Хвойный мёд

      Уен больше не смог уснуть. После того, как Сан уехал, он уложил Иын, немного побродил по дому, а потом улегся в кровать в попытке поспать, но не смог и снова поднялся, принимаясь бесцельно шататься. От нечего делать порылся по кухонным шкафчикам и принялся готовить завтрак. На часах была половина восьмого, когда дверь тихонько открылась и так же закрылась, а шорох одежды резанул слух настойчиво и отчетливо. Тут же вся уверенность, с которой Уен хозяйничал на кухне и нарезал тофу, испарилась, и нож выскользнул из ослабевших рук. Он замер ненадолго, а потом, наскоро убрав бардак, сглотнул и, нацепив самую приветливую улыбку из возможных, вышел в гостиную.               — Доброе утро, — солнечно улыбнулся Сонхва, выглядя радостным и встревоженным одновременно. — Все в порядке? — Чон кивнул. — Что за грохот?               — Да… — а как к нему обращаться? На «ты»? Или получится чересчур грубо? — С добрым утром, — выдавил, — уронил кое-что, все отлично.               — Хорошо, если так, — кивнул, разуваясь и ставя ботинки у стены. Выпрямился, неспешно приглаживаясь. Косой пробор делил прическу идеальной укладкой, на волосах поблескивали капельки прошедшей мороси: на чернильных прядях они казались невесомыми и маленькими, хрустальными, словно вплели бриллиантовый бисер. Аккуратные черты лица, элегантные движения, прямой внимательный взгляд распахнутых глаз, густые ресницы. Широкие плечи, тонкая талия, длинные ноги… «Красивый,» — первое, что пронеслось в голове, стоило омеге медленно снять пальто, оставаясь в одной черной водолазке, заправленной в прямые черные брюки. — Рад видеть вас, доктор Чон, — еще и голос стелится бархатом… идеальный. Уен неловко улыбнулся, опуская голову в ответ на искренне добродушный, тепло приветствующий тон. Пак счастлив встрече, и от этого было даже слегка неуютно. — Не думал, что вы уже встали, — он прошел к шкафу, застывая с одеждой в руках. Посмотрел на один из крючков, а потом потянулся к другому, оставляя пальто на нем. Чон стыдливо вспыхнул: на первом висела его куртка. Видимо, это было место для одежды Сонхва, вот он и замешкался на пару секунд. Вероятно, привык за столько лет; а тут Уен, так нагло нарушивший прижившийся распорядок. Сонхва, однако, и бровью не повел, но эта мимолетная заминка не укрылась от внимательного взгляда доктора.               — Мы провожали Са… — запнулся и быстро пробормотал. — Господина Чхве, прошу прощения, — Пак внимательно наклонил голову, проходя мимо и скрываясь в ванной. — Иын-и легла досыпать, а я как-то не смог. Вот и хожу туда-сюда…               — Ах, да, — кивнул Сонхва, вытирая руки и закатывая рукава. Ровная осанка расправляла плечи, и сам омега казался величественнее и увереннее в стенах квартиры. Особенно в сравнении с неуютно ссутулившимся Чоном. — Сан мне написал вчера, — Чон застыл, исподтишка глядя на Пака. Разве прилично называть его просто по имени? Разве они не должны говорить о нем прохладно нейтрально? Уен переступил с ноги на ногу, покусывая кончик языка и судорожно стискивая кулаки. — Я ведь изначально должен был приехать рано-рано утром. Но… — теплый черный взгляд с искрящимися смешинками смутил. — Он написал, что все в порядке, и я могу приехать как обычно, потому что за Иын-и кое-кто приглядит, — Уен опешил, когда Сонхва, посмеявшись, вышел из ванной; ему показалось, или тот подмигнул? Но решил, что это его воображение, однако рвано улыбнулся в ответ.              Пак направился в детскую, а Уен вернулся на кухню доваривать легкий утренний супчик. Через несколько минут сонное ворчание за спиной стало громче, и отчаянные зевки наполнили кухню. Малышка похныкивала, не успевшая выспаться за отведенные полтора часа после утреннего отъезда отца, но послушно топала в ванную, держа Сонхва за руку. Судя по звуку льющейся воды, умывалась и чистила зубки. Уен как раз принялся разливать суп с тофу и водорослями по тарелкам, когда Иын пробежала мимо, заползая на стульчик и наливая стакан воды, медленно выпивая его.               — Садишься кушать? — мягко уточнил Чон, на что девочка удивленно глянула на него, хмурясь.               — Мы всегда кушаем перед выходом, — заметила, сползая и оставляя стакан. Уен пристыженно поджал губы. Сам он после пробуждения умывался, завтракал, и только после этого делал утреннюю рутину, чтобы не торопясь, не рискуя заляпаться или испачкаться, собираться на работу. Даже такая мелочь… а все равно показывает, насколько он здесь выделяется.              Она пошла в сторону гостиной, а Чон взял стакан, чтобы прополоснуть его — годы жизни в одиночестве приучили избавляться от грязной посуды по мере поступления, а не накапливать горы, — когда на кухню заглянул Сонхва. Он сурово придержал девочку.               — Так, нет. Иди и убери за собой, пожалуйста, — строго попросил, многозначительно вскидывая бровь. Уен перехватил полный мольбы детский взгляд и увидел трясущиеся губы.               — Мне не сложно, — пробормотал. Пак поднял голову. — Могу прополоснуть. Иын-и наверняка надо собираться.               — Это очень мило с вашей стороны, доктор Чон, — и вновь бархатная мягкость в голосе и глазах, — но нужно убирать за собой самостоятельно, а не заставлять других. Правильно? — он красноречиво наклонил голову, и альфочка, дуясь, кивнула, громко-громко вздыхая в знак протеста, но нехотя возвращаясь к раковине. Нарочно шаркая по полу и скрипя ножками стула, пододвинула его к столешнице и усердно вымыла стакан, ставя на место. Одобрительный взгляд няни — расцвела, точно цветочек, и спрыгнула на пол, резво убегая в комнату, будто стоит замешкаться, и ее снова схватят.              Сонхва же посмеялся и присел за стол, осматривая суп и легкие закуски к завтраку. Он польщенно приложил руку к груди.               — Ох, спасибо огромное, — качнул головой. Уен вопросительно промычал. — Обычно я готовлю завтрак, пока она собирается. Если бы знал, что сегодня им займетесь вы, приехал бы попозже, — игривый тон и легкая, непринужденная шутка, но омега нервно усмехнулся, дергая плечом. Пак не имел в виду ничего дурного, но странная робость схватила за горло, мешая дышать свободно. И дело даже не в феромонах, нет; жасмин приятно ложился поверх запаха дома, вплетался в смесь ароматов незаметно и естественно, но именно это и удручало. Тоска коснулась груди, напоминая, что в этом доме он лишь гость, который врывается в устоявшийся порядок, перетягивая на себя внимание. И то, что Сонхва обычно готовит завтрак, точно полноправный член семьи, и его рутина… так странно и глупо ощущать жжение в груди и тяжесть где-то в желудке, вызывающую тошноту. Пауза затянулась. — Сан сказал, что передал вам ключи, да? — Чон кивнул. — Отлично! — хлопнул в ладоши. — Я говорил несколько раз, что именно ему следует это сделать, но он стеснялся. Сказал, мол, это чересчур лично, и будет неловко. Но я рад, что он все же пересилил себя.              А вот это… было слегка неприятно. Если для Сана это было чем-то чересчур личным и доверительным, почему он изначально планировал передать ключ через Сонхва? Неужели они настолько, по мнению Чхве, далеки друг от друга? Или, наоборот, это Пак в таких близких отношениях с альфой, что тот не постеснялся поручить настолько важное дело ему? Уен не знал, что и думать. Он напряженно повел плечами, силясь скинуть ломоту. Перед глазами запрыгали мушки, а сердце учащенно сбито забилось, сжимаясь практически болезненно.              Обернулся, глядя на добрую, ласковую улыбку. Омега смотрел на него с нескрываемым предвкушением, с почти хозяйским радушием и прожигающим любопытством. Сотни вопросов, судя по всему, роились в голове, ожидая отмашки, чтобы вылететь и сбить собеседника с ног. Чон чувствовал себя дискомфортно, пусть ни капельки агрессии не проявлялось в его сторону; до этого они виделись лишь раз в несколько недель в кабинете педиатра, в строго формальных отношениях. Теперь, в неофициальной обстановке, общение казалось совершенно неуместным. Особенно учитывая то, что Сонхва был не сопровождающим малышки-пациентки, а человеком, который много-много лет воспитывал Иын, жил бок о бок с этой семьей, стал незаменимой частью ее жизни. Неприятный укольчик коснулся груди.               — Как ночь прошла? — Уен чуть не выронил чашку. В груди похолодело, а лицо ошпарило смущением. Этот вопрос задумывался как беззлобная попытка удовлетворить интерес, но навязчивая мысль заскреблась в черепной коробке с противным скрежетом: выводит на чистую воду? Пытается скомпрометировать?               — Нормально, — тихо пробормотал. Некоторое время молчали, пока Уен буравил взглядом закипающий чайник. Наконец не выдержал и оглянулся, щурясь. Сонхва смотрел на него с проницательностью и энтузиазмом. — А что?               — Да ничего, — дернул плечом, — он вчера сам не свой был. Джун-и сказал, что вылетел из офиса так, будто за ним волки гнались. Да и последние дни, — фыркнул и уткнулся подбородком в ладонь, упираясь в стол. Глаза его хитро и одновременно невинно поблескивали. — Места не находил. Чувствую, он что-то натворил. У него есть поразительная способность создавать проблемы там, где их быть не должно. Может, вы обсуждали что-то сегодня? Потому и спрашиваю.              Уен криво улыбнулся, отводя глаза. Горечь коснулась корня языка: Сонхва так уверенно говорит обо всем этом, знает Сана наизусть, может сказать, что тот сотворил какую-то глупость, даже не зная этого наверняка. Они близкие друзья. Встряхнулся, опираясь о столешницу как можно вальяжнее и расслабленнее, точно храбрился. Махнул рукой в сторону чайника.               — Может, налить вам чаю? — крайне неудобно чувствовать себя гостем в доме мужчины, к которому ощущаешь самые трепетные чувства в надежде образовать семью, но отчего-то создавалось ощущение, будто именно Пак здесь омега, метящий на «хозяйское» место, а не наоборот. Оттого Уен неловко топтался в углу, сложив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу. Сонхва замотал головой.               — Нет, нет, благодарю. Я дома позавтракал.               — Ну это наверняка было давно. Во сколько вы просыпаетесь, чтобы успеть сюда приехать настолько рано?..               — В шесть. Но все действительно хорошо, не переживайте. Но, если вы не против, я бы попросил стакан воды, — он покорно сложил руки на коленях, улыбаясь слегка виновато и смущенно, пусть и держал голову гордо и уверенно. Уен с готовностью кивнул, радостно принимаясь наливать воду. Протянул, замешкавшись и не зная, стоит ли поставить на стол или передать в руку, а оттого задел чужие пальцы, все же ставя стакан на столешницу, на которую от столкновения с чужой рукой упало несколько капель. Охнул и принялся вертеться на месте в поисках салфеток. — Справа от раковины, — подсказал Пак, принимая воду и с любопытством наблюдая за хаотично мечущимся Уеном, нашедшим наконец салфетки в нужном ящике и резкими движениями вытирающим пятно. — Все в порядке?..              Чон кивнул, закусывая губы. Отвернулся, нарочито медленно и дотошно выбирая себе чай. Ему, если честно, было жуть как дискомфортно, но говорить это человеку, который имеет непосредственное влияние на Чхве… стоит быть аккуратным с ним, выверять слова, подбирать нейтральные выражения, чтобы случайно не показать себя в плохом свете. Одобрение омеги отчего-то было таким необходимым… Он услышал до боли знакомый шелест и оглянулся, замечая, как Сонхва отправил пару таблеток в рот, запивая. Перехватив вопросительно-изумленный взгляд в сторону блистера, усмехнулся, проглатывая.               — Блокаторы, — пояснил. Уен понимающе закивал, а потом замер и нахмурился, пересекаясь наконец глазами с Паком. Тот дернул плечом. — Простите, пожалуйста, доктор Чон, но ваши феромоны очень яркие и тревожные. А еще они повсюду. Мне, если честно, тяжеловато.              Чон стыдливо опустил голову, ковыряя ярлычок чайного пакетика. Для него, безусловно, было немного странно, что другой человек так откровенно поделился с ним фактом приема лекарств: для самого Уена это было постыдным секретом, хотя, он знал, ничего зазорного нет, а гормональные препараты давным-давно перестали быть чем-то предосудительным, особенно в эпоху повсеместной идеологии эмансипации и поздних браков. Это лет двадцать назад казалось жутью после наступления совершеннолетия не образовывать семью, да и большое количество взрослого поколения до сих пор ворчало, что лучшая защита для омеги — брачная метка, а не какие-то сомнительные таблетки. Да что далеко ходить; если на прием к нему в качестве сопровождающего приходил какой-нибудь консервативный старичок или старушечка, тут же их взгляды опускались на шею, а потом начинались недовольные причитания, что взрослый незамужний омега без собственных детей плохой специалист, ведь никогда не сможет понять боль родителя. А стоило зацепиться взглядом за помощника Кана — бету, — негодованию не было предела. Спасибо руководству больницы, которое на жалобы таких персон, что врачей вроде них с Есаном нельзя допускать до лечения деток, никак не реагировало. Но неприятно все равно было.              Сам Уен никому бы не стал рассказывать о том, что принимает блокаторы. Даже специально, чтобы не вызывать подозрений, выпросил рецепт на такие, которые влияют только на его восприятие и гормональный фон, не делая запах слабее для окружающих. Хотя, справедливости ради, либо что-то в нем сломалось, либо лекарства перестали действовать как прежде, потому что на фоне остальных людей, блеклых и тусклых, запах Чхве Сана он ощущал пугающе отчетливо и ярко, точно и не принимал таблетки. Пару раз старался увеличить дозировку, но добился лишь головокружения и тошноты, а немного притупившееся обоняние совсем не стоило того, так что решил максимально игнорировать, пусть организм отзывчиво трепетал рядом с этим альфой. Он бы, наверное, не смог вот так искренне и добродушно открыть перед кем-то свою кроткую тайну, пусть и не продиктованную чем-то объективным — просто было ощущение, что делиться таким неприлично и интимно, — оттого и впал в ступор, увидев, как беззаботно Сонхва принимает лекарства при нем.               — А вы разве… — неопределенно указал на шею.               — Да, — Пак улыбнулся и слегка оттянул ворот водолазки, демонстрируя зажившие, но отчетливые — очень свежие — следы от зубов, кольцом ложащиеся на белую кожу. Одни следы перекрывались другими, переплетались с третьими, точно супруг его искусал полностью, ревностно, жадно. — Но, знаете, все равно тяжко. У вас достаточно… — Уен внимательно всмотрелся в лицо мужчины, пытаясь понять, какую эмоцию ту испытывает. Сонхва же неопределенно поджимал губы в попытке найти нужное слово, чтобы случайно не обидеть.               — Специфические? — подсказал. Тот радостно закивал, облегченно улыбаясь. Уен усмехнулся: не раз и не два слышал такое.               — Они своеобразны. Так что немного режет. Да и… — проницательно вскинул брови, буравя взглядом. — Вы очень переживаете. Что-то случилось?              Чон неопределенно дернул плечом. Оперся бедрами о столешницу, наливая кипяток и заваривая пакетик.               — Какие принимаете? — неловко перевел тему.               — О… — тот пожал плечами и полез в карман. — Раньше брал рецепт на те, что посильнее, сейчас же покупаю легкие на экстренный случай, — всмотрелся в название на блистере и протянул Уену. Тот с готовностью принял, склоняясь в нервном поклоне. — Я их не особо часто использую. Например, когда посещаю многолюдные места. Особенно перед периодом, — тихо усмехнулся. Чон понимающе кивнул, вчитываясь в название производителя. — Меня, если честно, тошнить начинает от мешанины, а если еще и нюх обостряется…               — Я на этот случай еще подавители пью, — пробормотал. Горло судорожно сдавило, но он чувствовал ужасную необходимость рассказать что-то сокровенное в ответ на доверие омеги. Если с ним поделились такой личной информацией, не считая ее позорной, то следует открыться в свою очередь. — Мне тоже плохо становится, так что максимально, — дернул плечом, возвращая таблетки, — избегаю, так сказать.              Сонхва нахмурился, но промолчал. Не ему лезть и читать нотации, так как и сам активно подавлял периоды течек, стараясь вкладываться в работу на все сто. Только раз в год — и то лишь из-за заверения врача, что иначе сильно отразится на здоровье, — позволял себе пропасть на несколько дней, специально выверяя так, чтобы Иын не оставалась надолго с отцом, работу которого никто не отменял. Но беспокойство присутствовало; сам он принимал подавители редко-редко.               — В любом случае, — встряхнулся, — это не минус. Ну, то, что у вас такой яркий запах, — пояснил на недоуменный взгляд. — Он очень приятный. В больнице, когда вы расслаблены, так особенно. Просто, подозреваю, сейчас вас что-то гложет.              Иын подбежала, впихивая Сонхва расческу. Она уже была одета в школьную форму, а в ручках держала резиночки. Подтянула стул, села спиной к омеге и откинула длинные переливающиеся в теплом свете чернильные волосы за плечи, усаживаясь поудобнее. Пак без вопросов принялся расчесывать их, пропуская сквозь пальцы и перебирая. Девчушка болтала ногами, жмурясь от удовольствия. Чон смотрел на это, наблюдал, как ловкие руки мужчины воркуют над волосами, как малышка удовлетворенно улыбается, как они по-домашнему выглядят, и в горле вставал ком.               — Что плетем? — буднично поинтересовался.               — Как обычно! — в готовностью отозвалась, и Уен отвернулся, ощущая, как все в груди переворачивается.              Только его успокоил ненавязчивый доверительный разговор, и вот сам себя тычет носом вновь, что ему здесь не место. Его позвали только для того, чтобы охранять девочку ночью. Да, он понимал, что иначе и не получится: ребенку нужно спать девять-десять часов и ложиться пораньше, а в дневное время следит няня. Даже если брать Иын на работу, как делал Сан, чтобы проводить с ней дни, что делать? В приемный кабинет нельзя. Отводить в ординаторскую и оставлять в одиночестве? Доктора вечно бегают туда-сюда, и Уен в их числе: лишь мельком пробегает, не задерживаясь надолго. Бедной девочке лучше с Сонхва, с неотъемлемым членом семьи и частью жизни, чем с занятым Уеном, который даже проследить за ней со своей вечной беготней не в состоянии. Тоска от осознания этого нахлынула отчетливо и тяжело. Может, он и драматизирует, но было обидно и больно от понимания: чтобы узнать, куда вешать куртку, где лежат салфетки, когда и что кушает Иын и какая прическа для нее «как обычно», понадобится очень и очень много времени. У него нет столько. За пару недель точно не успеет. Насколько желанным партнером он будет в глазах Сана, если такую важную деталь, как предпочтения дочери, узнать и запомнить не в состоянии? Тем более, когда есть тот, кто знает все наизусть и, пусть не заинтересован в романтическом плане, всегда рядом и помогает.               — Пойду одеваться, — пробормотал, отставляя недопитый чай и направляясь в комнату. Иын уже качала головой, мотая хвостиками, выпущенными из двух косичек. Она схватила доктора за руку, мягко оглаживая широкую ладонь, и искрящимися от восторга глазами взглянула снизу вверх.               — Вы же с нами поедете, да?               — Ах, да, — встрепенулся Сонхва, виновато зачесывая волосы. — Мы так мило болтали, что я забыл совсем… Мне также поручено отвозить вас на работу, — а вот от этого Уен опешил. Он осоловело заморгал, хмурясь. — Сан переживал, что вам придется слишком много времени тратить, чтобы добраться с утра до больницы, так что наказал завозить вас по пути. Он очень переживает, — Пак лукаво усмехнулся.               — Это… очень приятно, — неловко до жути. — Но не нужно. Спасибо большое. Сам доберусь.               — Мне не сложно, — вскинул брови, усмехаясь кончиками губ. — Я отвожу Иын-и в школу, а маршрут всегда лежит через вашу клинику: приостановиться на пару минут не составит труда.               — Да-да, мы каждое утро мимо больницы проезжаем, — горячо подтвердила девчушка, заразительно улыбаясь.               — К тому же, это распоряжение работодателя и, боюсь, как бы мы хорошо не общались, он мне голову открутит, если я не окружу вас заботой в его отсутствие, — поддакнул.              