Хвойный мёд

      На следующее утро несмотря на то, что их с Уеном вечерняя поездка отменилась, настроение было прекрасным. Сонхва пришел раньше обычного и замер на пороге, пораженно и с некоторым ужасом пялясь на хозяина дома. Тот только встал, а потому не обратил внимания на изучающий ошеломленный взгляд. Лишь когда омега принялся таскаться за ним повсюду молча и напряженно, все же не выдержал и вымерено вежливо поинтересовался, что ему надо. Тогда Пак указал пальцем на альфу, обводя неопределенным жестом. От взгляда в зеркало поплохело: шея была исцарапана так, будто Уен ее всю ночь терзал, а не провел лишь несколько раз когтями.              Он попытался было оправдаться, что ничего не было и он сам не понимает, почему царапины не сошли за столько времени, прикрываясь сначала полотенцем, а затем затягивая галстук повыше, чтобы скрыть следы чужих ногтей, но омега лишь помотал головой, отступая и бормоча что-то о том, что он и так почувствовал, кто тут был прошлым вечером, так что в оправданиях нет смысла. Он проводил смущенного и озадаченного альфу на работу, а потом едва не убился об стену: ну какой же он!.. Как можно не знать, каким образом ставятся метки на партнера?! Сам же был женат и сам ходил несколько лет со следами на шее, которые пропадали медленно, неохотно. Как можно не помнить, что к шее омегу — тем более ревнивого, судя по тому, что каждый сантиметр дома был пропитан чужим запахом почти агрессивно, — лучше не допускать с его клыками и когтями? Вцепится, вгрызется, до крови раздерет, окутает с ног до головы своими феромонами — и ходи помеченный несколько дней. И то, если повезет, и они сойдут быстро. Спасибо, что мозгов хватило не подпускать его к себе зубами: укусы пропадают долго. В женатых парах и несколько лет могут красоваться на шеях, если пометят у самых желез. Ну как? Как взрослый альфа может забыть о таком и так искренне удивляться, откуда царапины? Да бред же!.. Но промолчал. Находиться в квартире было трудно: до головокружения пахло хвоей и смолой, так что Сонхва, встряхнувшись, закинул пару таблеток блокаторов, которые всегда таскал с собой, и, подождав у открытого окна, когда они подействуют, пошел заниматься своими делами.              В среду Сан беспокоился сильнее прежнего. Прошедшие дни он боялся писать омеге. Лишь вчера написал огромное сообщение, в котором справлялся о самочувствии и уточнял, нужно ли ему приехать вечером, на что Уен ответил, что все в порядке, и он доберется до дома самостоятельно. Это удручало. Но Сан с пониманием и уважением относился к его желанию побыть в одиночестве — все же ему предстояло невесть сколько просидеть с гиперактивным и капризным в силу возраста ребенком, в то время как годы до этого жил один и был предоставлен только себе. Разумеется, постоянное присутствие кого-то будет утомлять. Но в среду он долго-долго метался, размышлял, а потом все же пересилил себя, решив написать. Вот только телефон завибрировал раньше, чем альфа успел хотя бы придумать сообщение.        Чон Уен 20:13 Привет-привет! Свободен? Сможешь приехать сегодня? Давно не виделись Чон Уен 20:15 Я соскучился       Чхве так и замер, пялясь в телефон. Хонджун, обсуждающий с ним завтрашнюю поездку, замолчал, увидев, что подчиненный даже не смотрит на него. Взгляд против воли метнулся к шее, тщательно скрытой воротом свитера — и когда Чхве Сан повадился носить на работу свитера, а не рубашки? нет, у них не было дресс-кода, но заместитель полагал, что аккуратный и вымеренный внешний вид помогает околдовать контрагента и развить внутреннюю дисциплину, такую необходимую в работе. Сонхва, получивший сплетни от болтливой Иын, выдавшей каждую мелочь о воскресной встрече с доктором Чоном, разболтал ему все-все-все, так что альфа понял, что с Чхве сейчас говорить нет смысла: уже вечер, сообщения в телефоне понятно от кого, завтра командировка… Делать нечего. Отпустил с миром.       

      20:26

      Да!

       Чон Уен 20:31 «Да»? :)       

      20:31

      Да, привет. Да, свободен. Да, приеду!

             Как на иголках провел оставшийся час и вылетел из офиса, наскоро прощаясь с Кимом, неспешно собирающимся домой. Начальник мельком глянул на него, бубня о глупых друзьях и горе-любовниках, но ни слова не сказал.              А Сан ждал у больницы, выстукивая рваный ритм по рулю, и выскочил из машины совсем нетерпеливо, стоило знакомой фигуре выйти из дверей клиники. Уен обнял его ласково, любовно, трепетно, так нежно-нежно, поглаживая по плечам, и все слова вылетели из головы: он мог лишь глупо лыбиться и влюбленно поскуливать, точно пес на коротком поводке.              — Прости, пожалуйста, — виновато прошептал Чон, залезая на пассажирское сидение и приглаживая растрепанные русые волосы, в мутном свете фонарей кажущиеся золотыми. — Я вчера на операции был, — пояснил на растерянный взгляд. Сан вырулил с парковки, направляясь по вызубренному маршруту. Даже навигатор не понадобился: он знал путь до дома Уена наизусть. — Хотел встретиться, но, оказывается вчера должна была проводиться экстренная операция. Приехал торакальный хирург, у одного из малышей обнаружили эмпиему плевры. Я правда-правда хотел поехать с тобой!.. — начал оправдываться плаксивым грустным голосом. — Но когда узнал об операции не смог сдержаться и напросился посмотреть… оперировали до трех часов ночи. Абсцесс легкого; гноя было так много, что грудная клетка раздулась даже. Сначала хотели продренажить, но просто не помогло бы, нужна была операция с декортикацией, представляешь?.. — Сан не представлял абсолютно, но кивнул, и Чон продолжил трещать, активно жестикулируя. — Родители малыша запустили абсолютно!.. Это сколько надо ребенка мучить, игнорировать его кашель, а кашель с мокротой, прошу заметить, — зло прошипел, — что у ребенка развилась хроническая эмпиема?              — Я… извини, а что это такое?              — Гнойник в легких, — пробормотал скорее сам себе, но альфа вздрогнул, сжимая руки на руле. — Оболочка легкого состоит из двух слоев, и когда гной образуется аккурат между ними, развивается эмпиема плевры. Чаще всего из-за пневмонии или абсцесса, то есть воспаления. У ребенка, как сказали родители, долгое время была простуда, — принялся объяснять, — но ни покраснений в горле, ни насморка… только высокая температура и влажный кашель. А они его на ароматерапию водили, травами поили, на горячие источники даже отправляли. И нет бы к доктору. Нет же, — Чон бесился. Следил за дорогой, а потом в какой-то момент погладил альфу по плечу, и тот едва не крутанул руль от неожиданности, дергаясь. — В общем… — насилу успокоился, сползая по сидению и пряча нос в шарфе. Прикрыл глаза, и лучше бы Сан продолжал следить за дорогой: вид омеги, зарывшегося лицом в его шарф и прикасающегося к нему самому легко и непринужденно, бил под дых. — Гноя было так много, что пришлось оперировать. Обычно в менее запущенных случаях в легкое между этими слоями вставляют трубку и откачивают, но это долго. Ребенка привезли в тяжелом состоянии, нужна была экстренная торакальная хирургия. Я как-то… извини. Сегодня дел так много, а вчера в операционной больше пяти часов провели, я дома моментально вырубился. Совсем забыл подробнее описать, почему отказался.               — Все хорошо, — оторвался от руля и перехватил чужую ладонь. — Не переживай. Я не злюсь. Я думал, тебе нужно больше личного пространства, так что и не лез.               — Просто я отказался так без причин…               — Раз отказался — причина в любом случае была.              Уен тепло глянул на него, смешливо фыркая и выдергивая руку. Он хлопнул ей по раскрытой ладони альфы, приваливаясь к чужому плечу, стоило машине притормозить на повороте.               — А ты быстро учишься, — искренне восхитился.               — Стараюсь, — польщенно склонил голову.              Они замолчали, в тишине наслаждаясь гулом мотора и теплом обогревателей. Сцепленные руки лежали на бардачке. Чон поглаживал аккуратные костяшки, переплетая их пальцы и любуясь тем, как гармонирует бледно-золотистая кожа Сана с тепло-медовой — его.               — Ты уезжаешь завтра, да? — шепотом поинтересовался, не смея рушить трепетную долгую паузу, повисшую между ними. Грусть в чужом голосе заставила Чхве стыдливо поджать губы, точно командировка — ошибка, виноват в которой исключительно он. Кивнул почти незаметно. — Да, я… буду скучать. Прости, что не встретился с тобой вчера.              Они доехали до дома слишком быстро. Сидели, не глядя друг на друга и не расцепляя рук. Чхве лишь на пару секунд оторвался, чтобы поставить машину на ручник, и то теплая ладонь доктора придерживала за запястье, точно отпустить руку равноценно пытке. Уен рассматривал подернутые изморозью — вторая половина ноября выдалась морозной — кустики и траву, а Сан по побеления костяшек вцепился в руль, не зная, что и говорить. Даже не потянулся к телефону, чтобы позвонить Иын. Вообще не хотелось расставаться. Судя по графику работы, что ему отправили, работы в Тэджон будет немерено: как минимум дней на десять, если работать быстро. Но, если его задержат, то недели на две. А это значит…              Вдохнул глубоко, жадно, откинувшись на спинку сидения и зажмурившись. Воздух сквозь плотно сжатые зубы судорожно втянулся со свистом. Ребра болели от того, как наполнялись легкие, распарывая грудь. Он сжал чужую руку до ужаса сильно: под пальцами заходили жилы тыльной стороны ладони. Омега, однако, ни слова не сказал, пусть и напрягся на мгновение от неожиданности и боли.               — Ты уже собрал вещи?              Уен будто время тянул. Сан отозвался тихим согласным мычанием: еще вчера все потихоньку упаковал.               — А ты?               — Тоже.              И снова молчание. Оно начинало давить на нервы. Нет, не от злости и бессилия. От тоски. От мучительной горечи. От скребущего душу отчаяния. Сердце билось в глотке, то взлетая, то падая и разбиваясь. Осколки эти царапали изнутри, с каждым толчком крови проникая глубже в сосуды и капилляры, застревая в клетках и парализуя самым омерзительным, самым смертельным ядом.               — Тебе… нужен? — Сан нехотя разлепил глаза и повернул голову, глядя на то, как Чон вопросительно мнет шарф. Качнул головой.               — Забирай, если нравится.               — А зонт?               — Тоже.               — Вот как…               — А что?              Уен дернул плечом, прокашливаясь и шмыгая носом. Он пялился в окно и не торопился отвечать на вопрос. Чхве не подгонял. Наклонился, заправляя прядь волос за ухо и приглаживая прическу, растрепанную ветром и спешкой, с которой доктор собирался домой.               — Просто подумал. Может, ты хотел бы зайти. Не знаю… я бы отдал зонт. Но раз так…               — Я могу помочь донести сумку до машины, если хочешь, — моментально предложил, отзывчиво огладив мужчину по скуле. Уен фыркнул. — Я серьезно.               — Ага, — качнул головой. — И что мне потом делать, когда ты уедешь? — посмеялся и все же посмотрел на альфу слезящимися разочарованием глазами. Он уже скучал, судя по взгляду, и потому торопливо забегал по лицу напротив, стараясь запомнить как можно больше: мелкие рассыпанные родинки, прямые брови, высокие скулы, кошачий разрез глаз… впервые за все время он пристально рассматривает его, сидя так близко, что можно ощутить на коже чужое сладкое дыхание. — Сам доберусь завтра, все в порядке.               — Я могу подвезти, — молодой человек, кажется, сомневался в адекватности собеседника. Он вздохнул, отводя взгляд даже слегка раздраженно, точно негодовал и недоумевал, отчего Сан такой недалекий, но тот поспешил объясниться. — Я имею в виду, что могу отвезти твою сумку к себе, чтобы не пришлось тащить. Чтобы ты… — он запнулся, а взгляд остекленел. Несколько мгновений смотрел на Уена так, точно и не замечает, а потом вдруг расцвел и схватил его за обе руки, наклоняясь и хватая за плечо, тут же перебегая ладонью на затылок и сжимая волосы. Чон вздрогнул, но не вырвался, глядя на альфу со смесью заинтересованности и настороженности. — Переночуй у нас!..              Уен хотел возразить, а потом посмотрел с робкой надеждой в глубине зажегшихся слабой радостью глаз. Он смущенно заправил волосы за ухо и улыбнулся.               — Тебе прям хочется меня к себе в дом заманить, да? — не смог не укусить. Сан усмехнулся.               — Можно и так сказать.               — Вы, альфы, жуткие собственники, я в шоке, — наигранно сокрушенно покачал головой. — Я подумаю.              Вывернулся из цепких объятий Чхве, одергивая куртку и поправляя шарф. Румянец нежно-розового цвета плыл по щекам, а довольная хитрая улыбка кривила губы почти нахально. Сан прокашлялся и думал было предложить другой вариант, как Чон еще раз глубоко-глубоко вздохнул и скрестил руки на груди с таким видом, будто все происходящее приносит ему исключительные страдания.               — Я подумал, — безапелляционно заключил, открывая дверь и выходя в ноябрьскую холодную ночь. — Я согласен, — бросил рюкзак на переднее сидение и закрыл дверь автомобиля, останавливаясь на тротуаре. Сан мигом вытащил ключи и неуклюже вылез следом, чуть не наступив на полы пальто. Встал, глядя широко распахнутыми глазами на зябко кутающегося омегу. Медленно прикрыл дверь и вопросительно заломил руки. — Пойдем, — махнул за собой, закатывая глаза; все-таки альфа у него жуть какой недогадливый, — поможешь донести сумку, как и обещал.               — А, д-да! — от волнения рванул к Уену, но чуть было не растянулся на асфальте, поскальзываясь на слякоти. Тот хихикнул, прикрыв рот шарфом, и мужчина сморщился в негодовании, беря молодого человека под локоть и подталкивая к подъезду.               — Но, предупреждаю, у меня не прибрано.               — Да ничего, — сердце рвалось из груди судорожно и безудержно, точно птица, которой показали открытое небо. Сан едва на месте от нетерпения не подпрыгивал, пока Уен рылся в карманах, выискивая ключи.               — Нет, я серьезно, — повернулся Чон, наконец находя нужный ключ. — Там типа… жесть что творится.              Чхве наклонил голову, но с готовностью кивнул. Уен пожал плечами с видом, что он пытался предостеречь, и распахнул дверь, проходя и включая свет. Сан шагнул следом и поежился, закутываясь в пальто: после довольно-таки теплого подъезда квартира казалась ледяной, точно в разгар зимы. Он мерзляво съежился и чихнул, и омега тут же, охнув, скинул ботинки и полетел через всю квартирку, закрывая окно. Виновато выглянул из — судя по всему — кухни, неловко поправляя волосы у лица.               — Прости, пожалуйста. Дурная привычка. Ты как?               — Нормально… — альфа с изумлением посмотрел, как молодой человек скидывает куртку, оставаясь в одной толстовке, а потом еще и расстегивает ее. — Тебе не холодно?               — Не-а, привык. Мне наоборот нравится. Сам я как печка, — похвастался и ушел в другую комнату, оставляя дверь открытой. Сан счел это как приглашение и аккуратно разулся, поправляя кроссовки Уена и проходя вглубь дома.               — Руки у тебя холодные, — омега на замечание лишь фыркнул. — С твоего позволения останусь в пальто.               — Да как знаешь.              Все и вправду было слегка… захламлено. Но не настолько «жесть», как говорил Чон: не было гор отходов, кусков еды на полу или комков грязи повсюду, но одежда, бумаги, справочники и всякий мелкий мусор — по типу упаковок от конфет, баночек из-под кофе и энергетиков, скомканных бумажек, — были повсюду. Пахло феромонами и совсем немного пылью. Но оно и понятно: мужчина наверняка со своей работой появляется тут только на время сна. Наверное, настоящий хозяин дома не он, а пыль. Он крутил головой, глядя, как Уен впопыхах собирает вещи в большую спортивную сумку. Комната, в которой они были, сама по себе оказалась совсем небольшой: помещался только письменный стол, сплошь усеянный пустыми чашками и обертками от шоколадок, тумба с телевизором — слой пыли на них говорил о том, что давненько к технике не прикасались, — и небольшая кровать, застеленная пушистым пледом кислотно-розового цвета. Из шкафа, встроенного в стену, молодой человек спешно доставал книги.               — Ты прости, мне надо по работе все собрать!.. — он чувствовал себя крайне неловко, если судить по пунцовым щекам.               — Да ничего. Чем могу помочь? — омега дернул плечом, а потом, оглядевшись, помотал головой и взмахнул ладонью, как бы намекая, что сделает все сам. — Могу я тогда осмотреться, если ты не против?               — Да пожалуйста.               — Я позвоню дочери?              Уен, разгребающий бумажки на столе, замер и серьезно посмотрел на альфу. Пару секунд они молчали. Чон застыл с рабочей документацией в руках, Чхве — с телефоном.               — Ты серьезно? — приподнял бровь. — Нет, Сан, нельзя. Сядь и сиди. Никакой дочери, — мужчина закусил губу, и омега закатил глаза. — Что ты спрашиваешь-то? Делай все, что заблагорассудится, боже.              И незаинтересованно принялся вновь сортировать листки. Пару из них скомкал и отбросил, другие бегло просмотрел. Видимо, он так же, как и Сан во время замещения Хонджуна, работал на дому по ночам, вот и собирался взять с собой все, что могло понадобиться. Чхве еще немного потоптался на месте, но поняв, что его и правда предоставили самому себе, вышел из комнаты, набирая номер и вслушиваясь в гудки.              Он неспешно прошел на кухню, рассматривая темные стены с черными — или темно-серыми — обоями, когда Иын наконец взяла трубку.               — Да, папа, у меня все хорошо, я тебя жду, зубки почистила, постель расправила, стакан воды выпила, — отрапортовала по привычке, привитой за последние долгие дни.               — Умница, — искренне проговорил, улыбаясь самому себе. На кухне почти ничего не было интересного. Даже посуды не стояло; только парочка чашек в раковине. Ни бумажек, ни упаковок, ничего. Как будто необжитая часть дома. Здесь, на кухне, было холоднее всего, и мурашки против воли пробежали по всему телу. Стало некомфортно. Именно тут было распахнуто окно, оттого и морозно до скрипа зубов; мокрые следы от прошедшей мороси еще поблескивали на подоконнике в ночных огнях никогда не спящих улиц столицы. — Я не один сегодня буду.               — Правда?.. — замешательство отразилось слегка напуганной дрожью в голосе. Сан поспешил успокоить робкую дочь, на ночь глядя не успевшую быстро сообразить.               — Мы договорились с доктором Чоном, — ну не мог он при ней называть его по имени. Как-то неправильно это было. — Так что он сегодня переночует у нас, а завтра рано утром я уеду, как и планировал, и уже не буду дожидаться Сонхва.              Вышел из кухни, морщась от радостного писка прямо на ухо. Усмехнулся и заглянул дальше. Уборная. Тут же прошел мимо. Ванная.               — Честно? Он приедет сейчас? С тобой? — счастью не было предела. Сан поддакнул. — А он почитает сказку? Он обещал, что будет читать сказки!..               — Сегодня он после работы и не планировал изначально ехать к нам, — медленным незаинтересованным взглядом, чтобы хоть чем-то себя занять, рассмотрел зеркало над раковиной, одинокую щетку в стаканчике, грустный кусочек мыльца. Полотенца — маленькое и большое — висели на дверце небольшого шкафчика, выглядывающегося в мутном отражении не вымытого от разводов стекла. — Так что давай завтра? Он освободится пораньше, и вы с ним договоритесь. Хорошо?               — Хорошо, — без проблем согласилась. — Он устал очень, да?               — Да, солнышко, — мурлыкнул, собираясь выйти из ванной и направиться снова куда-нибудь гулять, пока омега перебирает бумаги, но задел плечом дверцу шкафа, и маленькое полотенце соскользнуло с ручки и упало. Сан поднял его. — Так что давай не будем его сильно напрягать сегодня.               — Ладно. А где он будет спать?              Ох… а вот об этом Сан не подумал. По первоначальному плану завтра перед отъездом он должен был проветрить свою спальню, чтобы хотя бы часть запаха убрать, снять постельное белье и расправить кровать. Сонхва, как они договорились, перестелит все, приберет, и Уен будет ночевать в спальне Чхве. Это было оговорено уже с двумя, так что проблем не должно было возникнуть. Сегодня же… Сан пытался повесить несчастное полотенчико, но одной рукой было сделать сложно, так что зажал телефон между ухом и плечом и двумя руками аккуратно зацепил его за крохотную ручку. С облегчением выдохнул.               — Мы разберемся, малыш, — пробормотал и дернулся к двери, когда взгляд упал на полки шкафчика. На одной из них в ряд были выставлены пузырьки с таблетками. Некоторые белели лекарствами наполовину, какие-то были пустые, а с некоторых все еще не сорвана защитная пломба. Их стояло много, но названий было всего лишь четыре или пять: они просто повторялись, мельтеша и вызывая резь в глазах. Правда, все незнакомые.              Замер, изучая их не в силах оторвать взгляд. Иын лепетала что-то, фантазируя о том, как им будет здорово всем вместе, и они могут построить крепость из подушек и ночевать в ней. Сан машинально соглашался, щурился, стараясь высмотреть названия или то, что написано на флакончиках под ним. Брать в руки не решался: рыться в чужих вещах крайне неприлично. Да и не хотелось рушить только-только восстановленное доверие.              Он не понял, как услышал тихие шаги из комнаты, но пулей, ловко вильнув плечом, чтобы ничего не задеть, вылетел из ванной, делая вид, что крайне заинтересован часами в прихожей. Рассматривал их с громко колотящимся сердцем, напряженно вслушиваясь в звуки за спиной. Полоса света из гостиной-спальни легла на стену и расширилась, и неясная тень застыла на месте. Уен некоторое время слушал тихое поддакивание Сана в телефон, а потом подошел и положил руки на плечи. Альфа дернулся от этого касания, точно его обожгло, а потом обернулся, тут же пряча лицо, тычась носом в висок. Ему было все равно, как грубо и непозволительно это выглядит. Он знал, что сейчас на его лице написан весь спектр тревожных не самых приятных чувств, показать которые не смел: Уен был умным, проницательным, мог и догадаться. Так что лишь потерся кончиком носа о чужую щеку, и омега, застывший на пару секунд, лениво качнул головой навстречу и молча ушел в ванную комнату, включая свет и прикрывая дверь.              Чхве протяжно выдохнул, сжимая переносицу; обошлось. Хоть бы он сейчас ничего не заметил, а альфа не оставил после себя следов…               — Иын-и, маленькая, — прервал поток пустой болтовни. — Давай ты дождешься нас, а сейчас пока мы закончим разговор. Ладно? — та нехотя согласилась. — Мне нужно идти помогать доктору Чону.               — Ладно, — выдохнула. — Пока, пап. Я тебя… вас, — тут же исправилась, — жду.               — Мы скоро приедем, — заверил дочь и дождался, когда она сбросил звонок.              Опустил телефон, пялясь в стену. Дыхание было неровным, любопытство и отголоски страха грызли внутренности, отчего тупая боль растекалась по груди, сковывая сердце шипами. Стоял, глядя на часы совсем по-идиотски, а вопросы все появлялись и появлялись. Может, антидепрессанты? Или блокаторы, как пьет Сонхва? Пара названий казались смутно знакомыми, так что вполне возможно. Расскажет ли Чон и об этом? Вдруг это опасно для здоровья? Или все же обыкновенные витамины? Нет, баночки совершенно не похожи на витаминки… Мысли сменяли друг друга, и отчетливо навязчивая идея раскопать все, что интересует, своим излюбленным методом — поднятием баз, поиском рецептов, выписанных на имя Чон Уена, отслеживанием препаратов, которые он купил, — прострелила голову. Позвонить или написать сейчас знакомым из системы здравоохранения, чтобы они помогли найти. Но холодок пробежал по коже уже в следующий миг. Нет. Он просто себя накручивает. Он снова впадает в то состояние, когда в беспокойстве перебирает все возможные варианты, зацикливаясь на самых плохих и оттого еще глубже вгоняя себя в панику. Нужно доверять. Нужно позволить открыться.               — Ты как? — прошептал на ухо. Чужие руки обвили шею, обнимая, и омега прижался со спины, укладывая подбородок на плечо. — Все в порядке? О чем беспокоишься?              Сан покачал головой, глубоко вдохнул и медленно убрал телефон в карман, еле отрывая от него пальцы. Он не станет. Если бы это было что-то опасное или важное, что могло бы помешать их договоренности последить за Иын, — Уен сказал бы. В его ответственности сомневаться не приходится: точно бы рассказал, будь это чем-то значимым. А, раз молчит, значит, это его личное.              Развернулся в объятиях, оказываясь поразительно близко к чужому лицу; Чон даже не отодвинулся, лишь с интересом и беспокойством заглянул в чужие глаза, наполненные пытливой заботой и жаждой. Качнул головой и прижался сам, обнимая в ответ. Уен моментально напрягся, смущенный и озадаченной близостью, но погладил альфу по голове скорее машинально.               — Все собрал? — выдохнул на ухо.               — Ага.               — Пойдем, донесу.              Уен кивнул, проницательно наблюдая за дерганными короткими движениями. Он проводил мужчину обратно в комнату, критично осмотрел ее и, вздохнув, всучил сумку. Сан аж неустойчиво пошатнулся на мгновение: та оказалась необычайно тяжелой в сравнении с размером. Омега, увидев это, побледнел от ужаса, а потом вмиг вспыхнул.               — Я… там… много книг и справочников, — принялся сбивчиво оправдываться. — Готовлюсь к квалификационным экзаменам… — прошелестел совсем неслышно.              Чхве мотнул головой, перехватывая и показательно перекладывая сумку в одну руку, подкидывая.               — Все в порядке. Не ожидал просто.              Он огляделся, точно пытался понять, все ли доктор взял из того, что могло понадобиться. Чужой дом он не знал, но привычка финально осматривать комнату перед уходом проявилась мгновенно. Будь воля — пошел бы каждый кран, каждый выключатель проверять, а, еще лучше, отключать электричество и перекрывать воду. Просто на всякий случай. Чон, однако, этот внимательный медленный взгляд, бегающий туда и обратно, воспринял по-своему и тут же вытолкал гостя из комнаты, выключая свет и закрывая дверь.               — Я н-не ожидал, что придется уезжать сегодня. Планировал сегодня вечером убраться.               — Если хочешь, можешь, как и планировал, приехать завтра, — посмеялся Сан, обуваясь. Молодой человек, однако, смех не подхватил, и оттого мужчина запнулся, поднимая голову и глядя в серьезное суровое лицо. — Я пошу…               — Нет, — строго. — Я поеду сегодня, — Сан кивнул, пристыженный тем, что его шутку не поняли.              Уен открыл было рот, чтобы сказать еще что-нибудь, но тут же закрыл его и судорожно мотнул головой, отчего волосы упали на лоб. Принялся судорожно зашнуровывать кроссовки и натягивать куртку. А что он скажет? Что безумно скучал эти пару дней настолько, что, как идиот, кутался в шарф? До этого, стоит отметить, шарфы он не носил, предпочитая высокий ворот одежды или капюшон. Что не хотел «прощаться» вот так скомкано, ломано, быстро, впопыхах? Да, они встретятся через пару недель, но стало так тоскливо от этого осознания, что плакать хотелось. Что, если есть возможность побыть рядом подольше, он ей непременно воспользуется? Что говорить? Это все звучало так неправильно, инфантильно, совсем по-детски.              Помог запихнуть сумку и пару пакетов на заднее сидение машины; пока альфа выруливал на дорогу с придомовой территории, написал сообщение Юнхо с просьбой заскочить к нему завтра домой и забрать еду из холодильника, чтобы та не испортилась; съежился на сидении и уткнулся в окно, наблюдая за мелькающими фонарями. Они молчали. Но это было не гнетущее, не напряженное молчание, точно после ссоры. Оно было наполнено радостным волнением, предвкушением, робкой надеждой: Уен едва не умирал от осознания, что сможет провести целую ночь в обществе того, кто безумно нравится. Сан же трепетал от мысли, что появилась возможность чуть дольше насладиться любимым ароматом, наглотаться смолы до отказа, чтобы все тело пропиталось насквозь, увезти с собой столько, сколько сможет.              Они тихо болтали ни о чем, поднимаясь в дом. Стоило открыть дверь — Иын тут же налетела, прижимаясь к Чону.               — Малыш!.. — испуганно прошептал тот. — Я же только с улицы, холодный, — попытался вразумить и скоро принялся расстегивать куртку, чтобы прижать девочку с объятиями к теплой груди. Сан тихо вошел следом, прикрывая входную дверь и запирая на замок. Омега от этого звука вздрогнул, но даже не повернулся, лишь на миг замирая. Он засуетился, не зная, куда повесить одежду, потому что девочка обнимала его ноги, и Чхве перехватил куртку, кивая и улыбаясь.              Было немного обидно. Но вся ревность испарилась, когда Чон, сбросив обувь, поднял девчушку и пошел в ванную мыть руки. Иын перебралась на его спину, обхватывая руками и ногами, точно крохотная коала. Она болтала, рассказывала о том, как рада видеть доктора у них раньше обещанного, сонно терла глазки и зевала. На часах уже почти одиннадцать, а она до сих пор не спала, взбудораженная новостью отца.              Кое-как уложив спать, Сан выключил свет в ее спальню и прикрыл дверь.               — Прости ее, пожалуйста, — виновато пробормотал. — Иногда складывается ощущение, что теперь я ей совсем не нужен…               — У нее немного друзей, да? — проницательно заметил Чон. Он уже перетащил свою сумку в спальню хозяина дома, но скромно сидел на стуле, сложив руки на коленях и мягко улыбаясь. Сан кивнул, опускаясь на кровать.               — К сожалению.               — Ну… по ней видно, если честно, — Чхве грустно поджал губы. И правда: дочь болтала без умолку, нашедшая нового человека, липла, лезла, навязчиво цеплялась и едва не задыхалась от восторга, желая все время проводить с хорошим взрослым. Но при этом робко пряталась за ноги, пусть и заинтересованно поглядывала, стоило встретить кого-то незнакомого. Например, того же Юнхо. Он ведь понравился малышке, пусть она и испугалась поначалу встреченного впервые мужчину; это для Сана младший Чон был малолеткой, а для нее разницы не было, двадцать лет кому-то или тридцать — все как один страшные большие взрослые. — Но она очень милая, — поспешил уверить, увидев, как загрузился Чхве. — Я серьезно, — повысил голос в ответ на печально вздернувшуюся бровь. — Странно, что у нее нет друзей. Она выглядит… немного одинокой.               — Она пыталась начать общаться с ровесниками, — нехотя поделился Сан, — но каждый раз что-то шло не так. Они просто переставали общаться. Я пытался выяснить причину, но… — пожал плечами.              Уен нахмурился. «Выяснить»? У него есть теория, но доказать ее он пока не может.               — Надеюсь, все будет хорошо.               — Все точно наладится, — нежно усмехнулся. — Иын-и гиперактивная бойкая малышка: ей просто нужно перестать робеть. Вон, сам посуди: феромоны совсем яркие, резкие. Привлекает внимание.              Сан на эти слова напрягся, но промолчал. Вот он и сам боялся: привлекает внимание. Мало ли чье внимание может привлечь восьмилетний ребенок. Однако ничего не сказал, вздохнул и поднялся, принимаясь тормошить постель и стаскивать одеяло и подушки. Нужно было поменять постельное белье. Уен охнул и поднялся, приближаясь.               — Я помогу, — хотел было забрать подушки, но Чхве мотнул головой.               — Отдохни. Ты после работы. Сейчас постелю — ляжешь спать.              Чон опешил. Он отшатнулся, глядя во все глаза. Ладно, они договорились, что во время отсутствия альфы временный ночной нянь будет ночевать в этой комнате. Но ведь Сан еще не уехал! Против воли втянул носом воздух и чуть не закашлялся: приторная сладость, заполнившая каждый миллиметр пространства, ощущалась до боли тяжело, щекотала глотку и горло, вызывал сдавленное урчание в груди. Спальня ведь даже не проветрена!.. Как можно… Отступил, тяжело сглатывая. Мужчина поправлял одеяло и расправлял плед, и его крепкие сильные руки работали быстро, уверенно, четко: он не был отучен от бытовых обязанностей, и это только сильнее привлекало осознанием, кто именно готовит ему спальное место. Это так… глаза против воли метнулись к свитеру, к его высокому горлу, и омега внутри пронзительно завопил: не видно, что творится на шее. Остались ли следы? Снова острый нюх изучил воздух. Иррациональная злоба на ненавязчивый, но ощутимый жасминовый аромат вновь поднялась в груди, и это напугало до дрожи. Ну не должен он так реагировать!.. Отчего такая чувствительность и обида? Почему столько времени до этого было абсолютно плевать на присутствие другого омеги в пространстве Чхве Сана, а тут вдруг разом и ярость, и досада, и тоска, и ревность. Уен застыл, теряя равновесие на секунду. Ревность… Он… ревнует?               — Я в душ, — отрывисто бросил и вылетел из комнаты, схватив из сумки первое, что попалось. Прозвучало раздраженно, но ему плевать. Нужно под холодный душ, причем срочно!..              Чхве растерянно моргнул и даже ответить не успел, оборачиваясь вслед. Через всю квартиру донесся звук закрывающейся двери и щелчок замка.               — Устал, что ли… — пробормотал себе под нос, а потом, пожав плечом, продолжил свое нехитрое занятие.              Перед уходом из спальни приоткрыл окно, переоделся, аккуратно сложив грязную одежду, чтобы забросить ее потом в стиральную машинку, вытащил чемодан из комнаты в гостиную и постелил на диване себе. Поставил чайник, достал ноутбук и решил дождаться Уена, скоротав время за сверкой планов отделов на следующий месяц.              Однако вторую чашку чая спустя любопытное звериное нечто все же взяло свое, и альфа глубоко вздохнул, сворачивая таблицы и заходя в поисковик. Немного поколебавшись, забил в поиске название препарата, который, как ему показалось, он видел в ванной у Чона дома. Спустя пару исправлений и опечаток поисковик наконец нашел нужное лекарство, и Чхве довольно кивнул: он оказался прав, и Уен принимал блокаторы. Не такие же, как Сонхва, но тоже довольно сильные. У Пака после вступления в брак и получения сразу нескольких меток отпала необходимость в столь сильном притуплении обоняния и собственных феромонов. Самому Сану блокаторы никогда не нужны были: запах достаточно мягкий, легкий, пусть и приторный порой, но в годы, когда альфа только вошел в самый расцвет — если это можно так назвать, — его тут же окрутила Сухёк. А там — метка, притуленное обоняние, невосприимчивость к чужим запахам на несколько ближайших лет, потому что бывшая жена оказалась на редкость ревнивой и требовательной и вонзала клыки в шею до крови так, что потом приходилось прикладывать компрессы и перебинтовывать. Эффект был: ее укусы сходили долго-долго, как та и желала. Вот только Сан отчасти из-за этого и не воспринимал потенциальных партнеров, даже если те интересовались Чхве, а потом интерес альфы сам пропал по привычке зацикливаться только на собственном ребенке и ни на ком ином.               Неудивительно, что холостой, относительно молодой омега с таким ярким и ощутимым запахом, как Чон Уен, нуждается в лекарствах. Странно, что… Сан задумался. Если Уен принимает блокаторы, которые, по сути, должны его феромоны делать слабыми и незаметными, почему Чхве настолько к ним восприимчив? Почему Чон так спокоен в его обществе, понятно: перебитый блокаторами нюх медово-молочный запах ощущать не должен. Но вот Сану оправдания нет. Подумал; может, конкретно эти действуют только «в одну сторону»? То есть, чтобы только принимающий их не ощущал ничего, а на восприятие других это никак не влияло? Пробежался глазами по составу, по характеристикам… ничего.              Скучающе, отстраненно размышляя об этом странном феномене, принялся бездумно кликать мышкой по строке предлагаемых препаратов. У них в домашней аптечке закончились пластыри — Иын кроме пластырей со зверюшками и цветочками никакие не признает, а, так как достаточно активно бегает и на прогулках, и в школе, и дома, ссадины стали обычным делом, — да и надо докупить противовирусные и витамины, а то сезон простуды шел вовсю. Изучал сайт аптеки, пока не наткнулся на очередные гормональные препараты и застыл. Знакомые этикетки от той же фирмы, от которой Уен принимал блокаторы: на тех пузырьках были изображения химических колец — исключительно как элемент дизайна — и таблеток, капсул, пластинок, которые внутри.              Не сумев побороть любопытство, кликнул на пару, быстро просматривая, пока взгляд не упал на пузырек капсул с красными оболочками. Такие точно были! Мешкая, все же нажал и бегло прочитал описание. Застыл на месте, хмурясь и недоуменно моргая. Противозачаточные. Мотнул головой. Может, там были другие?.. Мало ли какие капсулы может производить эта фирма? Перешел на их профиль и открыл раздел со списком всех лекарств, разглядывая. Мотал вниз, изучал, бегал взглядом, а сердце все болезненнее и болезненнее сжималось, ускоряя бег. Руки тряслись. Похожего ничего не было… Или, может, они были не красные? Зачем ему вообще принимать…              Сан замер. Папка. Противозачаточные. Попытка самоубийства. Выписки, которые он не рискнул взять с собой и изучение которых повергло в шок. Опека Юнхо над старшим братом и его паническая боязнь подпустить к Уену альфу. Больные отношения.              Вскочил, едва не роняя кружку, и метнулся в спальню, не обращая внимания на холод из-за открытого окна. Дрожащими рваными движениями достал папку, прижимая к груди и вслушиваясь. Вода вдалеке за дверью ванной все еще лилась. В темноте спальни прикрыл глаза, выдохнул и потянулся было, чтобы вновь достать документы и вчитаться, но остановил себя. Ему не стоит в это лезть… Уен должен сам все рассказать. Только-только ругались из-за этого, а Чхве едва не разрушил все своими руками. Омега добр и мягкосердечен, но даже его доверию и терпению есть предел, и испытывать их Сан не собирается.              