Хвойный мёд

      Если честно, Сан не думал, что может быть настолько счастливым человеком. Прежде всего, его крайне порадовало рвение Иын сделать всю домашнюю работу вовремя. Она даже самостоятельно написала сочинение, и все, что оставалось родителю — проверить, чтобы в нем не было ошибок. Оказывается, когда дочь своими силами выполняет задания, времени на себя оказывается внезапно больше, чем обычно. Это время он потратил на неспешную подготовку к поездке за город. Уен все утро крутился рядом, болтая ни о чем. Рассказал о друзьях, пожаловался на дотошного Чонхо и пронырливого Есана, похвастался братом, идеально завершившим курс, повздыхал, что отвык совсем от своего маленького, неуютного дома, а потом с надеждой уточнил, может ли он приезжать иногда. Чхве, пряча довольную улыбку, серьезно кивнул, и омега моментально расцвел.              Они собрали в дорогу сэндвичей, припрятали немного сладостей, Уен нарезал пирог, налили чай в пару термосов — семейство часто ездило на природу, так что они без проблем нашлись, — и, одевшись в несколько слоев теплой одежды, уселись в автомобиль. На удивление альфы, Чон юркнул на переднее сиденье, а не на заднее, куда садился каждый раз, оказываясь в машине с Иын. Он всю дорогу сидел вполоборота, болтая с малышкой и иногда бросая короткие теплые взгляды на мужчину. Тот порой отвечал, стараясь надолго не отворачиваться от дороги, и тогда доктор очаровательно прятал нос с шарф, который решил, видимо, приватизировать. Выехав за город, немного расслабился: дорога уходила вдаль, снег расчищен, машины попадались редко. Потому Сан, притормозив в очередной раз, когда Иын захотела попить, молча столкнулся с немного нервным, настороженным взглядом Уена. Тот изучал его тихо и спокойно, рассматривая так, словно впервые увидел, и никто из них не стремился нарушать тишину. Малышка попила, принялась закрывать бутылку и прятать в сумку, без умолку радостно лопоча, и тогда Чхве решился. Он положил руку на бардачок, раскрывая в приглашающем жесте. Чон слегка дрогнул, изумившись, а потом медленно и осторожно, будто не до конца веря, прикоснулся, аккуратно сжимая ладонь. Альфа улыбнулся, щурясь от удовольствия, вырулил на дорогу, и омега, расплывшись в ответной улыбке, смелее переплел их пальцы, подтягивая ладонь к себе и оглаживая тыльную сторону. Сан глянул в зеркало; Иын, прижав Токки, с восторгом и некоторым стеснением смотрела на сцепленные руки взрослых, и от этого одобряющего, легкого взгляда вмиг стало тепло на душе.              Любимая опушка — место прекрасное, с которым связано много воспоминаний. Это небольшая огороженная местность на холме, с которого видно почти весь Сеул; кусок скошенной скалы, обросший лесом и переделанный под смотровую площадку, на который круглый год приезжали парочки или семьи. Вот и сейчас, в полдень снежного дня в начале декабря, носились радостные детишки, верещащие и пищащие. Сначала Иын топталась, прячась за отца, пока тот, переговариваясь с Чоном, доставал лопатки для снега, проверял наличие запасных рукавичек и выкапывал со дна сумки купленные морковки для снеговичков, а потом осмелела и немного отошла от взрослых, разглядывая веселящихся сверстников. Они играли в снежки, и круглые глазки малышки радостно зажглись. Папа не любил играть в снежки, потому предпочитал слепить несколько снеговиков и закутаться поплотнее, прячась от колючего холода. Но, может, Уен согласится?..              