Они замерли в ожидании и надежде, и Уен не нашел сил отказать. Глубоко вздохнул.               — Хорошо, я… сегодня поеду с вами. Потом поговорю с господином Чхве. В этом правда нет необходимости.              Пак мельком посмотрел на часы, и Уен глянул на них же, отмечая, что уже начало девятого. Если он правильно помнит, Иын нужно быть в школе в девять. Ему на работе — тоже.               — Тогда нам нужно выехать через минут пятнадцать. Вы успеете? — Чон кивнул и осторожно вывернулся из маленькой ладошки девочки, нервно усмехаясь. Он умел собираться «с нуля» буквально за десять минут, так что точно успеет: тем более уже умылся, привел себя в порядок и перекусил, пока готовил завтрак. — Тогда ждем вас, — склонил голову в вежливом невесомом жесте.              Уен собрался действительно быстро. В назначенное время они уже обувались, одевались в верхнюю одежду, а Сонхва проверял, все ли Иын взяла для занятий. Сегодня у малышки был насыщенный день: уроки, рисование и музыка, так что помимо школьного рюкзачка ей пришлось взять с собой папку с художественными принадлежностями и футляр со скрипкой. Уен пораженно смотрел на то, с какой охотой она торопится в школу — с таким-то тяжелым расписанием — и щебечет о предстоящих планах. В детстве он ненавидел учиться, почувствовал тягу к знаниям только в старшей школе, когда понял, что не на кого положиться в жизни и надо получать образование, работая без отдыха. Так что его умиляло детское беззаботное любопытство, еще не омраченное проблемами взрослых, которые, он уверен, с таким отцом, как Сан, и образцовой няней, как Сонхва, Иын и не узнает «во всей красе», как довелось повидать и Сану, работающему в свое время после смерти родителей, и Уену, всю жизнь вырывающему признание зубами и когтями.              Машина Сонхва была… холодной. Это единственное, что пришло на ум. Да, ухоженная, чистая, с мягкими сидениями, приятной музыкой и включенным обогревом, но холодная. Чужая. Ему было в ней некомфортно. Хотелось спрятаться или добраться до работы на своих двоих; в середине ноября в половину девятого утра еще было темно, руки и лицо мерзли, дышать было больно от холода, но создавалось ощущение, точно снаружи ему будет лучше, чем здесь, запертому и окруженному непривычной концентрацией жасмина и, кажется, цитруса. Подташнивало.              Еле как дотерпев и подставившись под поцелуй в щеку от Иын на прощание, пулей вылетел из салона, торопясь на работу. Есан уже был в кабинете: пил чай, листал что-то в телефоне и лениво завтракал шоколадкой.               — С добрым утром, — даже не глядя на ворвавшегося доктора неясно пробормотал. — Я-то думаю, кто из улея вылез. А это ты просто в больницу зашел.              Уен на замечание закатил глаза и показательно смахнул несуществующую пыль с плеча. Вымыл руки, залил их антисептиком и натянул халат, надевая бейдж. Принялся рыться в бумагах на столе; в последнее время документации копилось много, она набиралась поразительно быстро, так как раньше Уен задерживался до полуночи, а то и дольше, разгребая завалы, которые лечащие врачи с готовностью свалили на молодого бойкого ординатора, лезущего в любую щель, а теперь уезжал вовремя, почти не задерживаясь. Были, конечно, свои плюсы: как минимум, он начал высыпаться и больше отдыхать. Но и минусы присутствовали: теперь работал он меньше по времени, но выкладываться приходилось едва ли не на тысячу процентов вместо привычных двухсот, а производительность и скорость работы приходилось повышать практически до невозможного уровня.              Например, он опять перестал уходить на обед. Прежде всего, теперь было не с кем и незачем. Он вновь тратил час на нахождение за запертой дверью наедине с чашкой кофе и стопкой историй болезни и анализов, которые необходимо отсмотреть, расписать, дать заключение и назначить все необходимые процедуры. Раньше, когда он задерживался на ночь, за дверьми ординаторской, где он заседал, окруженный работой, ходили люди, звучали голоса и торопливые шаги, звенели склянки и гремели тележки. Врачи, оставшиеся на ночные дежурства, иногда заходили, мельтеша на периферии белоснежными халатами и нудными разговорами. И это все помогало работать, помогало ощущать свою значимость и необходимость во всей больничной цепочке. Работать дома он ненавидел: слишком тоскливо в темной пустой квартире, пропахшей пылью и влагой — дом был хорошим, но достаточно старым, хотя аренду драли нехилую, так что сыростью пахло очень сильно, — и наполненной шумом машин из открытого нараспашку окна. Холод помогал сконцентрироваться, но он не заменял необходимого чужого присутствия. Даже питомца не было, чтобы посреди ночи оторваться от заполнения отчетов и с нежностью заворковать над бедной кошкой, тиская ее, сонную, как в последний раз, или собачкой, развалившейся под ногами и отчаянно виляющей хвостом сквозь дрему.              Невольно вспомнился их разговор с Саном. А ведь он не стал отговаривать, когда Уен высказал желание завести какое-нибудь домашнее животное. Чон и сам понимал, что с такой загруженностью и самоотдачей на работе, пока он живет один и оттого является единственным ответственным за питомца, домашнее животное не светит, но ничего не мог поделать и все равно высказал это наивное, глупое, совершенно бестолковое желание. А Чхве поддержал. Да, пускай и в шутку, но не осудил, не принялся отговаривать или сетовать на то, что омега так-то за собой уследить не может, куда ему еще большая ответственность? Это подкупало. Понуро опустил голову, с отвращением смотря на время в углу монитора. До начала приема оставалось несколько минут, а желания работать не было совсем. Более того, он уже начинал беситься, чувствуя необъяснимую злость на людей, которые еще даже не пришли. Он не понимал, что с ним и почему раздражение вперемешку с грустью заполняет полностью.               — Твой альфа уехал куда-то, да? — поинтересовался Кан. Он допил чай, прибрался на столе, вымыл чашку и отставил ее на тумбу. Уен горько посмотрел на него, вопросительно вздергивая бровь. — Он тут на прошлой неделе летал, как ужаленный, все про тебя выспрашивал. Видел бы ты эти щенячьи глазки, когда я сказал, что ты хороший друг и надежный товарищ, — он усмехнулся, занимая свое место, — спорю, от тебя бы ничего внятного не осталось, — щелчок мышью — принтер загудел, печатая выписку. — Он из тех, у кого на лице все эмоции написаны. Счастья столько было, будто я не мнение свое сказал, а согласился быть свидетелем на вашей свадьбе.              Чон поперхнулся воздухом. Боже!.. Черт бы побрал колкого на язык друга. Есан плотоядно усмехнулся, увидев покрасневшие уши и смущенный взгляд.               — Кстати, да, я требую, чтобы именно меня сделали другом жениха. Плевать на Чонхо, ему такого добра не надо. Но если ты не позовешь меня… — он сурово нахмурился, качая головой. Уен вспыхнул.               — Прекращай, никакой свадьбы не будет!               — Потому что не хочешь или потому что боишься? Видно же, что жутко по нему скучаешь; на тебе лица нет.              Чон раскрыл рот, чтобы огрызнуться в ответ на добрую насмешку, но застыл, широко распахивая глаза. А ведь и правда… может, ему просто страшно? И он скучает? Казалось бы, Сан уехал только-только, еще даже суток не прошло, но утро выдалось выматывающим, эмоциональным, тяжелым, наполненным искренним чувством собственной ненужности и заменимости, и именно это ощущение, наложившись на тоску по мужчине, раздражает до скрежета зубов. Он успел уже несколько раз себя накрутить, находя все больше аргументов против своей кандидатуры «на должность» супруга Чхве Сана, и оттого желание быть рядом вызывало лишь отторжение и тошноту как раз из-за этого страха, появившегося из собственной неуверенности.              Есан, внимательно наблюдающий за другом, закатил глаза с таким лицом, что стало понятно сразу: он ощущает себя великомучеником.               — Как я и думал, — пробормотал, — вы оба как маленькие. Что он краснеет, стоит только спросить, как он видит ваши отношения в будущем, что ты щеришься, потому что хочешь, но боишься. Как с вами тяжело-то, а… — и, вздохнув, потянулся, чтобы вызвать талон. Уен замер и посмотрел на Есана, подаваясь вперед. Сердце забилось в глотке почти болезненно отчетливо.               — Ты… спрашивал у него, как он видит нас в будущем? — Кан кивнул.               — Ну разумеется. Мне ведь любопытно. Он в таких красках начал все описывать, я в шоке, — радость и робость охватили грудь, вызывая дрожащую улыбку и всепоглощающее теплое чувство любви на несколько долгих мгновений.               — Блефуешь, — тут же нахмурился. Он не верил, что Чхве мог болтать о таких вещах с практически незнакомцем.               — Блефую, — охотно согласился. — Вот только реакция все за тебя сказала, — нажал на клавиши, и звоночек вызова раздался из-за двери. Уен встрепенулся; нет, он не готов прекращать этот разговор сейчас! Со стороны Есана крайне жестоко вот так проницательно вскрывать спрятавшийся зарождающийся гнойничок и распарывать его, не давая разрастись во что-то масштабное, а потом тут же замолкать. — Жду приглашения на свадьбу, — прошипел напоследок и улыбнулся пациентам, стоило двери открыться. Чон прожег его многозначительным недовольным взглядом, но отбросил ненужные мысли, приступая к работе.              Вечером того же дня он вернулся почти в десять. Иын готовилась ко сну, Сонхва сидел на кухне, попивая чай. Он приветливо улыбнулся, когда Уен присел на краешек стула, напряженно вытягиваясь, как струнка. Это первая ночь, когда он остается один с ребенком, так что волнение затапливало с ног до головы. Он терпеливо качнул головой, когда Пак, оторвав телефон от уха, хотел прекратить разговор, жестом показывая, что готов ждать, сколько понадобится, и омега благодарно прикрыл глаза, понижая голос.               — Да, все в порядке, Уен-щи вернулся, — тихо произнес, поглаживая кончиками пальцев ручку кружки. От нее исходил притягательный травяной запах, а по воздуху плыли ароматы еды. Чон, у которого с утра крошки во рту не было — день выдался тяжелым, обед он вновь потратил на работу, а после него не было возможности вырваться хотя бы минут на десять, чтобы съесть сэндвичи, которые заботливо принес Есан в искренней попытке покормить загруженного друга, — насилу оторвал взгляд от парочки кастрюлек на плите, отворачиваясь и тяжело сглатывая. Желудок тянуло тупой болью, а голова закружилась, стоило различить приятный запах жареного мяса. Он так торопился вернуться, что совсем забыл зайти по пути в магазин и что-нибудь купить себе на ужин. Да, Сан в воскресенье, объясняя обязанности, сказал, что Сонхва будет готовить еду и на него, но объедать и пользоваться чьим-то трудом совершенно не хотелось. Он не привык, чтобы кто-то кроме него самого — и изредка брата — заботился о нем. — Минут через сорок, может быть… — задумчиво протянул Сонхва, разглядывая потолок. Взгляд у него был уставшим, отстраненным. — Мне нужно рассказать пару моментов, так что… если хочешь — ложись, не жди меня, — ненадолго замолчал, а потом смешливо фыркнул, а нежность вытеснила усталость. — Как скажешь. Тогда набери мне через полчасика ванну, пожалуйста… — Уен едва не вскрикнул, когда его крепко обняли девчачьи ручки, а макушка Иын ткнулась под руку, вынуждая доктора приобнять. Она улыбалась, сонно потирая глазки и вжимаясь в теплое тело мужчины. Сонхва увидел ее и жестом указал в сторону раковины, после чего девочка, на мгновение прижавшись сильнее, оторвалась и направилась наливать себе воду. Аккуратно, чтобы не разлить, понесла в комнату. — Ладно, все, — затараторил, неловко поднимая глаза на Уена, — отключаюсь. Перезвоню позже, — замер на секунду, а влюбленное выражение окрасило щеки нежным розоватым румянцем. — И я тебя. Все. Все!.. — засмеялся. — Пока.              Наконец завершил диалог, отнимая телефон и что-то спешно делая в нем. Оторвался и виновато заломил руки, откладывая смартфон подальше в попытке показать, что теперь полностью предоставлен собеседнику.               — Супруг? — не знает, зачем спросил, ведь это и так очевидно. Пак тепло улыбнулся и кивнул. Уен покачал головой, отводя глаза и кривя губы в подобии радостной улыбки. На самом деле… он посмотрел на то, как влажные черные глаза, ярко поблескивая в свете ламп, робко опустились, прикрывая взор трепещущими ресницами почти трогательно и беззащитно. Омега выглядел таким довольным и застенчивым, удовлетворенным донельзя, что в груди поднимался шквал не совсем понятных эмоций. Стоило Сонхва уложить ладонь поверх телефона на миг, оглаживая его кончиками пальцев — и Уен тут же отвернул голову, продолжая, однако, следить за его действиями краем глаза. Сглотнул и приоткрыл рот, потому что от смущенно взвившихся феромонов стало тяжело дышать. Чон физически ощущал стеснение в груди и щекотку на языке, искрящуюся и переливающуюся. — Вас, наверное, уже заждались, — получилось на звук грустнее, чем ожидалось, и мужчина стыдливо замер, распахивая глаза и чувствуя, как зажглись щеки, стоило ощутить на себе изумленный, проницательный взгляд невинных оленьих глаз.               — Как у вас дела на работе? — истолковал по-своему. Уен усмехнулся и дернул плечом, насилу сглатывая.               — Все в порядке, — выдавил. — Так… давайте обговорим последние моменты, которые мне необходимо знать, и вы поедете домой?              Сонхва кивнул, пусть и не очень хотел оставлять эту странную недосказанность висеть между ними. Его внимательный взгляд пробежался сверху вниз и вернулся к покрасневшим от обиды и тоски глазам.               — Хорошо. Смотрите… — он поднялся, подходя к холодильнику. На нем висело несколько стикеров, которые Уен не помнил с утра. — Я оставил свой номер телефона на экстренный случай. Звоните в любой момент, у меня чуткий сон, так что сразу же отвечу, — он усмехнулся. — Надеюсь, конечно, что ничего страшного не произойдет, но перестраховаться нужно, — дождался кивка и продолжил, открывая дверцу. — Пожалуйста, не стесняйтесь брать все, что хотите. Мне поручили следить, чтобы вы хорошо питались. Вот тут, — ткнул в небольшой ланч-бокс, — обед на завтра для вас. Я сразу собрал, чтобы не бегать с утра, — не слушая возражений, которые омега, открывший рот, хотел уже озвучить, продолжил. — Фрукты тоже берите. Здесь осталось одно зеленое яблоко — это для Иын, если она захочет. Я, если честно, забыл докупить; думал, что еще несколько осталось, — виновато поджал губы, почесав шею. Закрыл холодильник и обернулся. — Надеюсь, этого хватит до завтра.               — А те? — махнул рукой в сторону маленького пакетика красных яблок. Сонхва активно замотал головой.               — Это для пирога, что буду готовить завтра. Иын-и можно только зеленые.              Уен изумлено посмотрел на него.               — Почему?               — Гипоаллергенные. А она очень любит фрукты.               — У нее разве аллергия на яблоки? — нахмурился. Он, если честно, не помнил этого. Судя по медицинской карте Иын — ее он запомнил за столько-то посещений девочки почти наизусть, — у нее не было никаких пищевых аллергий, а все анализы всегда были идеальными.               — Ну… нет, но… — стушевался Сонхва. — Но на всякий случай, чтобы не искушать судьбу, — пожал плечами. — Она любит яблоки покислее, так что кладу зеленые, что для нее, в холодильник, а для готовки оставляю лежать, где лежат. Так что не убирайте их, пожалуйста.              Чон почесал щеку, но задумчиво кивнул. Что ж… Вероятно, потому карта была чистейшей; за ней следят так активно и дотошно, что ни одна гадость не проскочит. Уважение поднялось в груди вместе с укольчиком зависти. Мозг против воли заострил внимание: любит сладкое, но фрукты — кислее. Нужно обращать внимание на такие вещи, если хочет быть идеальным.               — Она может проснуться среди ночи, — продолжал Пак, — и попросить пить или есть. Не ведитесь на ее щенячьи глазки и давайте только воду, — запнулся, перехватив изумленный напряженный взгляд. Пару секунд они смотрели друг на друга, а потом Сонхва понятливо охнул, тут же поясняя. — Это началось пару лет назад, и Сан тут же забил тревогу. Звонил мне по ночам несколько раз, пока наконец не удостоверился, что с ней все в порядке, и это просто каприз. Будет просить что-нибудь вкусное или сладкое, например, чай, какао, да даже то же яблоко — не давайте. У нее около кровати стакан воды, и этого достаточно. Дальше… — задумчиво провел пальцами по подбородку, хмыкая. — Если будете читать сказку — только одну, не больше, и обязательно следите, чтобы она лежала с закрытыми глазами. Если продолжите читать, она перевозбудится и точно не уснет. О, и… — прокашлялся. — Сан жаловался, что она все никак не хочет отвыкать и приходит иногда к нему спать. Не знаю, говорил он вам об этом или нет. Но… если вдруг придет… — замолчал, а голос его смущенно дрогнул. Уен с интересом посмотрел на него. Сонхва смущенно разглядывал пол, переминаясь с ноги на ногу. Для человека, только что дающего ему указания с поразительной скоростью и четкостью, он выглядел до странного сконфуженно.               — То?.. — подсказал Чон. Любопытно, что заставило Пака смутиться.               — То, если честно, я не знаю, что делать, — наконец нехотя признался, пожимая плечом и морщась, точно эти слова доставляли невыносимые муки. — Уже долгое время пытаемся отучить, но она… — тяжелый вздох. Сонхва был явно не доволен, что не смог понять причину такого поведения. — Так что все, что могу посоветовать — пододвинуться и дать ей поспать рядом. О, и… когда будете укладывать, убедитесь, что она укрылась нормально, а не с головой — она такое любит, — а окно плотно зашторено.               — А не слишком ли темно тогда будет? — вопросительно вскинул брови внимательно слушающий Чон. Пак мотнул головой.               — Ребенку вредно спать при свете. Пожалуйста, убедитесь, что окно закрыто, она не закуталась с головой, а дверь открыта, чтобы в комнату поступал кислород.              Уен нехотя кивнул, дернув плечом. Он знал: в темноте лучше вырабатывается мелатонин, который необходим для хорошего, глубокого и крепкого сна, для быстрого засыпания и легкого пробуждения. Тем более, ребенок, который активно учится и ходит на дополнительные занятия, нуждался в долгом здоровом сне. Но полнейшая темнота… даже Уен, уже взрослый, сильный омега, который может сам за себя постоять, иногда пугается темноты, что уж говорить о крошечной девочке восьми лет? Но спорить не стал, послушно кивая и отходя в сторону, потому что Сонхва, тепло улыбнувшись, направился в детскую, чтобы попрощаться с Иын.               — А Уен-а почитает мне сказку? — тихонько спросила, получая поцелуй в макушку на прощание. Чон, в задумчивости таскающийся хвостиком за Паком, остановился в дверях, перехватывая полный мольбы и предвкушения взгляд.               — Почитаю, пирожок, — ласково проворковал в ответ на широченную улыбку напротив.               — Так… — выпрямился Сонхва, выходя в гостиную и осматриваясь напоследок. — В комнате Сана я прибрался, так что можете спокойно спать там, — Чон смущенно отвел взгляд, не смея говорить, что они там спали вдвоем прошедшей ночью. От мысли о том, как еще вчера он лежал рядом с альфой, чувствовал тепло его ладони, слышал дыхание и мог почти физически ощутить забирающиеся на подкорку феромоны, убивающие дрожащей нежностью, настойчивой тягой и гипнотизирующие оцепеняющей радостью, грудь сдавило грустью. Есан прав: он скучает все сильнее и сильнее, и сейчас, в доме Чхве, где он останется наедине с этим чувством, окруженный медовыми ловушками в каждом уголке квартиры, ощущение сосущей тоски кажется невыносимо отчетливым. — У вас будут какие-то вопросы? — Уен ненадолго задумался, а потом помотал головой. — Хорошо. Тогда, думаю, все.              Они замолчали ненадолго, глядя друг на друга. Пак поправил волосы, а потом выразительно улыбнулся, приближаясь. Уен еле сдержался, чтобы не отступить скорее рефлекторно. Цветочный яркий запах — насколько же Сонхва был в возбуждении!.. — окутал с головы до ног дробленной цедрой и растертыми жасминовыми лепестками.               — Я счастлив!.. — зашептал, обдавая теплым дыханием. Руки его дернулись, точно он хотел взять ладони собеседника в свои, но вовремя остановился. — Я так счастлив, что Сан наконец-то посмотрел в чью-то сторону и решил открыться!.. — бережные искры мелькнули во взгляде игривыми, торжествующими смешинками. — Он весь светится от счастья, а сегодня, когда звонил Иын, о вас так активно расспрашивал… — подмигнул — вот теперь Уену точно не показалось! — и быстро затараторил, не повышая голос. — Вы единственный за долгое-долгое время, кто смог стать ему настолько близким, доверенным лицом в столь короткий срок, и я несказанно рад, потому что вы не кажетесь плохим человеком. И Иын-и… очень любит вас, — выпрямился, элегантно поправляя одежду, а потом, загадочно улыбнувшись, одним слитным движением одобрительно хлопнул омегу по плечу, развернулся и, гордо расправив плечи, плавной походкой направился в сторону выхода, оставляя Уена наедине с этим потоком информации.              Громко крикнул на прощание через минуту и захлопнул дверь, запирая на ключ — замок был таким, что и снаружи, и изнутри открывался одинаково, — и вводя код. Электронная панель тускло пискнула, и только после этого дом погрузился в тишину. Уен остался на месте с гулко колотящимся сердцем. Он осмотрел гостиную, погруженную в ночную тьму и разрезанную косыми лучами ламп кухни, и не посмел даже вдохнуть глубже: разом волнение заполнило до отказа каждую клеточку тела, заставляя трепетать от благоговейного ужаса и смятения. Ох, он слишком себя накручивает!.. Но ничего не может поделать и стоит, бездумно пялясь перед собой. Отчетливый восхищенный аромат зеленого яблока с твердыми древесными нотками дребезжал в воздухе нитями напряжения и радости, а Чон никак не мог найти в себе сил повернуться лицом к лежащему в кровати ребенку.              Однако нетерпеливый шорох заставил оглянуться. Иын, натянув одеяло до носика, сверкала воодушевленным взглядом блестящих огромных глаз. Она подобралась, перехватив взгляд взрослого, и приглашающе пододвинулась, освобождая часть кровати. Уен дергано прошел к книжному шкафу, разглядывая детские книжки.               — Так… что бы ты хотела послушать? — наугад взял какую-то книжечку, пролистывая и рассматривая пестрые картинки. Вопросительно показал обложку малышке, но та отрицательно замотала головой. Мужчина кивнул и неловко вернул книгу на место, потянувшись за следующей. — М… тут есть сказки про принцесс. Хочешь?               — Я про ежика хочу.              Чон застыл, а глаза хаотично забегали по полочкам в поисках загадочной сказки «про ежика». Сердце забилось до боли быстро, но глаза, как назло, ни за что не желали цепляться, и от того, что не получается найти необходимую книжку, дыхание перехватило.               — Солнышко, как выглядит книга про ежика? — голос надломился в самый неподходящий момент, и омега скрыл это кашлем, потирая вспотевшие от волнения ладони.               — Я не помню, — досадливо выдохнула девчушка. — Помню только, что мне ее папа несколько раз читал.               — Может, другую тогда какую-нибудь? — слабая попытка была тут же прервана тихим хныканием.               — Но я не хочу другую… мне папа давно уже не читал эту сказку, я хочу ее.              После тяжелого дня сонный, уставший ребенок начал демонстрировать капризный характер, подпитанный упрямством, переданным от отца, и молодой человек — к своему ужасу — осознал, что не понимает, как именно с этим бороться. Недовольное сопение и подавляемые всхлипы из-за спины пускали по коже зябкий холодок. Он с нарастающей паникой выискивал злосчастную книжку про ежика, поддаваясь иррациональному страху в первый же день все испортить и довести Иын до истерики, хотя мозг разумно и холодно понимал, что найти что-то без названия — занятие крайне неблагодарное и бесполезное.               — Иын-и… — мягко позвал, насилу выдавливая улыбку, чтобы замаскировать подбирающуюся панику, уже хватающую за горло. Ее нужно было срочно отвлечь. — А о чем эта сказка?              Малышка, уже укрывшаяся с головой и свернувшаяся в клубок от обиды и грусти, удивленно высунулась и посмотрела на доктора в замешательстве. Откинула одеяло, задумчиво глядя в потолок. Немного пожевала губу, хмурясь совсем по-взрослому, а потом дернула плечом.               — Там про лес, про других зверят, — сонно потерла глазки кулачком. — Они живут все вместе, бегают, играют. Там ежик… он долго-долго гуляет совсем один и со всеми знакомится. А потом в конце приходит к маме.              Чон задумчиво промычал, продолжая искать. Книжек у альфочки было очень много, и больше половины про лес и зверей, так что найти нужную казалось невозможным. Поразмышляв немного, вдруг выпрямился и, нахмурившись, повернулся к девочке, которая тоскливо смотрела в потолок, а взгляд ее, судя по медленному движению глаз, перебирал звездочки, разглядывая их. Она сложила ручки на груди, переплетая пальцы, и было что-то невыносимо одинокое в этом; как она лежит одна на огромной мягкой кровати в окружении игрушек, в полутьме рассматривает поблескивающие звезды на потолке и стенах, а на ресницах — влага обиды, потому что ей не расскажут сказку про гуляющего по лесу и заводящего друзей ежика. Уен поджал губы и подошел на пару шажков.               — А как мама ежика его встречала? — ласково поинтересовался, оставляя очередную книгу на столе и внимательно следя за выражением лица Иын. Та моментально воодушевилась, и в сочетании с мечтательной улыбкой на щечках появились ямочки.               — Она слушала о его приключениях, они пили чай и ели ягодки, — мелочь, но в голосе ее промелькнуло теплое уныние, что-то вроде светлой, радостной тоски. И… отголоски зависти. — И ежик приводил своих друзей, а его мама с ними всеми играла.              Уен застыл, прикусывая губу. Так вот оно что… Ему вмиг стало жалко девочку, хоть он и не показал этого, боясь, что, увидев его сломленное выражение лица, она вновь начнет похныкивать и плакать.               — Давай мы сами тебе придумаем сказку, — предложил, наконец решительно подходя к кровати и садясь у изголовья на пол. Иын несколько секунд молчала, а потом резко села в кровати и изумленно посмотрела на него, распахнув рот.               — Как это?               — Мы придумаем, о ком сказка, а потом я буду рассказывать о лесе, о прогулках, о других зверятах. Хочешь? — звонкий яблочный аромат ответил куда быстрее активно закачавшей головой девочки. — Отлично, — он уложил ее и укрыл. Иын принялась ворочаться, устраиваясь поудобнее, чтобы видеть Уена, сидящего у кровати. Ее крохотная ручка выползла из-под одеяла и схватила мужчину за рубашку на локте, крепко-крепко стискивая. — Давай мы… м… кого возьмем? — внимательно посмотрел в аккуратные сонные глазки неотрывно смотрящей на него девочки, и тут же улыбнулся добродушно и широко. — У нас будет лисенок, хочешь? — та закивала, завороженная. Трескучий фруктовый запах выдавал с головой ее возбуждение и предвкушение. Она ждала грандиозной сказки, и Уен, собравшись с силами, глубоко вдохнул. Он не может ее подвести. — Лисенок и папа-лиса. Они живут в большом-большом лесу в красивой и ухоженной лисьей норке…               — А еще? — изумленно пробормотала. Нижняя губка капризно надулась. — Почему только лисенок и папа-лиса?               — А кого ты еще хочешь? — потерянно захлопал глазами. Он поправил лезущие на лоб девочки прядки, и та подставилась, нежась.               — Я не хочу, чтобы лисенок был один, — протестующе забормотала. — Ему же тогда будет грустно и скучно!.. Пусть у него будет братик или сестренка.              Омега растерянно наклонил голову, но, прокашлявшись, взял себя в руки и кивнул.               — Хорошо, тогда… братика или все-таки сестренку?               — Кого-нибудь. Или, — глаза ее загорелись, — и того, и того. Пусть будет трое лисят.               — Но папе-лисе будет очень тяжело с тремя, не находишь? — звонко расхохотался, и Иын подхватила смех, тут же, однако, находясь с ответом.               — Поэтому ему нужен кто-то. Чтобы были родители и три лисенка, — Уен замолчал моментально, давясь смехом. Альфочка, услышав наступившую тишину, тут же принялась сонно щебетать о том, как здорово большая лисья семья будет жить в лесу — она отчего-то хотела, чтобы лес обязательно был сосновым, — как будут все вместе бегать и счастливо жить. А вот Чон ее радости не разделял: по его задумке, сказка должна была рассказывать про саму Иын: о том, как маленький лисенок наконец-то вырывается из-под опеки и носится повсюду, довольный и свободный. Заводит друзей, гуляет, где вздумается, и по возвращении папа-лиса не ругается и не носится вокруг в истерике, а слушает болтовню, пьет чай и ест ягодки, как в сказке про ежика. Никаких других лисят — и тем более взрослых лисиц — в план не входило.               — А лисенку… — запнулся он, пытаясь подобрать слова. — Не будет обидно, что его папа с другой лисой какой-то? — взволнованно и тихо, так робко, что голос, казалось, вот-вот растворится в ночной тишине. Он застенчиво приподнял голову, глядя на малышку. Та выглядела отчего-то раздосадованной.               — С чего бы ему должно быть обидно? — Уен дернул плечом. — Он должен понимать, что так будет лучше для папы.              Сердце предательски заколотилось где-то в глотке, рождая волну трепетного волнения, осевшего на щеках и шее румянцем. Однако уже в следующую секунду ухнуло вниз, пробивая желудок, из которого тут же выплеснулся кипящий поток кислоты, затопившей внутренности. Он так смущенно запереживал, засуетился, но совершенно упустил из виду, что для Иын это всего лишь сказка, которая ничего в себе не несет. Для нее это лишь история, которая забудется через пару месяцев, и плевать, что Уен вкладывает в нее осторожную поддержку в попытке подбодрить ребенка и показать ему, что все будет хорошо. Да, Сан очень тревожный родитель. Но со временем — мужчина правда надеялся! — это пройдет; а до тех пор крошке нужна теплая история про крепкую лисью семью, в которой она увидит себя. Все дети, читая сказки, переносят их на реальность. И Уену хотелось сделать историю про лисенка максимально приближенной к ее, Иын, жизни, чтобы той было легче.              Однако на душе кошки скреблись, и едкая волна кислоты уже добралась до легких и горла, вызывая приступ тошноты и тревоги.               — А если вторая лиса окажется плохой? — все же не удержался от вопроса. Язвительно сощурился из обычного желания поспорить, ткнуть носом в то, насколько это неразумно: вот так доверчиво подпускать к себе кого-то, открываться и пускать в семью. Ведь, действительно, они оба многого о нем не знают, и, Уен надеется, не отвернутся, когда он все же расскажет свои постыдные секреты.               — Папа никогда не выберет кого-то плохого, — пробормотала малышка, крепче сжимая рукав мужчины. Чон смущенно опустил взгляд, потому что под проницательным, пронзительным взором девочки чувствовал, будто все его мысли и эмоции обнажены до безобразия. — Он всегда заботится о своём ребёнке, так что, я уверена, он побеспокоился, чтобы вторая лиса была очень-очень доброй, хорошей и милой.              Это успокоило и отрезвило вмиг. Иын смотрела на него слишком осознанно и вдумчиво для своего возраста, а в глубине черных раскосых глаз плескалась искренняя уверенность и поддержка.               — Хорошо, давай тогда про трех лисят, папу-лису и маму-лисицу, — сдался. — Договорились?              Та закивала и улеглась, готовая слушать. Она с благоговейным азартом смотрела на взрослого, но, перехватив тяжелый внимательный взгляд, без слов поняла и зажмурилась. Чон погладил ее по голове и принялся, медленно подбирая слова, за историю. Было тяжело придумывать на ходу, потому начал с простого: описал лисью нору, лес, подробно рассказал про каждого лисенка — Иын вставляла свои комментарии и предложения, тут же вновь притворяясь спящей, — про порядки в их большой семье. Рассказывал про охоту и повадки зверей, стараясь вплести в сказочный нарратив, вспоминал все, что когда-то читал в энциклопедиях, посвященных животным, и слышал из познавательных программ. Иын тихонько сопела, вцепившись обеими ладошками в локоть мужчины, пока Уен, заплетая и тут же расплетая маленькие косички из длинных шелковистых прядей малышки, мурлыкал свою не совсем складную историю. От поглаживаний, ласкового неспешного копошения в волосах и новой интересной сказки, рассказываемой мягким журчащим голосом, она совсем скоро задремала. Даже дорожка слюны образовала малюсенькое темное пятнышко на подушке.              Еще немного посидев для верности, Чон наконец аккуратно вывернулся из ручек и осторожно поднялся, поправляя одеяло. Только развернулся, чтобы уйти, тихий голосок заставил остановиться и оглянуться.               — А ты… — она причмокнула губами, пряча носик в ладошках и хмурясь на мгновение, все так же не открывая глаз. — Не мог бы ты открыть штору? Пожалуйста? — неслышное бормотание совсем стихло, и альфочка спрятала лицо, точно котенок, в сгибе ладони.              Молодой человек зябко поежился, посмотрел на окно, на кровать, снова бегло очертил взглядом глубоко дышащую, почти уснувшую девчушку и прикусил губу. Сонхва сказал создавать в комнате темноту, чтобы она хорошо высыпалась. Но сама она попросила, наоборот, приоткрыть окно. Омега метался меж двух огней. Как доктор он сознавал, почему ей лучше спать без света. Но как точно такой же ребенок, потерянный и пугливый, понимал жалобную просьбу. Наверняка она смирилась с тем, что никто не слушает, а сама не решалась открывать шторы, чтобы не выслушивать нравоучения с утра, когда придут будить. Вот потому с легкой надеждой в полусне и попросила у нового взрослого, который только появился в доме и еще, наверное, не успел узнать всех «правил», искренне желая, чтобы тот угодил ее маленькому капризу.              Наконец, рвано выдохнув, Уен быстро и решительно прошел к окну и отодвинул одну штору, пуская в комнату тусклый желтовато-белый свет улицы, состоящий из фонарей, отблесков никогда не гаснущих билбордов, редких лучей ярких фар проезжающих мимо машин и мрачновато-темного, рассеянного зарева, отраженного от нависших над Сеулом густых облаков. Иын тут же расслабилась, и вздох облегчения сорвался с губ. Она вынырнула из-под одеяла, под которое успела сползти, прячась, и улыбнулась, раскидывая руки.               — Спасибо, — довольно отвернулась, обнимая большого медведя.              Чон слабо улыбнулся и, погладив крошку на прощание по плечу, остановился в дверях.               — Дверь закрыть? — тихо поинтересовался, и альфочка замерла, а потом медленно, осторожно кивнула, точно в неверии, что у нее поинтересовались. Уен пожелал спокойной ночи и прикрыл за собой дверь, оставляя лишь крохотную щелку.              Половину ночи он потратил на работу. Сидел, заполняя истории болезни и внося корректировки в электронные медкарты — благо, был доступ к базе больницы, и можно зайти в программу через ноутбук, — а после составляя направления. После отправился в душ, закончив работу поразительно быстро; странно, что мозг, помнящий о ребенке за стеной, соображал лучше, сосредоточившийся и на происходящем за дверью — Уен развалился на диване в гостиной, и оттого без проблем улавливал в ночной гулкой тишине тихие редкие шорохи и посапывания из детской, — и на документах перед глазами. Побродил немного, выпил чашку кофе, посидел в телефоне, бездумно листая видео, а потом, бросив короткий взгляд на часы, нехотя поднялся. Уже пора ложиться. Однако продолжил бесцельно скитаться по квартире, не смея приблизиться к хозяйской спальне. Даже дверь в нее закрыл, бросая короткие полные ужаса и любопытства взгляды.              Сердце колотилось, как бешеное. Оно гулко ударялось о ребра, и в звенящей тишине, наполненной лишь беспокойным дыханием и невесомыми шорохами Иын откуда-то издалека, этот стук казался оглушающим. Мягкий свет с кухни, специально приглушенный — Уен удивился, обнаружив, что интенсивность освещения регулируется, но тут же воспользовался этим открытием, окружая себя комфортом для ночной работы, — отбрасывал беспокойные тени. Время давно перевалило за два часа ночи и уже приближалось к трем, но сна не было ни в одном глазу.              Он бродил по одному маршруту, не находя себе места. Кухня — немного посидеть на одном стуле, потом постоять у раковины, — гостиная — поваляться на диване в надежде задремать на нем, избавляясь от необходимости идти в кровать, — ванная — поправить и без того идеально стоящие средства и вытереть уже не заметные капельки воды, оставшиеся после принятия душа, — снова кухня. Кухня, гостиная, ванная. Круг, по которому без остановки швыряло, точно тело обрело волю и теперь таскало бренную душу туда и обратно. Он маялся. Взгляд то и дело метался к прикрытой двери.              Спать с Саном было не так смущающе и пугающе, как сейчас решиться ночевать в одиночестве. Комната и манила, и отталкивала одновременно. До боли не хватало вида светлых стен, широкого окна, уютной мягкой кровати, десятков научных книг. Хотелось изучить вновь каждый миллиметр, вдохнуть полной грудью впитавшийся в сами стены сладкий молочный аромат, погружаясь с головой, раскинуться на постели и закутаться в одеяло, еще вчера укрывавшее Чхве. Воспаленное воображение рьяно представляло отчетливое тепло на той половина кровати, на которой ночевал альфа. Вдруг удастся ощутить его? Сердце затрепетало в глотке, а грудь полоснуло щемящей нежностью. Противоречивые чувства раздирали сознание на клочки, заставляя метаться раненым зверем, не находящим безопасный угол, где можно зализать раны.              Он старался успокоить себя, убеждая, что остается в гостиной, чтобы лучше слышать Иын. Голова то и дело поворачивалась в сторону детской, а тело против воли замирало, даже дыхание затихало, а сердцебиение замедлялось. И только уловив тонкий-тонкий расслабленный запах зеленых спелых яблок и услышав сонное ворчание, расслаблялся и вновь принимался ходить кругами. Все его естество рвалось к ребенку, точно это его собственная дочь. Боже… он укорял Сана, умоляя не быть гиперопекающим параноиком, а сам пяти минут не может провести, не вслушавшись в тишину. Кажется, быть родителем — все же слишком сложная и ответственная роль для него. Он точно не справится. Но уже спустя несколько минут, сидя на кухне и уронив голову на скрещенные руки, мыслями возвращаясь к теплым минутам, когда малышка бесхитростно обхватила его ручками, с восторгом вслушалась в сказку и доверчиво попросила не зашторивать окно… Это было настолько невинно и искренне, так уютно… рука против воли легла на грудь, прижимаясь к ребрам, за которыми загнанной пташкой трепыхалось болящее от нежности и ласки сердечко. Он бы и правда хотел завести семью. Тревога и ужас меркли перед осознанием того, что, возможно, и его однажды будут ждать вечером, обнимать и так же глубоко и преданно любить, как он сам хотел полюбить кого-то однажды. Не ярко и безрассудно, как несколько лет назад, когда молодость брала свое и требовала страсти и эмоций, а тихо, безопасно и надежно.              Однако все убеждения самого себя, что он не смеет уходить далеко от детской из-за искреннего чувства ответственности перед поставленной важной задачей, разбивались вдребезги, стоило почувствовать на периферии тягучий притягательный аромат чужих сладких-сладких феромонов. А вдруг он сделает что-то не то? Да, так глупо переживать из-за такой мелочи, но вдруг он ляжет как-то не так, что-то заденет, где-то неправильно повернется, смахнет случайно какую-нибудь вещь или, не дай бог, сломает? Как тогда быть? Каждый сантиметр, казалось, заполнен незримым присутствием; страшно даже двинуться неправильно, чтобы случайно не сорвать зарождающееся нечто между ними одним-единственным неверным поступком или движением. Его, Уена, пустили в личное пространство, доверчиво распахнули не только душу, но и все двери. Ему доверили самое ценное, что было; дочь. А после этого доверили пространство, в котором Сан проводил долгие ночи, работал, спал, читал, занимался личными делами, расслаблялся. Дом — место в принципе закрытое от посторонних, а спальня — самая драгоценная и интимная его часть, куда кого попало пускать не будешь.              