У него наверняка есть причины, верно?.. Теория, которую Сан выстраивал, только что разрушилась одним-единственным открытием, а новой не появлялось.              Глубоко дыша, прижался плечом к стене. Далекий шум воды, пробивающийся точно сквозь плотный туман, успокаивал и приводил в норму, вот только вместе с умиротворением приходила и паника. Да, он здесь, рядом, под боком. С ним ничего не случится. Но боль затапливала легкие, вырываясь булькающим хрипом. Пальцы до побеления впивались в несчастную папку, хрустнувшую корешком в сильных руках. Если такое произошло однажды… а он, Сан, не знает, из-за чего именно… как он сможет предотвратить, предупредить подобное впредь? Как сможет защитить и уберечь, если не знает даже, от чего именно защищать? Информации чертовски мало, ее недостаточно, ее не хватает. Как что-то сделает, если не смог додуматься до банальных вещей, повторяя тот кошмар, что творился годами ранее? Упустил момент, когда Сухёк отвернулась от него и их еще не родившегося ребенка. Пропустил, когда стоило найти ее и вернуть. Предоставил слишком много свободы, потеряв навсегда и даже не проведя с ней последние, наверняка мучительные, минуты. Потерял ту, что любил, что ценил больше жизни, потому что не проконтролировал, потому что пустил все на самотек. Сколько еще непростительных ошибок совершит и останется совсем один? Родители, жена…              И вновь оглушающее осознание ударило по затылку, вызывая темноту перед глазами: он мог умереть. Точнее, не так. Он умирал. Если бы не врачи, его бы уже не было. И как можно быть уверенным, что такого не случится вновь? Сану казалось, что он понял причину, что он знал, из-за чего была та попытка. А, если знал — держал под контролем. Но теперь, увидев, что Уен сознательно принимает противозачаточные… теперь не понятно, на какие тревожные звоночки реагировать.              Гулкая тишина оглушила. Чхве сам не понял, как услышал ее и заставил тело двигаться: болело все до тошноты. Махом закрыл все вкладки, выйдя из браузера на ноутбуке, спрятал папку с документами среди вещей в командировочный чемодан, но не нашел в себе сил подняться. Спрятал лицо в ладони, подрагивая и чувствуя, как слезы безвольно текут по щекам. Так его и застал Уен.               — Ты… — шагнул, присаживаясь рядом. — Ты как? Сан? — попытался заглянуть в лицо и отнял ладони, которые альфа послушно отнял, глядя перед собой стеклянными глазами. Омега вздрогнул и испуганно приобнял. — Что случилось? — помня о спящей Иын, понизил голос. — Ты чего?..               — Я не хочу уезжать, — выдохнул.              Абсолютная правда. Теперь он не хочет уезжать. Он хочет остаться рядом, денно и нощно следить, находиться рядом. Он не может понять причину, и его это угнетает, доводит до панической дрожи.               — Ну, — смущенно пытался подобрать слова, — это же по работе и совсем ненадолго. Скоро совсем вернешься. Даже глазом моргнуть не успеешь!.. Уверен, там будет столько работы, что ты забегаешься и сам не поймешь, когда настанет время вернуться.              Сан мотнул головой. Уен гладил его по плечам и груди сквозь футболку. Его руки были ледяными, с волос капала прохладная вода, а дыхание неощутимо ложилось на кожу витками не горячими, как обычно, а выстуженными. Озноб ударил наотмашь. Слишком холодно… люди — настоящие, те, которые в порядке, здоровы и живы, — такими промерзшими не бывают. Вцепился, притягивая мужчину к себе и утыкаясь под челюсть, вдыхая жадно, глубоко, так, будто задыхается, и хвойный тяжелый аромат — единственное, что поможет наполнить легкие кислородом. Кожа холодная. Почти мертвецки ледяная. Застонал от бессилия и страха и вжался крепче, отчаянно ища хоть капельку живого тепла, чтобы убедиться, что он в порядке, что это все — лишь глупые страхи.               — Сан!.. — пораженно выдохнул на ухо и не удержался, отодвигаясь и неустойчиво вжимаясь в стену лопатками. Альфа тут же, дрожа и борясь с желанием отодвинуться и спрятаться, угождая своей мерзлявой натуре, обнял и упал на колени рядом, прижимая ухо к груди и с нарастающим тревожным трепетом вслушиваясь. Прикрыл глаза и протяжно выдохнул, слыша чуть сбитое сердцебиение за ребрами. Паника, уже облизывающая и точащая когти, разъяренно фыркнула и отошла, все еще не прячась, точно в надежде, что сможет вот-вот заполучить неустойчивый хрупко уравновешенный разум мужчины. — Что тебя напугало? — ласковым шепотом осело на затылке. Уен, поняв, что тот успокоился, сел поудобнее, запуская руку в волосы и поглаживая, прижимая к своей груди. — Что такое? Иын-и? — Чхве помотал головой. — Работа? — снова отрицательное качание. — Боишься ехать так далеко на машине? — Хонджун предлагал поехать на поезде, но Сан любил сидеть за рулем, пусть и боялся повторить судьбу родителей, так что отказался; теперь в соседний город надо будет добираться своим ходом. Однако опять отрицательно промычал. — А что?              Чхве не ответил, лишь крепче обхватил руками и съежился. Одежда, в отличие от кожи, была теплой. Душ, судя по всему, мужчина принимал прохладный. Однако запах от нее слабый, не такой отчетливый, как от желез, так что пришлось искать, как лечь так, чтобы и согреться, и успокоиться. Чон вздрогнул и впился пальцами на пару секунд сильнее, когда почувствовал, как голова альфы прижалась к животу, зарываясь в одежду носом. Немного… смущало и напрягало, что кто-то так интимно лежит на нем. Однако подавил страх и стыд, запрокидывая голову, зажмуриваясь и принимаясь поглаживать мужчину по голове. Подушечки пальцев осторожно и невесомо оглаживали шею, царапая ноготками. Железы припекало под челюстью, горечь и уныние распространялись отчетливо и вязко, окуная в себя, вызывая стойкое чувство хандры. Альфа даже не замечал, как тоскливо омрачал пространство вокруг себя, погружая в траур, а вот омега отзывчиво взвился в ответ, силясь умиротворяюще привести все вокруг в порядок и равновесие.               — Пожалуйста… — хрипло попросил. — Прошу тебя, — Уен прислушался. — Умоляю… Расскажи мне все, что… что хочешь, — запнулся, сглатывая. Чон застыл на миг, а потом промычал что-то в знак согласия. — Не сейчас, но когда будешь готов. Прошу, не держи все в себе, ладно? Клянусь; что-нибудь придумаю. Сделаю все, что в моих силах. Не… — начал вновь задыхаться, потому что паника вышла из угла, мерзко скрежеща когтями по полу, подбираясь ближе. Горло сдавило, а все внутри перевернулось. «Не делай так больше» застряло в глотке и не желало ни вылетать изо рта, ни прятаться обратно. — Не надо… — прохрипел, содрогаясь. — Умоляю… — дыхания больше ни на что не хватило, и он замолк, крупно дрожа, точно в лихорадке.              Уен молча внимательно слушал. О, он понял. Понял причину истерики. Попытался приподнять мужчину за плечи, но тот засопротивлялся, не желая разрывать объятия. Сглотнул, насилу смаргивая мучительную боль, а потом попробовал улыбнуться. Вышло паршиво.               — Эй, — позвал. — Сан, — тот замотал головой, не желая слушать. — Сейчас все, что я хочу — чтобы мы пошли спать. Пойдем. Я… — слова вылетели из головы, когда Чхве сам отпустил его и поднялся, оказываясь на уровне лица. Склонился, обдавая тяжелым дыханием и уткнулся носом в щеку, дыша сбивчиво и хрипло, словно марафонец после забега. Некоторое время молчали, собираясь с мыслями. — Я обещаю, — шепнул на ухо, — клянусь, что больше такого не повторится, — голос предательски дрогнул от горячего выдоха, отдавшегося болезненной пульсацией в теле. Эта заминка не осталась незамеченной, и мужчина заскулил на ухо, расценив ее по-своему. Чон вцепился в жесткие волосы, прижимая к своей шее и оглаживая. Феромоны легли путами на дрожащие плечи, сковывая. — Сан, — нежно и чутко, словно успокаивал капризного ребенка. Ладони легли на грудь, легко пробегаясь. — Сан, — позвал вновь, вытягивая гласную. Чхве сдавленно кивнул, показывая, что слушает. Уену нравилось звать его по имени, и это смущало до безумия. — Я с тобой, в порядке, живой и здоровый, слышишь? — кивнул. — Все хорошо. Все хорошо… понимаешь? — еще раз кивнул. — Мы справимся. Да?               — Да…               — Умница… — прошептал, роняя голову на плечо и прижимаясь прохладной щекой. Плечи и руки Чхве перестали трястись. — Давай, давай, — сглотнул, дрожаще выдыхая, — приходи в норму, мой хороший, — Сан аж застыл от такого обращения. На удивление, шок помог встряхнуться, а горячая волна робости затопила легкие сдавленным всхлипом. Сердце все еще бойко билось, норовя вырваться наружу, но паника отступила окончательно, напоследок царапнув по спине холодком. Чон продолжал шептать ему нежные глупости. Руки были везде: на шее, на плечах, на груди, переплетались с пальцами, зарывались в волосы, очерчивали черты лица. Его касания цвели повсюду.               — Извини, — вздохнул, всхлипывая. Так до ужаса неловко и стыдно!.. — Прости, пожалуйста. Я…               — Не извиняйся, — зачесал волосы, оголяя испещренный морщинами из-за нахмуренных бровей лоб. Большими пальцами разгладил их, борясь с собой и не смея оставить легкий поцелуй на переносице; лично его это всегда успокаивало и в детстве, и годы спустя, так, может, и альфе поможет. Но не посмел. — Ты перенервничал. Тяжело, наверное, оставлять нестабильную дочь с еще более нестабильным омегой, да? — беззлобно подначил, усмехаясь, но Сан воспринял это буквально, виновато опуская голову. — Я шучу. Слышишь? Просто шутка!.. Мы справимся. Мы все, — уложив ладонь на грудь и слегка надавив пальцами повторил, — справимся, Сан.               — Да… ты прав.              Сел на колени, вытирая остатки слез и поднимаясь, хлопая по коленям. Уен осторожно поднялся следом. Простая ночная рубашка была застегнута на все пуговицы, а вот рукава свободно спадали на две трети, и из-под одного выглядывала причудливая вязь рисунка. Чхве застыл. Он впервые видел это: обычно доктор носил длинные рукава, не оголял предплечий, и оттого о татуировке альфа узнал только сейчас. Перехватив взгляд, тот ненароком повернулся так, чтобы спрятать ее, смущенно кашляя.               — Забей, — прервал все вопросы, отмахиваясь. — Спать.               — Иди, — отошел, пропуская омегу.              Тот уже направился к спальне, но зацепился краем глаза за расправленный диван, остановился, а потом обернулся и замялся.               — Ты… — не знал, как продолжить на вопросительный уставший взгляд. — Не пойдешь со мной?              Сан застыл, открывая рот. Он сам зовет? Внутренний альфа дернулся, настойчиво воя и вырываясь, как будто от этого зависит жизнь. Феромоны — он чувствовал по резкой боли в шее — взвились практически возбужденно, и он отшатнулся, надеясь, что омега не почувствовал этой перемены. Но Чон продолжал смотреть прямо, удивленно, даже слегка обиженно, так что Сан заставил себя успокоиться.               — Тебе не следует такого говорить! — пожурил. Рвение отчитать, вразумить, точно нашкодившего котенка, перебороло осознание, что Уен — взрослый человек, которого он не хочет учить. Хочет принимать со всеми изюминками, особенностями и «грехами». И в данном случае грехом была чертова наивность! — Тем более мне, — продолжил. — Ты удивляешься, что я не пойду с тобой в спальню? Наедине? Ночью? — получилось чуть грубее, чем ожидалось, но молодой человек пусть и прищурился возмущенно, в следующую же секунду осознал, насколько сглупил, и замотал головой, краснея поразительно быстро.               — У тебя дочь дома, — покачал головой. — Ты ничего не сделаешь. Да даже и без нее… ты бы ничего не сделал.              Чхве поджал губы: крыть нечем. В этом он прав абсолютно. Но отругать стоило.               — И все равно это не повод звать альфу с собой в постель, — процедил сквозь зубы.               — С тобой безопасно, — неощутимым шепотом повисло между ними. Уен смотрел на него слегка испуганно, точно ожидал реакции на эти свои слова, словно боялся найти опровержение в глазах напротив и разочароваться. Но молчание все затягивалось и затягивалось, а печали и досадливой обреченности все не появлялось и не появлялось. Наконец Чон поджал губы, блеснув подавленным взором, и, не получив ответа на свое кроткое откровение, отвернулся, понурив голову.              Поплелся в комнату, тихо-тихо прикрывая дверь, а Чхве так и остался топтаться на месте. Он шагнул в сторону комнаты. Оглянулся к дивану. Вновь посмотрел вслед. Сжал кулаки, вздыхая. А потом все же отвернулся и, помотав головой, чтобы скинуть наваждение, вернулся на кухню, стараясь сосредоточиться на работе.              Он пытался сделать хоть что-нибудь, но даже спустя полчаса не сумел собраться с силами и в итоге зло захлопнул ноутбук. Ополоснулся, собрал остатки вещей, открыл детскую — он всегда ложился спать, открывая дверь к Иын, чтобы слышать ее сквозь чуткий сон, — проверил напоследок чемодан и застыл у двери в спальню. Ему нужно было забрать одежду на завтра, которую подготовил, но не вывесил из шкафа. Шуршать с утра не хотелось совсем, потому, вздохнув, тихонько вошел, стараясь двигаться как можно аккуратнее и не шуметь. Осмотрел стол и стеллажи, удостоверился, что все, что могло ему понадобиться, собрано, и осторожно прошел к шкафу. В комнате было холодно, и несуразный комок на кровати полностью скрылся под одеялом: только русая макушка тускло очерчивалась на подушке в слабых отблесках из окна. Невольно задержавшись на мгновение, все-таки насилу отвернулся и достал обычный повседневный наряд, собранный еще вчера и повешенный на плечики: кардиган, водолазка и прямые брюки, ничего необычного. Все костюмы и другую повседневную одежду уже упаковал. Прикрыл дверцу и развернулся к двери, когда шорох заставил вздрогнуть и выронить несчастную ношу из рук. Упавшие на пол плечики оглушающе громко зазвенели в ночной тишине.               — Ты точно не согласишься?              Сан застыл, глядя на валяющиеся вещи так, словно они виноваты в этом расстроенном тихом тоне, полном зыбкой, слабой-слабой надежды. Сглотнул и глянул на Уена. Тот сидел, укутавшись в одеяло, и сна не было ни в одном глазу. Смотрел так печально, так робко, что сердце сжалось. Чхве взъерошил влажные после быстрого душа волосы, дергая плечом.               — Это… неправильно.               — Но мы же ничего не будем делать, — запротестовал вполголоса, помня о ребенке через стену. — Просто поспим!.. Мне неловко стеснять хозяина дома и выгонять его на диван, тем более когда я сам по своей инициативе приехал сюда.               — Я предложил это, — возразил, — не ты.               — Не перебивай, — стальные нотки прорезались в голосе привычной доминантной струной, удар по которой рвался тонами упрямства и непреклонности. — Я мог отказаться, но согласился. И теперь сижу здесь. Это ужасное чувство. Чувствую себя узурпатором, если честно. Ты сам недавно возмущался, что Иын-и больше липнет ко мне, и тебе от этого обидно. А сейчас что? Еще и спальню у тебя отжал?               — Странный способ измерить уровень узурпаторства… — попытался отшутиться, но шутку не оценили. Несколько тяжелых секунд они буравили друг друга настойчивыми взглядами, стараясь победить в негласной борьбе и склонить к своему мнению, а после альфа наклонился, нервными движениями поднимая одежду. Шелест простыни и скрип пружинок заставил напрячься.               — Сан… — выдохнул едва-едва слышно. Чхве зажмурился на мгновение, а потом смело поднял голову, готовый встретиться с темными глазами с новыми силами. Вот только бой оказался неравным за счет трепетной, нежной любви, полыхающей так отчетливо, что все мысли и аргументы выбило из головы напрочь. Омега подкрался, наклоняя голову и поджимая губы. Влага блеснула в уголках глаз. — Я… — прошептал. — Я буду скучать. Пожалуйста, напоследок… — и молча качнул головой, указывая на кровать, предусмотрительно освобожденную с одной стороны. Когда Сан спал, он обычно ложился прямо посередине. Уен же отодвинулся к одному краю, словно с самого начала надеялся и ждал.              Чхве выпрямился, и Чон, проследив за ним взглядом, задрал голову и присел на колени, чтобы было удобнее. Смущение разливалось под кожей. Разве можно вот так?.. Это крайне неприлично, неправильно, грубо, двусмысленно, неуместно и бесстыдно. Его не так воспитывали! Его не воспитывали делить постель с омегой, с которым не связан отношениями. Да, он мечтал чуть ли не каждый вечер, отдаваясь мечтам, как здорово было бы им втроем образовать семью. Да, сам Чон, кажется, не склонялся к таким старческим принципам: был тактильным, заразительно ярким, громким, светлым и в то же время мрачно-привлекательным, со своими секретами и ранами, которые хотелось вскрыть, очистить и залатать крепко-накрепко. Да, Сан устал одергивать себя каждый раз и отмахиваться, убеждая себя: «это ничего не значит», «это по-дружески», «он со всеми такой». Устал отрицать, что увлекся, привязался, по-настоящему влюбился, что хочет больше. Хочет.              Хочет не омегу, что стоит на коленях и смотрит снизу вверх умоляюще. Не двусмысленную ситуацию, повисшую меж ними дамокловым мечом. Не животную тягу и безудержное желание коснуться — обладать — и покорить — пометить. Хочет тепла, ласки, бесконечной любви и преданности, плещущейся во взгляде напротив. Хочет надежности, стабильности. Спокойствия. Безопасности. Той самой безопасности, о которой сказал Уен. Хочется урвать кусочек чувственности и близости.              Глубоко вздохнув, сдался и сокрушенно покачал головой. Медленно повесил одежду обратно в шкаф, разглаживая мелкие складки.               — Хорошо, — отозвался, чувствуя, как отчаянно краснеют уши. — Хорошо, я сейчас приду. Схожу за одеялом и вернусь. Ладно?               — Да! — воодушевленно воскликнул и тут же испуганно прижал ладони ко рту, прислушиваясь. Из детской не раздалось ни звука. — Да… — повторил тише, расплываясь в широкой довольной улыбке.              Тихо проверив дочь еще раз, удостоверившись, что входная дверь закрыта и все выключено, подхватил подушку и одеяло и поплелся в спальню, замирая у кровати и не смея делать больше что-либо. Вот странность: дом его, но и смущается и боится тоже он. Осторожно улегся, стараясь не шуметь и не нарушать незримую границу.              Комната тонула в глубоких ночных тенях: объемных, многослойных, затянутых легкой дымкой лунного света и огней улиц. Тишина была густой, звенящей, но не пустой — ее заполняло невысказанное напряжение. Они лежали, разделенные почтительным, до смешного неловким расстоянием: кровать большая, омега отодвинулся на самый край, но места все равно катастрофически не хватало. Воздуха было мало тоже. Сан лежал на спине, глядя в потолок. Слышал, как ворочается Уен, ищущий удобное положение, и тихий шелест простыни и одеяла отзывался тревожным эхом. Он уговорил его приехать на ночь, уговорил остаться, поддавшись порыву нежности и страха одиночества, а теперь не знал, что делать дальше и как уснуть, окруженный практически разъедающим рецепторы хвойным ароматом. Боже… если въедливые феромоны настолько сильные, как он будет спать здесь по возвращении? Легче снести комнату и построить заново, чем вывести горьковато-терпкий, яростный запах.              