И, действительно: согласился. Сан стоял у машины и смотрел, как носились они друг за другом, ныряя в сугробы и заваливая тоннами снега. У него, закутанного в дутую куртку, шерстяной свитер, спрятавшегося в теплые шарф и шапку, уже все замерзло только от взгляда на них. А те, раскрасневшиеся, веселые, бегали, не зная усталости. Потом немного погрелись, отсидевшись в машине, и все втроем принялись лепить снеговиков. В какой-то момент Сан и Иын устроили соревнование, чей снеговик красивее, и оно внезапно переросло в настоящую бойню: кто из них начал уничтожать особенно удачные снежные фигуры соперника, никто не понял, но завершилось все тем, что они оба искупались в мокром, липком снегу. Сан чихал без остановки, с беспокойством затягивая курточку и болоньевые штанишки дочери, когда его выпнул Уен, едва ли не руганью загоняя греться в машину и пить горячий чай. Они продолжили строить армии снеговиков, а альфа с блаженством наблюдал за ними.              После обеда, когда перекусили и снова наигрались — в этот раз Сан принял участие и потерпел сокрушительное поражение, когда снежок упал за шиворот, моментально выводя из строя, — пошел снег. Он был совсем легким, незаметным, кружился в воздухе медленным танцем и напоминал скорее летающие пылинки, чем нормальный зимний снегопад. Иын, обрадованная свежей порцией, принялась лопатками вылепливать снежки, собирая их в крохотных снеговичков, а Уен и Сан оперлись на капот, болтая ни о чем. Сан с нежностью вспомнил детство, когда и сам носился, будучи совсем-совсем маленьким, по сугробам, рассказал историю, как наелся сосулек, потому что не хотел идти домой, чтобы попить, а по итогу отравился какой-то гадостью, а потом лежал сутки с диареей и больным животом. Чон хохотал, подначивая альфу, и рассказывал в свою очередь, как в детстве обожал гулять зимой, и как они с Юнхо и другими ребятами выпрашивали воспитателей отсрочить ужин, чтобы у них было больше времени на игры. В какой-то момент альфочка принялась окружать снеговичками мужчин, расставляя малышей на капот и землю кругом, и те послушно кивнули на требование не двигаться, чтобы никого не сломать, обмениваясь хитрыми, ласковыми взглядами.              Они прижимались плечами друг к другу, и Сан ласково гладил мужчину по голове, стоило тому якобы невзначай опереться щекой о чужое плечо. Руки лежали на капоте, переплетенные крепко-крепко, и, если честно, Чхве чувствовал себя глупым подростком от того, какой восторг в нем вызывало все, что висело меж ними легкой, непринужденной недосказанностью. Им будто не нужны были слова, и от этого благоговение щекотало внутренности, распарывая грудь судорожным трепетом.              Потом доктор забрал шапку и напялил на растрепанные волосы альфы свою, со смешным кислотно-зеленым помпоном. Затем отобрал перчатку, заменив на свою, и принялся тыкать в бок, стараясь толкнуть на снеговиков, чтобы альфа сломал парочку и навлек на себя гнев дочери. Сан сопротивлялся, как мог, и по итогу случайно дернул плечом слишком сильно, и на бедолаг полетел сам омега, кубарем катясь по снегу и сметая всех на своем пути. Альфочка осуждающе вздохнула, совсем по-взрослому поджимая губы, и заставила взрослого восстанавливать ущерб, а сама ушла есть яблочный пирог и пить чай в машину. Чон пытался снискать милость, но по итогу остался лепить снеговичков под сдавленные хихикания альфы и короткие перебрасывания колкостями. Сан выглядел немного нелепо в дурацкой шапке с зеленым помпоном и в разных перчатках, но улыбался так заразительно, что Чон не мог долго обижаться на свою же глупую затею толкаться у машины.              Щеки Сана покраснели, и он без остановки шмыгал носом. А вот Уену, кажется, было все равно на холод: создавалось ощущение, будто, будь возможность снять куртку и остаться в одной кофте, он бы так и сделал. Они вдвоем, гуляя неподалеку и переговариваясь, следили за Иын и за тем, как она играет в снежки с другими детьми. Чхве несколько раз сгребал дочь в охапку и тащил в машину проверять, не промокла ли она в снегу, и Чон тихо стоял рядом, с улыбкой наблюдая, как недовольная малышка терпеливо хмурится, ожидая конца пытки и разрешения отправиться веселиться дальше.              