Глянул на время. Без пяти три. Больше тянуть нельзя. Будильник зазвонит буквально через четыре часа. Конечно, за столько лет хронического недосыпа и попыток подбить поломанный режим под социум, он привык ложиться под утро и вставать в семь, умудряясь более-менее нормально и продуктивно функционировать, но теперь в зону ответственности входит не только он сам, но и восьмилетний ребенок, за которого он в ответе. Сглотнув, зажмурился и, выключив свет на кухне, смело подошел к спальне, открывая одним быстрым движением, тут же, не давая себе времени передумать, переступая порог.              Голова тут же закружилась от наплыва ощущений, но, стиснув зубы, омега прошел к кровати и забрался под одеяло; пижаму он надел сразу после душа, зубы почистил тогда же, так что оставалось только уснуть. Дышал через рот мелкими рваными глотками, так как тело отзывчиво затрепетало, почувствовав окружившие мягкие феромоны, рождающие зуд в горле и щекотку на языке. Даже десна зачесались, потому что из-за непрекращающегося беспокойства и напряжения, подпитанного одиночеством в чужой спальне, высушивающей рецепторы приторным, вязким запахом, клыки требовательно резанули кожу, рождая непреодолимое желание вцепиться во что-нибудь — желательно, в чью-нибудь шею — и оставить след.              Стараясь не дышать глубоко и не делать лишних движений, жмурился, укрывшись с головой, когда вдруг с тоской осознал: не поставил телефон на зарядку. Нехотя выпутавшись из уютной постели, слез, шаркая босыми ногами по полу и добираясь до кухни, хватая смартфон со стула. Вставил зарядное устройство в розетку прямо у кровати и, присев, поставил телефон. Тихий писк, загоревшийся экран, значок идущего заряда — и руки дрогнули. Глаза расширились на мгновение, заметив новое сообщение. Пришло оно недавно, потому что буквально минут десять назад Уен проверял уведомления, а потому смахнул экран блокировки, переходя в мессенджер.        .. 03:02 Привет. Прости, пожалуйста, что пишу так поздно. Думаю, ты уже спишь, но все равно решил пожелать спокойной ночи. День сумасшедший. Я звонил Иын-и днем, но ты, разумеется, был на работе, так что не получилось поболтать. А вечером уже сам забегался, забыл. Надеюсь, все в порядке? Спокойной ночи              Сердце сжалось, подлетело к глотке и, вызвав тошноту от волнения, упало к ногам, разбиваясь на миллиард осколков. Озноб резко пробил тело насквозь, точно ледяными шипами, и Чон забрался в постель, укрываясь с головой и сжимая телефон так, будто он поможет остаться в сознании. Сан пишет ему среди ночи… Это было так непривычно, но ощущалось настолько необходимым, точно глоток свежего воздуха. На удивление, дышать и правда стало легче, а смущающая неловкость пропала, словно и не было. Как будто он вновь рядом, и Уен не наглый воришка, узурпирующий чужое личное пространство, а желанный партнер.              Собравшись с мыслями, спешно напечатал.              

03:06 Я не сплю, привет Все в порядке, не переживай. Иын накормлена, спит, сказку послушала, одежда и еда на завтра собраны. От Сонхва-щи все инструкции получил. Все под контролем

             В нетерпении принялся ждать ответа, когда значок моментально сменился с «отправлено» на «прочитано» буквально за пару секунд, словно Сан ждал сообщения.        .. 03:06 Хорошо              Начал печатать что-то еще, и Уен терпеливо ждал. Сонливость внезапно накатила, вызывая широкий зевок, и омега потянулся, причмокивая губами и внимательно глядя в экран. Судя по времени, Чхве целую поэму писал.        .. 03:11 Я, если честно, спрашивал о тебе.              Сон как рукой смахнуло. Уен откинул одеяло, судорожно вдыхая. Прохлада после долгого проветривания ударила по щекам наотмашь, но дышать было абсолютно нечем, и мужчина поднялся, пошатываясь, подходя к окну и распахивая его. От сквозняка дверь качнулась и медленно открылась, и порыв ветра настойчиво забрался под ночную рубашку, облизывая покрытую испариной спину. Мурашки коснулись плеч и рук, но омега не обратил на них внимания. Забрался на кровать и пододвинулся к телефону, тупо глядя на эти несчастные шесть слов. Кровь бурлила, рождая неясное беспокойство. Ощущение, будто кости в труху перемалывает и ломает, выворачивая наизнанку. Но это было не болезненно, не отвращающе. Просто… необычно. Странно. Ново. Чон не помнил, когда в последний раз кто-то искренне интересовался его состоянием. Юнхо не в счет: он брат, это другое.              Немного поразмыслив, ударил себя по щекам, приводя в чувство, а потом, не давая ни секунды на размышления — потому что если включит мозг, то тут же передумает, — нажал пару кнопок и прижал телефон к уху. Гудки разрывали слух отчетливо громко, почти болезненно в вакуумной тишине дома, которую не перебил даже неясный шум города, доносящийся издалека словно сквозь толщу воды. Дрожащими руками накинул одеяло вновь, прикусывая губу. Гудки все шли и шли, а Сан звонок все не принимал и не принимал. Свернувшись клубком, прикрыл глаза, стараясь успокоить дрожь.              Наконец спустя неприлично долгое время звонок вдруг прервался, пискнув на прощание уведомлением непринятого вызова: смартфон, не получив ответа, прекратил попытку дозвониться, и Уен до боли вцепился зубами в губу, чувствуя металлический солоноватый привкус. Плечи тут же расслабились, а усталый выдох сорвался с губ. Глаза защипало от обиды и тоскливого понимания своей нелепой самоуверенности. Да, и на что он надеялся? Не успел оторвать телефон от уха и написать извинения за поздний звонок, вздрогнул, едва не вскрикнув, когда устройство в руке завибрировало, а резкий звук входящего вызова ударил по слуху пронзительной трелью мелодии.              Едва не ругнувшись, но вовремя прикусив язык, помня о девочке за стеной, быстро принял звонок, рвано выдыхая.               — Привет, — усмехнулся, закрывая глаза ладонью. Какой он глупый!.. Успел надумать невесть чего. Сердце, уже сжатое со всех сторон раскаленными обручами, причиняющими невыносимые страдания, резко освободилось, и стало так легко и тепло, точно в комнате знойный разгар июля, а не ледяной ноябрь.               — П-привет… — неловкий взволнованный голос с придыханием, точно мужчина переживал не на шутку.               — Ты чего? — мягко поинтересовался, не сумев сдержать желания язвительно укусить. — Звонка испугался?               — Типа того. Не ожидал, что ты позвонишь, — тихий щелчок мышки, пара кликов, звук отодвигающегося стула.               — Ты еще работаешь?.. — согласное фыркание. — Почему так поздно?               — Ну, мои обязанности заместителя никто не отменял, а сегодня после встречи с представителями уже наметился фронт работы и первые задачи.               — Тебе пора спать, — пожурил омега, понижая голос и прикрывая глаза, удобно устраиваясь. Уложил телефон на ухо так, чтобы он не скатился с щеки, и убрал руку, потому что та уже начала потихоньку затекать. — День выдался тяжелым.              На том конце провода ненадолго замолчали.               — Да. Я уже ложусь. Тебе тоже пора.               — Я уже в твоей кровати.              Снова молчание. На этот раз оно затянулось.               — Хорошо, — выдавил наконец едва подрагивающим голосом. Уену показалось, он слышал, как тяжело и гулко сглотнул Сан. Он улыбнулся.               — А ты где сегодня спишь? — непринужденно поинтересовался.               — На время командировки снял комнату в отеле.               — Умница, — рваный выдох на ухо, и Чон едва сдержал смех. Тут же перевел тему. — Поужинал?               — О, ну… — альфа путался в этих резких поворотах, но покорно позволял вести себя, и голос его сочился спокойствием и удовольствием. — Да. Заказал немного, чтобы на завтра осталось. И купил закусок, — Сан, судя по звуку в трубке, вышел из-за стола и направился куда-то. — У меня не будет возможности и времени готовить, так что забил холодильник в номере готовой едой.               — Молодец, — снова промурлыкал. В ответ на кокетливую похвалу раздался неясный грохот и сдавленное ругательство. Хихикнул. — Ты как там?               — Ударился… — прошептал, прокашливаясь. — Все… в порядке.               — Хорошо.              Они замолчали. Чон вслушивался, как мужчина пошел куда-то, щелкнул выключателем, зашуршал тканью. Неясный шорох, стук положенного на твердую поверхность телефона и усилившийся гул вытяжки; кажется, Чхве переключился на громкую связь.               — Ко сну готовишься? — вяло поинтересовался, зевая и едва не роняя телефон, который скользнул, намереваясь упасть на подушку, но успевая вовремя перехватить его.               — Ага, — слегка повысил голос. И правда на громкой связи. Уен слушал звон пуговиц, шелест ткани, и веки становились с каждой секундой все тяжелее и тяжелее. Глаза теперь даже открыть было трудно. — Как у тебя прошел день? Ты так и не ответил, — спустя минуту подал голос, вырывая молодого человека из сладкой полудремы.               — Нормально, — пробормотал. — Я соскучился, — перешел на доверительный шепот.              Альфа застыл, несколько секунд громкой тишины висело между ними, а потом шорох вновь прорезал ее.               — И я уже скучаю, — голос вновь раздался близко: Сан выключил громкую связь и прижал телефон к уху, отчего проговорил эту фразу совсем рядом. Уен от неожиданности вздрогнул, чувствуя, как смущенно вспыхнули уши. Он не ожидал услышать это настолько нежно и мягко. Податливо, как теплая карамель. Спокойно, как штиль в южном море. Доверительно и интимно, как будто они друг перед другом. Переплели руки и лежат, разделенные не десятками километров, а буквально несколькими сантиметрами. — С утра из-за этого было отвратительное настроение.               — И у меня!.. — облегченно выдохнул, осознав, что эта проблема не только у него, и оттого поняв, что может поделиться. — Очень расстроился, когда Сонхва-щи пришел.               — Почему? — искреннее ласковое изумление.               — Он так хорошо знает твой дом, привычки Иын, каждую деталь, каждую мелочь, — повернулся на спину, подхватывая телефон. Слова полились потоком, точно прорвавшая дамбу бурная река. — У него тут свое место, свои устои. Свой порядок, понимаешь? Я случайно занял его крючок для одежды. Он, конечно, ничего не сказал, — быстро добавил, чтобы случайно не скомпрометировать и не оклеветать омегу, — но я-то видел, как он замешкался. Он очень учтивый, добрый, все так подробно объяснил… Словно рад мне. Но я будто… — сглотнул, не зная, как сформулировать. Сан не торопил, внимательно промычав что-то в знак того, что слушает. — Будто лишний здесь, — наконец выдавил, вздыхая. После того, как наконец произнес это вслух, словно гора с плеч свалилась. Тихонько шмыгнул носом.               — Это неправда, — мягко запротестовал таким тоном, словно успокаивал плачущего ребенка, — ты точно не лишний. Наоборот. Знаешь, — запнулся на миг, смущенно продолжив, — так уютно было вчера, будто все на своем месте. Не могу объяснить. И с утра, когда вы провожали вдвоем. Я… — он не нашелся со словами.              Они молчали, слушая дыхание друг друга. У обоих оно было прерывистое, взволнованное, робкое. Казалось, если прислушаться, получится различить бешеное сердцебиение, эхом отражающееся в телефоне с обеих сторон.               — Я давно не был так спокоен и расслаблен. Это был один из самых лучших дней за последнее время, — наконец закончил, позволяя тишине после этих слов заполнить все вокруг вновь. Уен сжал телефон крепче, закусывая губу.               — Мне хочется стать ближе, — прошептал срывающимся тоном. Тут же испугался, что слишком тихо — сил не хватит повторить это еще раз, если собеседник не услышал, — но Сан услышал и хмыкнул что-то смущенно-нелепое. — Хочу стать частью вашей жизни.              Чхве ничего не сказал. Он, судя по глубокому вдоху, собирался ответить, но сдержался. Чон подождал немного, но, не получив ни слова, продолжил.               — Это… наверное, ревность. К Сонхва-щи, я имею в виду. Он очень важен и многое для вас значит, и я не имею права так реагировать, но… понимаю, что мне учиться и учиться, чтобы стать хотя бы на толику таким же идеальным, как он. У него на это ушло столько лет… и это с учетом, что он проводил с вами целые дни, занимался только Иын-и и домом. А сколько… потребуется мне?.. Я ведь даже… — не сумел продолжить. Почувствовал, как грудь сдавило требовательной болью.               — Уен, — тихо окликнул. Омега поджал губы. Если бы Сан сейчас был рядом, он бы прижался с объятием, прячась в сгибе его шеи и вдыхая столь необходимый запах, успокаивающий и умиротворяющий. Запах теплого молока и терпкой сладости. Обволакивающий и настойчивый — даже сглотнув не избавиться от него, как не избавиться от медового привкуса с губ, облизнувшись несколько раз, — но родной, домашний, уютный. — Я уже говорил, что Иын-и души в тебе не чает. И… я тоже, — и голос, вторя феромонам, такой же неспешный и гипнотизирующий, как текущая патока. — Сонхва правда важен, но он лишь друг и няня. К тебе мы чувствуем нечто намного большее.              Слезы благодарности и стыда навернулись на глаза. Он беспрекословно поверил этим убаюкивающим словам. Надо же… оказывается, ему было настолько необходимо услышать это именно из уст Сана?..              Слова альфы были смелыми, честными и до смущения обезоруживающими. Если бы не нежность и трепетность момента, Уен бы обязательно шутливо спросил, кто это с ним говорит и куда он дел его мягкого застенчивого Сана.               — Надеюсь, я не обидел его с утра своей реакцией.               — Нет, совсем нет, — посмеялся. — Он, наоборот, переживал. Сказал, что ты совсем грустным был. Я… забеспокоился, Уен, — собственное имя, сказанное таким голосом, рождало странные смешанные чувства. Чон встрепенулся.               — О, кстати!.. — Сан промычал. — Попроси Сонхва-щи, чтобы он не возил меня на работу.               — Почему?               — Потому что мне неловко использовать кого-то в качестве личного водителя.               — Меня же используешь, — в отличие от слов, интонация яркая и довольная, словно мужчине нравилось подшучивать над колким на язык омегой, так же беззлобно кусая.               — Сонхва-щи — другое дело. Ты сам вызвался, а он таскается исключительно по твоей указке, — как отрезал. — Не люблю напрягать малознакомых людей. Мы с ним не настолько близки. Не смогу привыкнуть.               — О? — смешливо фыркнул. Низкий вкрадчивый тон напряг Чона, и он нервно облизнул нижнюю губу, готовясь слушать. — Привыкнуть придется, потому что в ближайшие несколько лет он останется на должности. Тебе самому будет спокойнее, если вы сблизитесь и перестанете стесняться друг друга до того, как выйдешь за меня замуж.              Чон аж поперхнулся слюной от неожиданности. Он откинул телефон на подушку, закашливаясь, пока Сан заливисто смеялся над его реакцией. Отдышавшись, испуганно прислушался, прикрывая динамик ладонью. Но из детской не раздалось ни звука, и Уен расслабился. Наконец, игнорируя полыхающее лицо, в попытке скрыть застенчивую робость хихикнул и сполз по подушке.               — Смотрю, кто-то чересчур смелый по телефону, — обвинительно фыркнул. Чхве уже успокоился, так что довольно согласился, едва ли не мурлыча от счастья, что сумел вывести мужчину из равновесия. — Как в лицо мне сказать — так сразу запинаемся, бормочем и краснеем. А как сбежать куда подальше и оттуда флиртовать — так первый, да?               — Я не… — споткнулся о мысль, так и не завершив ее.               — Приедь и еще раз скажи, что взял бы меня замуж, а там поговорим, — проворковал, нарочно растягивая гласные почти неприлично. Сан что-то залепетал. Так-то! Будет знать, как связываться с Чон Уеном! — Я тут лежу в спальне, совсем один, — нарочито громко поерзал, вызывая шелест простыней, а потом с горечью вздохнул, — скучаю по своему альфе, который работает в другом городе, а он вот так издевается надо мной?.. — прохныкал нарочно протяжно.              Чхве замолчал, и Уен снова выдохнул, для наглядности шурша одеялом. Сан отзывчиво взвился, судя по резкому вздоху.               — Н-не издеваюсь… — просипел наконец, прочищая горло. Помолчал. — Поговорим об этом, когда вернусь, — абсолютно серьезно заключил таким тоном, будто переключился вмиг, общаясь не с омегой, который нравится до потери пульса, а с важным деловым партнером. Этот самоконтроль льстил. Еще одна пауза. — В общем, нет. Это не обсуждается. Мне будет спокойнее, если ты не будешь шариться по темноте и холоду, добираясь на работу, — Уен заскрипел зубами и несогласно зарычал, хмурясь. Сан, судя по всему, это услышал, потому что замолчал на миг, а потом с нажимом продолжил, понижая голос так, словно действительно сидит на переговорах с проблемным клиентом. — Я не могу позволить тебе идти в одиночестве этот путь.               — Каждый день до этого ходил — и ничего, — недовольно забормотал. — А от моего дома до больницы дальше, чем от твоего, — понял, какую ошибку совершил, когда альфа не ответил, и тишина опустилась между ними тяжело и напряженно.               — Я решу этот вопрос, — заключил наконец. Звучало отчасти угрожающе. Чон запротестовал, но гнетущее молчание заставило стушеваться и подчиниться, замолкая. Обиды, однако, не было; что ж, ему даже нравится слушаться Сана. Приятно полагаться на кого-то и наконец не решать все самостоятельно. Около пары минут они молчали, слушая спокойное ровное дыхание друг друга. Это расслабляло слишком действенно, и уже спустя минуту дрема снова напала, вызывая зевок. Чхве уловил его. — Полчетвертого… — разбито пробормотал. — Тебе пора спать.               — И тебе.               — Да… еще раз: не накручивай себя понапрасну. Сонхва никогда не занимал и не займет место… — прервался, памятуя, как ему досталось только что после попытки смутить Уена и подшутить над ним, но все же подобрал слова, аккуратно вворачивая. — Хозяйское место. Он, безусловно, важен, но не думай, что Иын видит в нем второго родителя.               — Я понимаю. Спасибо, — искренне поблагодарил. — Мне правда было очень важно услышать это от тебя, — улыбнулся, жмурясь от удовольствия. Сан смущенно хмыкнул.               — Я не силен в словесных утешениях, но рад выслушать и помочь. Я рядом. Ну… не буквально, конечно, — вновь затараторил, и Уен кротко усмехнулся этой милейшей привычке, — но всегда на связи и, если нужно, готов поговорить. Рядом не территориально, но морально. Ну, точнее, пока что не территориально. Скоро вернусь. Недельки через две.               — Понял, понял, — прервал сумбурный поток мягким замечанием. — Спасибо еще раз.               — Обращайся.              Мозг уже совсем не работал, а усталость навалилась неподъемным грузом, прибивающим к кровати. От желания спать голова слабо закружилась, а очередной зевок сам собой вырвался, оседая в тишине комнаты. Кое-как выполз из-под одеяла, закрывая окно и обратно падая лицом в подушку, наощупь подключая телефон к зарядке. Шорох на другом конце провода отчетливо говорил о том, что Сан тоже улегся в постель, готовясь остаток ночи поспать хотя бы немного.              Глубокое размеренное дыхание разбивалось в ночной мгле. Сон уже почти утянул за собой.               — Уен? — голос у Чхве был тихим, слабым. Он тоже вот-вот уснет. Чон промычал в ответ. — Спокойной ночи.               — Спокойной ночи, Сан, — ласково протянул, пряча нос в одеяле. — Я скучаю, — напомнил почти жалобно.              Тот немного помолчал.               — И я, — наконец чутко отозвался шепотом. Невольно мурашки пробежали по рукам: он резко вспомнил в деталях, как Сонхва разговаривал с супругом по телефону, когда Уен вернулся. Представить такую же влюбленную отстраненную улыбку на губах Сана было проще простого. В смущении и ужасе встрепенулся, осознавая, что сам улыбается так же глупо и преданно. — Спи спокойно.               — Пока?               — Пока.              Очередное молчание и все еще не прекращающийся звонок. Уен не сдержался и издал смешок, и Сан подхватил его, фыркая.               — Спокойной ночи! — еще раз твердо попрощался Чхве.              И прервал звонок. Уен обессиленно уронил руку, и телефон упал прямо рядом с головой, но ему было все равно. Дрема услужливо отступила, и на смену ей пришел крепкий сон, который накрыл волной, покачивая уставшего мужчину на заботливых волнах влюбленности, нежной тоски и теплого ожидания, уже не кажущегося такой уж страшной пыткой.