Чон, судя по глубокому, но тяжелому и рваному дыханию, пытался уснуть. Несчастно лежал, отвернувшись к краю кровати, свернувшись калачиком, будто пытаясь занять как можно меньше места. Сердце стучало настолько громко, что создавалось ощущение, будто и альфа за спиной вот-вот услышит неровное учащенное сердцебиение, стянутое раскаленными цепями мучительной тоски. Он боялся пошевелиться, боялся нарушить хрупкую границу полосы холодной простыни меж ними — комната была выхоложена настолько, что, казалось, снаружи за окном теплее, чем внутри под одеялом, — боялся собственного желания обернуться. Мысли о скорой разлуке сжимали холодным кольцом, впивалась отравленными шипами, парализуя и вызывая тошноту. Каждая секунда, протекающая в тишине, приближала к моменту, когда Чхве уедет, и комната опустеет, а он останется один с невесть отчего болящей грудью.              Наверное, это глупо; он же вернется, все будет хорошо. Уен просто драматизирует!.. Но навязчивая гадкая мысль текла по глотке кипящим металлом, обжигая и убивая все живое, сворачивая внутренности в маленький обугленный уголек. Его позвали только из-за Иын. Согласились лечь рядом из-за того, что омега буквально выклянчил это. Как только командировка закончится — все вернется на круги своя, и они будут тайно вздыхающими друг о друге приятелями, болтающими по вечерам.               — Тебе не холодно? — тихо, почти шепотом, спросил Сан, и его голос прозвучал оглушительно громко в ночной тишине.              Уен медленно перевернулся на другой бок, чтобы оказаться лицом к нему. В полумраке их взгляды встретились. Комната и правда была холодной настолько, что воздух, казалось, искрится и хрустит от каждого движения, точно свежий снег или изморозь.               — Нет, — так же тихо. — Все в порядке.              Неправда. Ничего не было в порядке. Все было сложно, страшно и пугающе тоскливо. Он понимал, что не получится удержать альфу рядом с собой, пока тот сам не захочет остаться, но самоуничижающая мысль, что не достоин этого теплого человека, казалась слишком реальной. Сколько раз ему говорили, что он не заслуживает подобного?.. И насколько, и правда, должен стараться и подстраиваться, искать способы привязать к себе? Как назло, все попытки обрывались, а отыгрывать прилипшую в какой-то момент маску милого и кроткого юноши — образ, навязанный временем и близкими людьми, — становилось невозможно. Сан будто срывал ее раз за разом, оголяя настоящую черную, грязную душу, совсем не такую нежную и хрупкую, как от него, омеги, требуется. Со всеми шипами, подколками, укусами-шутками, красноречивыми грубоватыми движениями и взглядами, нетерпеливостью, вспыльчивостью и надоедливостью… Душу, что старательно прятал, не рискуя открывать спустя столько обвинений и неудовольствия в его сторону.              Они смотрели друг на друга через разделявшую их подушку. И тогда Чхве, преодолевая комок в горле, улыбнулся и медленно протянул руку. Он положил ее, раскрывая в приглашающем жесте.              Чон замер, глядя на нее. Дыхание сбилось. Затем протянул руку в ответ с той же осторожностью, с которой только что сам Сан тянулся к нему, наблюдая до невозможности темными глазами, мягкими и податливыми, как подтаявший шоколад. Поджал губы и вжался в подушку сильнее, натягивая одеяло выше; спрятал нос и широко раскрытыми глазами, точно дикий котенок, вперился в ладонь альфы, в которую доверчиво вложил свою. Будто ожидал, что попадется в капкан. Сомкнул пальцы, нежно переплетя с чужими, и ловушка захлопнулась. Но не быстро и неумолимо, не дробя кости и разрывая жилы, а медленно, трепетно и почти влюбленно. Это было не крепкое, уверенное рукопожатие, а скорее, легкое, трепетное соединение, едва ощутимая нить, протянутая между ними.              Уен прикрыл глаза, урча от удовольствия и ощущения того, как аккуратно поглаживают его руку. Кровать тихо скрипнула, шорох ударил по ушам: Сан повернулся к нему лицом, закрывая глаза и глубоко-глубоко вдыхая. Напряжение не ушло полностью, но растворилось в нежности убаюкивающего прикосновения.              Чон зарылся носом в подушку. Она пахла шампунем, свежим постельным бельем и молоком. Поглаживание плыло по коже, стекая каплями вязкого меда и затягивая в гулкий, навязчивый сон. Сонливость наконец-таки цапнула его за плечи и затопила, заполняя до краев гудящую голову. Весь час, что Уен провел в постели в искренней попытке уснуть, он лишь ворочался и не мог никак найти удобную позу. То холодно, то жарко, то мало места, но слишком просторно, то дышать нечем, то чужие феромоны бьют по груди, сдавливая и вырывая тонкий скулеж. Вертелся, заставлял себя успокоиться, а всего-то, оказывается, нужно было лечь рядом с ним целомудренно далеко, едва не падая с края кровати, протянуть руку и вслушаться, как дыхание и сердцебиение обоих замедляются и укладываются в общий, умиротворяющий ритм.              Веки стали тяжелыми, сознание поплыло. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалился в умиротворенный сон, — легкое, успокаивающее движение большого пальца по костяшкам. Всю ночь его отчего-то преследовали теплые и объемные сны, как будто он плывет в огромных облаках, по плотности напоминающие сладкую вату, и запах сахара, патоки и еще нечто медового окружает и обволакивает, и его тело покачивает на теплых — практически горячих, обжигающих — волнах чего-то родного и домашнего, даря чувство уюта. Спалось на удивление легко.              Сан же снова заплутал в дремучем лесе, и ему было на удивление спокойно и хорошо. Он точно путник после долгого изнурительного путешествия гулял в тени вековых деревьев, в их прохладе, купался в живительном золотисто-зеленом свете и дышал полной грудью, исцеляя раны и забывая тревоги.              Утром не понял, как открыл глаза, потому что просыпаться и вырываться из долгожданно крепкого сна не хотелось. Будильник звонил под ухом: половина шестого утра. Нужно вставать и ехать. Однако не хотелось вылезать из теплой постели совершенно. Сначала сонный не до конца проснувшийся мозг не понял, отчего так сильно пахнет чужими феромонами, а за спиной — во сне Сан отвернулся спиной к Уену — слышится тихое сопение и чужое неощутимое дыхание. От звука будильника шорох простыней и недовольное мычание ударило по голове воспоминаниями, как они уснули, держась за руки. Подскочил, ошалело оборачиваясь. Сам не понял, чего именно испугался, но его успокоил вид мужчины, зарывшегося с головой под одеяло, на другом конце кровати. За ночь они даже не приблизились друг к другу, и это отчасти обижало и нагоняло тоску, но при этом успокаивало: все же хоть какие-то принципы у него есть, и тело даже во сне не смеет приблизиться к омеге.              Комната была погружена в черную синеву. Тишину нарушало лишь ровное дыхание. За несколько часов воздух в спальне прогрелся, но все равно мурашки зябко пробежались по коже, когда Сан выпутался из одеяла, потянулся, едва не засыпая вновь, и поплелся в ванную. Медленно делал утренние дела, и тут стрельнуло отчетливой мыслью: он не хочет уезжать. И если раньше не хотел уезжать, потому что дома беззащитная маленькая дочка, то теперь голова сама собой поворачивалась в сторону прикрытой двери спальни. Он никогда не чувствовал тоску по дому именно как по месту. Но сейчас… это место наполнилось чем-то, что покидать не хотелось.              Тихие шаркающие шаги не заставили поднять головы. Сан сидел, прикрыв глаза и неспешно потягивая кофе, когда со спины обняли тонкие сильные руки. Подбородок упал на плечо, и протяжный зевок осел на ухе горячей волной. Волосы щекотливо коснулись шеи и щеки, когда Уен потерся своим виском о чужой в ненавязчивом жесте.               — Готов? — хрипло уточнил. Руки его бесцельно гуляли по плечам и груди, поглаживая рассеянными движениями. Чхве кивнул.               — Ты чего встал так рано?               — Услышал твой будильник, но решил хотя бы немного поспать, — устало пробормотал, согревая. Его грудь ровно опускалась и вздымалась, прижимаясь к спине. — Проводить хочу.              Сан наклонил голову, сглатывая. Наверное, ничего такого в этом нет: Сонхва ведь тоже провожал его по утрам до двери. Да, продиктовано это было привычкой получать наставления от альфы по поводу Иын, но ведь сам факт, что в его жизни это не было чем-то необычным или новым. Но сердце все равно ускорило бег, а дыхание предательски перебило.              Сан опустил чашку, кончиками пальцев заправляя чужие растрепанные волосы — Чон подставился под прикосновения ласково, точно выхоленный кот, ткнулся в ладонь, требуя больше внимания, а руки его замерли, прижимая альфу к себе. Ноготки царапнули скулу и опустились на шею, и Уен отзывчиво подставился, цепенея и даже не дыша: ладонь Сана легла на горло прямо под челюстью. Они ненадолго застыли, а потом мужчина вывернулся, поднимаясь и выливая остатки кофе в раковину. Омега темно смотрел на него, сбито вдыхая; выглядел недовольным, точно не рад, что чужие когти не полоснули по шее так же ревниво и требовательно, как он царапал и терзал сам недавно. Но промолчал, замялся и остался на месте, широко зевая. Оперся бедрами о столешницу, скрещивая руки на груди.              