Солнце било по глазам яркими отблесками, снег искрился и переливался. Шапки на деревьях клонили ветви к земле: они оседали пышными белоснежными плетьми, бросая голубые тени. Холодные солнечные лучи горели не летним золотом, а зимним серебром, теряясь в лапах елей и голых ветках рассеянными всполохами. Со смотровой площадки открывался великолепный вид. Горел разноцветными огнями город, солнце окрашивало пейзаж яростно и ревниво, отчего смотреть с высоты было практически невозможно: от ярких отблесков глаза начинали болеть. На контрасте с чистым, нетронутым снегом, только-только выпавшим и продолжающим падать крупными хлопьями, проглядывающие стволы деревьев и тускло-зеленые иглы сосен и елей казались насыщенно темными, отчего лесная гряда тянулась пестрым морем, огибающим столицу со всех сторон всплесками синевато-черного и серебристо-белоснежного.              Они любовались видами, попивая остывший чай и не смея произносить ни слова. Молча вбирали девственную красоту природы, рассматривая неаккуратные мазки персикового и розового цвета на небе, готовящемся окраситься закатом. Иын умаялась и бесцельно бродила, оставляя в сугробах снежных ангелов и выцарапывая палками рисунки. Солнце клонилось к горизонту, и они наблюдали за тем, как сизые облака полупрозрачной пленкой закрывают блеклый холодный круг. Казалось, зимний мороз исходит как раз от него: не было в прохладных лучиках ни толики знойного летнего тепла. Чхве тихо пожаловался, что скучает по лету и по «нормальной температуре», и Уен посмеялся, качая головой на недовольное бурчание альфы.              Домой они возвращались продрогшие, уставшие и замерзшие. Даже Уен и Иын без остановки шмыгали носами, а альфочка даже попросила отца включить обогрев в машине посильнее. Она выглядела до смерти довольной, пусть и промокла насквозь, извалявшись в снегу. Вернулись, падая без сил всего на часик. Спустя час маленькая Чхве, отдохнувшая и подзарядившаяся, деловито пришла в спальню, залезла на кровать к спрятавшимся под одеяло и посапывающим взрослым, убаюканным теплым присутствием друг друга, и потребовала отвезти ее в кондитерскую ужинать вафлями. Пару минут те стойко игнорировали решительный тон малютки-альфы, а потом были вынуждены подняться.              В кондитерской неподалеку от дома, которую Уен вспомнил моментально, увидев обилие розовых и белых оттенков, Иын радостно набрала себе целю гору вафель. Мужчины ограничились чашками кофе, но все равно им время от времени перепадало немного десерта, которым малышка с непритязательной радостью делилась. Сан и Уен тоскливо переглядывались с грустными улыбками: и откуда у нее столько энергии? Энергия, правда, иссякла вмиг, стоило усесться в машину и медленно поехать в сторону дома. Убаюканная теплом, гудением мотора и восхитительным переплетением умиротворяющих ароматов Иын уснула моментально, посапывая с зайцем в руках, так что до квартиры ее пришлось нести на руках. Они немного посокрушались, гадая, во сколько измотанный ребенок, заснувший непривычно рано, подскочит с утра, а потом отправились перетаскивать остатки вещей после поездки из автомобиля в дом.              