Тогда пошли?

***

      Фильм стоит на паузе — какое-то чёрно-белое кино шестидесятых годов. Катя первая плюхается на диван и щёлкает пультом, пока Рома выключает свет. Картинка неярко рябит, но луна пробивается через шторы, заливая комнату голубым светом. Рома видит очертания Кати — она хлопает по дивану, предлагает сесть рядом, но Рома занимает кресло. Оно тоже мягкое и тоже удобное. И дело вовсе не в том, что ему неловко сидеть бок к боку с Катей. — Ты уже видел «Ночь живых мертвецов»? — Смирнова перекладывает подушки и забирается на диван с ногами. Рома качает головой, а затем, опомнившись, добавляет: — Не-а, это какое-то старьё. — Это классика! — возмущается Катя. — Это чёрно-белый фильм, — телевизор мерцает, показывая кладбище и брата с сестрой — Джонни и Барбара. — Какой смысл покупать себе цветной телек и смотреть серую картинку? Качество фильма и правда не очень — Рома может различить только большие глаза Барбары, её причудливую причёску и старые надгробия. — Это, между прочим, один из самых первых фильмов про зомби, — Катя вздёргивает нос. — Считай, что здесь зарождается жанр… — Кто-то хочет поумничать, да? — Рома хмыкает, откидываясь на спину. — Ну ты валяй, я не против. — Ой, было б перед кем умничать, — Катя замолкает. И всё же в полумраке Рома видит, как она нетерпеливо ёрзает, посматривая то на него, то на экран — Смирновой требуется ещё три минуты, прежде чем она вываливает на него кучу фактов о фильме. Рома кивает, когда нужно, и, не отрываясь, смотрит на картинку — брата Барбары убивают, и бедняге приходится бежать самой. Она набредает на чей-то дом, где сталкивается с новым персонажем — чернокожим мужчиной по имени Бен. Он берёт на себя защиту дома и выбивает мозги паре мертвецов, пока Барбара находится в шоке — Рома сглатывает. Не то чтобы эта ситуация идентична его… Сцены сменяются, на экране показывают радио — деревянное и громоздкое, размером с телевизор. Голос диктора говорит о эпидемии убийств, совершённых людьми или, возможно, мертвецами. Рома моргает и переводит взгляд с телевизора на Смирнову. — Это… — он медлит. — Это немного напоминает мне последние события. Катя отвлекается от экрана и сталкивается его глазами — она кивает и ковыряет узор на подушке. — Да, это похоже. По сюжету всему виной был радиоактивный спутник, вернувшийся с Венеры — он облучил мертвецов и… — она машет рукой. — Ты видишь. Краем глаза Рома наблюдает, как Бен заколачивает окна и двери в жилище. — Ты думаешь, что Гости это… Радиоактивные зомби? — уточняет Рома. — Может быть? Вспышка и всё такое, — Катя неуверенно пожимает плечами и, помолчав, добавляет. — Я думала, это… Ну… Только не смейся!.. Что это подземные люди. — Подземные люди? — бровь Ромы ползёт вверх. — Ага, — её глаза блестят в свете экрана. — О них была передача по Рен-ТВ. Живут, как кроты, и греются от ядра земли… Она вяло жестикулирует, показывая на небо. — …Из-за вспышек наша поверхность нагрелась, став такой же раскалённой, как и нижние слои земли, — вот они и поползли наружу. Рома, не выдержав, фыркает. — По-твоему, люди-кроты могут принимать облик людей? — он наклоняет голову на бок. — Эм… Нет?.. — Определённо, нет. Рома возвращается к фильму — в истории один за одним появляются новые герои, но он следит только за Беном и Барбарой. Бен заботится о девушке. В некотором роде. Пытается говорить с ней и надеть обувь на босые ноги, пока Барбара всё ещё сидит, онемевшая от горя. — Если не подземные-люди, то пришельцы, — Катя продолжает, когда толпа мертвецов медленно окружает дом. — Отложили здесь кучу-яиц и теперь из-за солнца… — … Поверхность нагрелась и стала для них лакомым местом. Да-да, — Рома заканчивает её мысль и задумывается. — Ну, это звучит логичнее. В том же «Хищнике» были технологии невидимости — может, у Гостей тоже есть какие-нибудь, не знаю, микрочипы? — Или-они-как-хамелеоны, — невнятно бормочет Катя, её глаза начинают слипаться. — Меняют