Волосы у него очаровательно растрепались, топорщась с одной стороны перьями нахохлившегося воробушка. Сам он, сонно моргающий невпопад, с красными следами от подушки, выглядящий невинно и уютно, вызывал желание сгрести в объятия и ворковать нам нежным видом омеги, только-только вылезшего из его, Чхве Сана, кровати. Да, ночь их прошла «мирно» без активных действий друг к другу, но это было ценнее всего: вот так доверчиво лежать, засыпать под чье-то сопение, чувствовать, как прогибается кровать… За годы одиночества Сан забыл совершенно, каково это. Он спал с дочерью, когда та была младше, — в младенчестве отказывался класть в кроватку и в панике, просыпаясь каждые минут десять-пятнадцать, проверял, все ли с ней в порядке, — да и до сих пор не мог отучить ее спать в одиночестве, но ребенок и желанный партнер — а именно такой статус Сан решил присвоить Чон Уену — разные вещи, которые нельзя сравнить. Ребенок под боком — причина для беспокойства и судорожного удостоверения, что с ним все хорошо. Другой взрослый человек, от которого сердечный ритм срывается, а дыхание спирает, — повод успокоиться и отдаться в его прохладные, сильные, крепкие руки, расслабляясь и наконец позволяя себе плыть по течению. Да, слишком громкое заявление: «расслабиться» лишь от одной ночи рядом. Но почему-то ее стало достаточно, чтобы все мысли вмиг заполнились лишь им одним.               — Мне разбудить Иын-и? — тихо уточнил, глядя прямо в томные глубокие глаза. Сан вскинул брови и насилу оторвался от любования прекрасным молодым человеком, выглядящим совсем по-домашнему комфортно и привлекательно. — Чтобы попрощалась.              Чхве глянул на часы. Начало седьмого. Иын надо будет разбудить в школу в половину восьмого, так что до ее официального подъема еще полтора часа. Слишком рано для маленького ребенка.               — Мы можем разбудить ее, а потом я уложу ее досыпать, — мягко предложил, отрываясь от стола и подходя. Уложил руки на плечи, обвивая за шею и прижимаясь почти неприлично тесно. Сан сглотнул, стоило навязчивому, горьковатому от тоски и грусти аромату коснуться рецепторов. Против воли руки легли на талию, но тут же одернулись, как от огня: неуместно и грубо в их не понятно как оформленных отношениях. Но Чон вскинул бровь, многозначительно кривя губы, и Сан медленно уложил ладони обратно, поглаживая чужие бока осторожно, невесомо и перехватывая вмиг удовлетворившийся взгляд. — Мне кажется, она расстроится, если ты уедешь, не поцеловав ее на прощание.              Хитрющая ухмылка и лисий блеск глаз — и альфа теряется, не зная, что говорить и как себя вести. Когда ловкие пальцы вяло принялись перебирать волосы на затылке, а теплое дыхание легло на шею, он смог лишь кивнуть. Мужчина тут же просветлел и, оторвавшись, пошел в сторону детской, потягиваясь. На предплечье его, слегка оголившемся задравшимся рукавом, приветливо мелькнул черный витиеватый след, рождая волну любопытства. Спрашивать он не стал, но удивлен, что доктор — тем более педиатр — решил набить себе татуировку на таком заметном месте, как предплечье. Но, справедливости ради, Уен постоянно в халате и с длинными рукавами, да даже Сан увидел ее лишь из-за того, что они ночевали вместе.              И снова волна радостного трепета и предвкушения сдавила грудь. Как же здорово, оказывается, когда под боком такой чуткий, хороший, приятный и привлекательный человек! Как плохо, оказывается, было все эти годы в одиночестве, не наполненном кем-то близким, влекущим и желанным. Как тоскливо жить столько лет в своем коконе бесконечного порочного самобичевания. Как трудно засыпается; Сан радуется и хвалит организм, когда тот погружается в сон за полчаса вместо привычных пятидесяти-шестидесяти минут. А, как выяснилось, можно уснуть и за несколько жалких минуток, когда в полуметре лежит пленительный мужчина, а комната наполнена целебным хвойным ароматом, отчего голова, опустошенная и вычищенная, не забивается всякой всячиной о предстоящей работе, планах и будущем. Даже чувства вины нет от того, что не думал, как обычно, перед сном о грядущем, ворочаясь из стороны в сторону. Лишь умиротворение и бесконечное спокойствие.              Он уже обувался, когда Уен подошел, покачивая Иын на руках и мурлыкая ей что-то, поправляя волосики, лезущие в глаза. Обнимал ее так бережно и нежно, что сердце вновь зашлось сбитым боем, ломающим ребра на части.               — Пап, — пробормотала она и протянула ручки. Чон нагнулся было, чтобы поставить малышку, но та запротестовала и прижалась теснее, обвивая мужчину руками и ногами, так что тот, смущенно качнув головой, выпрямился и просто сделал шаг к альфе, чтобы тот мог попрощаться с сонной донельзя дочерью. — Папа, я буду скучать.              Она потянулась, и Сан перехватил крошечную ладошку, прижимая к губам, а затем оставляя короткий поцелуй на теплом после сна лобике.               — И я, солнышко, — вполголоса заверил, целуя в щечку. — Не капризничай, веди себя хорошо и слушайся доктора Чона и Сонхва. Хорошо? — он не заметил, как напряглись плечи и поджались губы Уена, стоило ему услышать имя другого омеги. Однако виду тот не подал, лишь грустно отвел глаза на мгновение. — Я буду тебе звонить, обещаю.               — Вечером?               — И вечером, и днем, как будет минутка, — альфочку удовлетворил этот ответ, и она кивнула. Сан улыбнулся, неловко махнул рукой и подхватил чемодан. Иын мельком глянула на Чона удивленно и даже слегка обиженно.               — А с Уеном попрощаться? — с таким искренним изумлением спросила, с такой искрящейся досадой и ощутимым осуждением, что оба взрослых напряглись и нервно усмехнулись. Но девочка была серьезна. Она переводила непонимающий взгляд с одного на другого, хмурясь очаровательно невинно.               — Золотце… — прошептал Уен, смущенный этим вопросом. Стоило осадить девочку, но его прервали.               — Я буду скучать, Уен.              Замер, поднимая робкий печальный взгляд. Он прикусил губу, глядя на то, как кроткий румянец заливает высокие скулы Сана, с рассветной полутьме кажущийся невесомо-розовым, точно утренняя дымка, окрашенная нежными косыми лучами солнца. Вдохнул воздух, который тут же застрял в глотке и съежился щекотливым комком, когда теплые пальцы огладили щеку и заправили выбившуюся прядку за ухо, задерживаясь на шее там, где ток крови ощутимо бил по подушечкам пальцев. Взгляд напротив потемнел, из пытливой ласки превращаясь в мучительное уныние и навязчивую тугую горечь. Необъяснимый огонек полыхнул в глубине зрачков, и пальцы впились на пару мгновений сильнее, едва не оцарапывая ногтями, но тут же соскальзывая. Чон почувствовал, как шею и щеки обожгло смущением. Ох, это…              Иын вывернулась и потянулась, и Чхве подошел, отрывая изучающий глубокий взгляд. Девчушка схватила лицо отца в ладони и приблизилась, кончиком носа касаясь его и мотая головой из стороны в сторону. Сан усмехнулся и потерся в ответ, морщась от того, насколько быстро и почти агрессивно дочка баловалась, играясь с его лицом. Не успел опомниться, как мылышка отклонилась, вжимаясь в широкую грудь доктора, но рук не отняла, и Сан столкнулся лицом к лицу с Уеном, растерянно хлопающим глазами от того, как неожиданно Иын силой повернула голову отца, вынуждая того замереть едва ли в нескольких сантиметрах.              Чон стыдливо прочистил горло, опустил взгляд и посмотрел на самодовольную Иын.               — И с ним прощайся! — деловито произнесла. Сан попытался было вырваться из ручек, но обиженно поджатые губы заставили застыть.              Омега, усмехнувшись, прижал девочку крепче и отнял одну руку, ласково кладя ее на грудь мужчины и приближаясь. Коснулся носом чужого, медленно и тихо потираясь. У Сана аж в глазах потемнело, и он ошалело открыл рот, хватая кислород. В груди все стянуло железным обручем, который сжимался и сжимался, а сердце раскалялось и раскалялось, стекало по ребрам, обжигая и скапливаясь в животе тревожным, но сладким чувством. От эфемерного и слабого ощущения чужого прикосновения в таком личном и невинном жесте жар пылал всепоглощающе, но ревнивая жажда иссушала его, требуя больше и больше, будто яростный пожар — всего лишь тонюсенькая спичка, которая не в состоянии обогреть каждый уголок выстуженной души.              Прикрыл глаза и потерся в ответ, слыша тихий смешок. Рука скользнула с груди на шею, на затылок, зарылась в волосы и совсем любовно огладила. Иын была игривой, почти яростной, непринужденно веселой. Уен — трепетным, неспешно нежным, чутким. И оба были такими… по-семейному домашними. Чон оторвался первым, обнимая малышку и вжимаясь плечом в чужое, приподнимая голову и пряча кончик носа под челюстью, напоследок глубоко-глубоко вдыхая. Сан боднул виском в ответ, и омега отодвинулся, не удержавшись полоснув когтями снова. Виновато прикусил нижнюю губу, увидев, как болезненно дрогнули ресницы, а альфа на миг зажмурился. Однако Сан даже не дернулся, прижимая ладонь к шее там, где разгорались новые царапины.               — Пока, — выдохнул.               — Пока, — улыбнулся Уен, отступая и поглаживая Иын, обнявшую снова за шею и моргающую лениво, точно в полусне. Сан взмахнул в ответ. Сердце колотилось безудержно, но он все же выдавил из себя подобие улыбки.              Резко выдохнул и глубоко, долго вдохнул, а потом качнул головой и вышел из квартиры. Впервые за долгое-долгое время он не чувствует безудержной паники. Только бесконечное сокрушительное доверие, сметающее все тревоги в пыль и сменяющее их полным штилем, убаюкивающим на надежных, спокойных волнах.