Чон нервно ходил кругом, точно не решался заговорить, и в один момент неловко застыл в проеме, заламывая руки. Сан как раз разбирал вещи, раскладывал купленные елочные игрушки и гирлянды и прятал рождественские подарки, а потому вопросительно посмотрел на мечущегося мужчину. Тот отстраненно завел диалог о чем-то незначительном, и только через полчаса, когда они сели пить чай, собрался с силами и озвучил наконец то, что беспокоило: хотел остаться на еще одну ночь. Начал тараторить что-то об усталости, о том, как лень сейчас собираться и ехать куда-то на ночь глядя, как не хочется тащить рабочую одежду и бумаги сначала до квартирки, а потом в больницу; придумывал десятки оправданий, и Чхве с легкой улыбкой терпеливо слушал их, усмехаясь торопливому, сбивчивому тону нарочито расслабленного омеги. С радостной готовностью согласился.              Они вновь немного неуклюже улеглись, перешептываясь ни о чем, и в этот раз Сан не выдержал первым. Тихо подобрался, придвигаясь к погрузившемуся в дрему мужчине, и притянул к себе. Уен моментально отреагировал, обнимая руками и ногами и вжимаясь, утыкаясь лохматой макушкой в щеку. Их крепкое, горячее объятие заставляло голову кружиться, а хрипловатый шепот на ухо с пожеланиями спокойной ночи и глупыми комплиментами вызывал ласковое урчание. Среди ночи Чон выкарабкался, ворча, приоткрыл окно и вернулся в кровать, подлезая вновь. Альфа всегда спал чутко, а потому проснулся, почувствовав, как податливо прогнулась кровать и чужие ловкие руки принялись заворачивать его в плотный кокон из одеяла, чтобы не замерз. Сам омега упал прямо так, небрежно укрывая только поясницу, и вжал мужчину в себя, зарываясь носом в волосы и мурлыча что-то невнятное. Альфа еле сдержал широченную улыбку от того, как правильно и уютно он ощущал себя. Чхве Сан заявляет официально: он самый счастливый человек в мире!              Приехавший утром Сонхва встретил хозяина дома и в восторге обнял, принимаясь полушепотом, чтобы не разбудить Иын и Уена — о присутствии которого узнал сразу же, как только повел носом и с подозрением окинул взглядом взъерошенного, выспавшегося и довольного альфу, — расспрашивать о самочувствии и о том, удачно ли он пережил «болезнь». Впервые, если не считать сумбурного утра воскресенья, Чхве видел Уена с утра, и это — он готов поклясться — самое забавное и милое, что существует на свете. Растрепанный, моргающий невпопад, едва не ползущий до ванной комнаты с закрытыми глазами, но такой нежный и тактильный, что сердце останавливается. После сна кожа его горячая-горячая, а движения плавные, умиротворяющие, и Чон не стесняется лезть ладонями под футболку, вжимаясь и сопя на ухо. Иын, ранняя пташка, носилась вокруг няни, иногда дергая за рукав и стреляя лукавым взглядом в сторону Уена, чистящего зубы и умывающегося, находясь точно в прострации, и на Сана, который носился от дочери к омеге и обратно. Чхве их хитрые взгляды перехватил и мысленно взвыл: малышка точно расскажет все, что было вчера, не забыв упомянуть, в каком именно виде застала их с утра, а это значит, что жизни ему не будет, и Сонхва сожрет его, требуя подробностей. Оставалась последняя надежда: рассудительный и холодный Хонджун, который одернет супруга и из солидарности не станет вынюхивать что попало.              Ким встретил друга широкой улыбкой и чашечкой кофе. Расслабленно уточнил, все ли хорошо прошло и не нужно ли дать еще денёк отдыха, а потом, услышав, что Сан великолепно себя чувствует, облегченно улыбнулся и тут же завалил горой работы. На обеденный перерыв пошли вместе, и Хонджун весело предложил посидеть вечерком за баночкой пива, как в старые добрые времена, поболтать по душам, ведь сто лет не выпивали — а если говорить конкретно, с сентября, — и Чхве с радостью согласился. Однако легкое подозрение не покидало мыслей. Он написал омеге с просьбой задержаться на полчаса-часик, а тот с готовностью уверил, что ему не составит труда последить за любимицей немного дольше, и пожелал прекрасно провести вечер. Сан знал, что Ким был личным агентом, добывающим сплетни для любопытного до смерти Сонхва, но не мог доказать.              