не только цвет-кожи, но ещё-и-структуру-лица… — Любишь Рен-ТВ смотреть, да? — спрашивает Рома, пряча улыбку. Но Катя тихо сопит и больше не отвечает — мерцание экрана играет на её спящем лице. Дурочка. Фильм продолжает идти — сообщают об убежище, и Бен уговаривает Барбару встать на ноги и укрыться в подвале, пока он будет искать машину. Дорога обещает быть сложной, и через несколько минут вспыхивают кадры с горящим автомобилем — у Бена ничего не вышло. Глаза неприятно саднят, когда на экране мелькает огонь — Рома щурится и пытается их чесать, но это только усиливает зуд. Что за чёрт? Финал картины подкрадывается быстро — Бен возвращается в дом, но в натиске мертвецов теряет Барбару. Её, кричащую и напуганную, вытаскивают прямо из комнаты, и Рома резко отворачивается от экрана. В сцене нет ни крови, ни кишков, но это болезненно напоминает о вчерашнем дне. Что-то внутри Ромы становится холоднее. В живых остаётся лишь Бен. Он встречает рассвет, закрывшись в подвале, и поднимается наверх, лишь когда слышит выстрелы полицейских и собачий лай — Рома ждёт хороший финал хотя бы для Бена, но фильм продолжает идти. Кишки Ромы неприятно скручиваются в животе. Бен держит ружьё, пока медленно крадётся к окну. Пальцы Ромы нервно барабанят по креслу, потому что шериф замечает Бена — его взгляд не обещает ничего хорошего. Крупный план Бена — его дрожащие глаза и капля пота на виске. Средний план с шерифом — он указывает на окно и подзывает напарника с ружьём. — [Так, парень, целься между глаз.] — говорит шериф. Ногти Ромы впиваются в обивку. Выстрел. Склейка. Тело Бена слишком быстро падает на пол — камера выхватывает его фигуру в темноте на несколько коротких секунд, а затем возвращается к шерифу. — [Отличный выстрел — он мёртв.] Рома ещё долго смотрит в зернистый экран. Его глаза не прекращая чешутся.

***

      Часы показывают три ночи, когда Рома просыпается от жажды. Его шею неприятно тянет — спать сидя в кресле так себе идея. Он с кряхтением поднимается на ноги и разминает плечи. Его взгляд падает на Катю — она лежит на диване, свернувшись, как гусеница, и подпирает голову руками. Выглядит неудобно. Рома чешет шею и думает, что, возможно, было бы неплохо её разбудить, чтобы попросить перелечь на второй. Он шаркает ногами, и одна из половиц скрипит — звук очень громкий для беззвучной ночи, и Рома, поморщившись, косится на Катю. К его удивлению, она всё ещё крепко спит. — Смирнова, — хрипло зовёт Рома. — Эй, фанатка кротолюдей, проснись. Он аккуратно присаживается рядом с диваном на корточки и, прищурившись, разглядывает Катино лицо. Её сон кажется беспокойным — Смирнова бормочет что-то бредовое под нос, пока её глаза дёргаются под веками. Даже в темноте её щёки всё ещё красные после солнца. — Смирнова? Рома пытается растормошить её за плечо, но тут же отнимает свою руку назад — Катина кожа липкая и горячая, как растопленное масло. Вот чёрт. Внутри нарастает беспокойство — Рома щупает её лоб, и он кажется ещё горячее, чем плечи. Нехорошо. Пиздец как нехорошо. — Катя, открой глаза! Ну же… — она только глухо стонет, когда Рома снова пытается разбудить её. Половицы скрипят — Рома поднимается на ноги и делает несколько шагов назад. Его взгляд судорожно рыскает по комнате, пока он рассеянно сжимает-разжимает кулак — Смирнову явно лихорадит, и ей нужно хоть что-то, чтобы сбить жар. Может быть, он найдёт аптечку на кухне… Он суетливо идёт в коридор, щёлкая выключателями, — глаза больно режет от яркого света, и Рома спотыкается об палас. Блядь. На кухне он бегло осматривается ― роется в ящиках, заглядывает в шкафы. Ничего. Рома хлопает дверцей и хватается за руку, пытаясь унять растущую дрожь. Не сейчас, только не сейчас. Он неуклюже наваливается на стол, сдирая с алоэ несколько мясистых листьев. Сердце громко стучит в висках. Посуда гремит, когда Рома пытается достать миску с ложкой и морщится. Трясущиеся руки работают сами собой — счищают кожицу, выдавливают склизкий гель. Нос чешется от горького запаха — Рома кривится, пока наливает в миску воды и давит гель ложкой. Получившаяся кашица выглядит мутной. Рома кивает сам себе. Он не уверен, что алоэ поможет с ожогами, но мама закапывала ему сок при рините, так что… К миске добавляется графин с холодной водой и чистые полотенца — Рома тащит всё разом в зал и аккуратно ставит на пол рядом с диваном. Он дёргает нитку торшера, и неяркий свет бьёт в лицо. Катя всё ещё лежит скрюченная на диване — Рома опускается на пол рядом и смачивает край полотенца в кашице. Пальцы всё ещё дрожат, пока он неуклюже мажет воспалённую кожу. Волдыри налились и лоснятся. Рома не может не жалеть Смирнову. — Катя, эй. Он откладывает полотенце в сторону и трясёт её за плечо, на этот раз настойчивее — веки дрожат и медленно, тяжело открываются. Взгляд Кати мутный, всё ещё не осознающий. — Тебе нужно выпить воды, — Рома подталкивает её лечь на спину и помогает поднять голову. — Давай. Катя моргает, когда он подносит графин с водой ко рту — блядь, Роме нужно было прихватить и стакан, но он не подумал. Смирнова делает несколько слабых глотков и давится, когда вода из графина переливается. — Извини, — Рома отставляет графин и проклинает чёртову дрожь в руках. Он отвлекается на шумный вздох — Катя откидывается на подушки и тяжело дышит. Её дыхание всё ещё беспокоит Рому. — Чувствую себя как слизняк, — она говорит тихо. — Ну, ты и похожа на слизняка, — Рома показывает ей липкую кашицу. — Мне пришлось намазать тебя соком алоэ. — Фу, мерзость. Она морщит нос, и Рома смеётся. — Гадость будет через несколько дней, когда с тебя вся кожа слезет. Настоящая гадюка, да? — Ага, — Катя устало фыркает и кивает. — Ага? — Рома проверяет её всё ещё горячий лоб и прикладывает к нему тряпку. — Сильно ты перегрелась — не споришь со мной и смеёшься над шутками. — Ты смешной, — признаётся она. — Иногда. Рома не понимает, почему его щёки начинают гореть — он откашливается и царапает ногтем узор на диване. Краем глаза Рома видит, как Катя ворочается, подминая подушку под шею, и смотрит на него. — У тебя красные глаза, — тихо замечает она. Рома моргает и чешет зудящие веки — ощущение, будто ему насыпали песок прямо в глаза. — Да, телек, наверное, пересмотрел, — он кивает на сервант. — После «Ночи живых мертвецов» глянул ещё парочку дисков и повторно поставил «Мертвецов». — Понравились? — Ну, гораздо лучше, чем я ожидал от чёрно-белого старья. Катя слабо улыбается — её губы все в трещинах от обезвоживания. Рома предлагает ей графин, и на этот раз Катя делает несколько жадных глотков. В комнате снова становится тихо, когда Смирнова укладывается на подушку и прикрывает глаза. Рома ёрзает, часто моргая — тишина на него давит. — Я включу телек? Не против? — он щёлкает пультом и чешет глаза. — Хочешь, переключу на Рен-ТВ или ТВ-3 — где там рассказывают про людей-хамелеонов? Но Катя уже спит. Свет от торшера падает на лицо — её щёки кажутся немного здоровее, и Рома облегчённо вздыхает. Кажется, худшее позади. Он неуклюже сползает на пол, прислонившись спиной к дивану, и кладёт голову на сиденье, рядом с Катей — она размеренно сопит рядом с ухом. Телевизор неприятно мерцает, вызывая резь в глазах, пока он переключает каналы. Бесит. Рен-ТВ, НТВ, Первый — Рома останавливается на том, где крутят ночные новости. Ведущий с зализанными волосами в больших, толстых очках говорит с экрана: — […КЧС принял меры для разрешения ситуации с Гостями. Организованы карантинные зоны для людей с потенциально опасным статусом. Также КЧС выявил новый признак Гостя в результате экспериментов с задержанными — кроваво-красные глаза,] — картинка меняется, и вместо ведущего выводит три мужских портрета. — [Существа получают травмы глаз, вследствие которых у них появляется воспаление, краснота, зуд. Также наблюдается повышение чувствительности к свету…] Рома медленно моргает. Блядь.