А чуть позже, через пару часов, ему внезапно написал Уен.        Чон Уен 16:38 Сан-а, слушай, тут такое дело… Сонхва-щи сказал, что сегодня вы с Хонджун-щи собираетесь отдохнуть после работы, так что он пригласил меня (?) выпить с ним (?) по бокальчику вина (???) вечером Типа… у нас не было возможности отметить знакомство, а тут ему не надо торопиться домой, т.к. супруг вернется поздно, и у него есть «свободное время» Он сказал, что все в порядке, и ты не будешь против, но я все-таки должен уточнить, точно ли ты не возражаешь?        Чон Уен 16:43 И еще… Мне так неловко… Сонхва-щи сказал, что обычно ты в такие дни задерживаешься до одиннадцати-двенадцати часов я не знаю, как спросить        Чон Уен 16:45 боже Можно я у тебя останусь, пожалуйста?.. Я хотел сегодня собрать и перевезти вещи, но раз такое дело, то не уверен, что завтра нормально доберусь на работу. Еще и с чемоданом вместо нормально разобранных вещей              Сан некоторое время тупо смотрел в телефон, а затем глубоко-глубоко вздохнул. Пак действительно со своей въедливостью и жаждой разнюхать все до мелочей однажды Сана в могилу сведет. У альфы не было привычки распространяться о скудной личной жизни. Как хорошо, что друзьям глубоко наплевать на его привычки; иначе бы уже давно замкнулся и сожрал самого себя волнениями и бессмысленными тревогами. Немного побродив, смирившись с тем, что теперь точно будет некуда прятаться от хитрых, предвкушающих и торжествующих взглядов, быстро напечатал.              

17:12

Разумеется, я не против. Отдохните, посидите, поболтайте. Только следите, пожалуйста, чтобы Иын-и вовремя легла спать

И оставайся, на сколько нужно. Тебя никто не выгоняет, не переживай

             Остаток дня прошел в смиренном ожидании казни. Он даже продумал ответы на возможные вопросы, стараясь вызубрить нейтральные формулировки, чтобы они звучали достаточно отстраненно, чтобы не выдать случайно что-то слишком личное, но при этом не слишком сухо, чтобы удовлетворить любопытство и не спровоцировать новые расспросы.              После работы отогнал машину к дому и вернулся к Хонджуну, встретившись с ним в излюбленном ресторанчике недалеко от работы. Несмотря на то, что был вечер буднего дня, посетителей в заведении сидело много. Они шумели, переговаривались, большие компании гоготали за столами, ломящимися от закусок и угощений, без остановки кто-то горланил в зале с караоке, и иногда голоса сменялись, мешались в удивительную какофонию. Как всегда они заняли место у окна — их излюбленный столик в углу ресторанчика — и заказали немного еды и алкоголя.               — Ну? Как у тебя дела? — Хонджун помешивал кипящий бульон для хот-пот, рассматривая добавки. Судя по сверкнувшему взгляду, нацелился на аппетитно поблескивающую жирком говядину.              Сан отпил немного пива, разглядывая куриные крылышки и овощи. Он не сильно голоден, так что, наверное, ограничится чем-то не особо сытным. Дернул плечом.               — Да нормально вроде. Сегодня, сам знаешь, дел полно. Мне на уши Соун присел опять, невозможно с ним.              Ким промычал что-то, морщась, словно ему под нос сунули какую-то дрянь, а затем сполз по спинке диванчика, усаживаясь поудобнее. Красивый золотистый бульон звонко бурлил, и Сан невольно засмотрелся на то, как специи кружат по поверхности, переливаясь в свете ламп.               — Я его скоро депремировать начну, — раздраженно выдохнул. — В прошлом месяце уже доставил хлопот, я подчищал за ним, в этот раз, видимо, решил тебя достать. Не помогай ему: пусть сам разбирается, — рыкнул. — А то как с дитём малым.               — Ну как же? — грустно улыбнулся. — Я ведь его начальник, по сути. Должен помочь, чем могу.              Хонджун закатил глаза.               — Забей. Все логисты на него одного работают; что ни день — то новая проблема, — лениво перебирал слайсы мяса в поисках самого крупного. Чхве смешливо фыркнул.               — Зачем вообще поставил его на должность, если он работает кое-как?               — С тех пор, как ты ушел с должности начальника отдела, — пододвинул к руке Сана побольше салатов, заметив, с каким аппетитом он принялся хрустеть морковью и жареными грибами, — никого так найти и не удалось. Ты же сам знаешь: я всегда за своих горой… Будешь? — Сан качнул головой, отпивая пиво, и Хонджун, дернув плечом, налил себе немного соджу. — Так что пытаюсь в первую очередь продвигать тех, кто уже работает в компании, — выпил залпом, и лицо его застыло на миг. — Какое крепкое…              Чхве фыркнул, пряча улыбку, и потянулся к кимчи, в ожидании поглядывая на варящиеся крылышки. За это он уважал друга еще больше: тот старался быть справедливым начальником и потому поддерживал подчиненных, желающих взобраться по карьерной лестнице. Вот только иногда отлаженная система давала сбой, прямо как сейчас, и на руководящие посты попадали люди, не особо приспособленные к этому.               — Кажется, скоро придется или сокращать его и поднимать кого-то другого, или находить человека извне, — отрешенно заметил, делая глоток. Ким вздохнул на его слова, не обрадованный перспективой. — У нас сотрудника в юротдел еще нет… так никто и не откликнулся?               — Это забота отдела кадров, не моя, — отмахнулся альфа, вытаскивая свой кусочек говядины и проверяя его. Недовольно поджал губы и оставил мясо довариваться. Глаза его тускло блеснули. — Но нет. Пока не нашли.              Они замолчали, занятые своими размышлениями. Сан бросил взгляд на часы: примерно к этому времени Уен освобождается с работы. Зная Сонхва, тот уже купил бутылку какого-нибудь дорогущего вина и ждет, ехидно посмеиваясь, в надежде выпытать побольше тайн. Однако в груди, несмотря на легкую досаду, потеплело: кажется, омегам удалось найти общий язык, и это не могло не радовать.              Они еще немного обсудили работу, посмеялись, вспоминая юность, а затем очень долго и бурно обсуждали личную жизнь Хонджуна, а в особенности медовый месяц. После его возвращения из короткого отпуска не было возможности поболтать по душам, так что за ломящимся столом, с туманом в голове и с приятным собеседником время летело незаметно. Ким рассказывал, как замечательно они провели две недели во Франции, где так давно хотел побывать Сонхва. С мечтательной улыбкой болтал о долине Луара, где пришлось фотографироваться у каждого замка со всех ракурсов и в разных позах, потому что иначе Пак посчитал бы «легкую» прогулку, на которую потратили весь день, бессмысленной. Взахлеб делился, как арендовали машину, чтобы ночь напролет кататься по ночному Парижу, а рано-рано утром поехали в Версаль любоваться фонтанами и изысканной архитектурой. Слушать о том, как друзья в восемь утра в глуши версальского парка целовались, было до одури смущающе; впрочем, так же смущающе, как и слушать все другие «подробности». Но захмелевший и не следящий за языком Ким с таким упоением рассказывал, как они любовались восхитительным рассветом на восхитительной мансарде в центре восхитительного Парижа, распивая восхитительное старое вино, купленное в Кот-дю-Рон во время эксклюзивной экскурсии на семейную винодельню Домен дю Вье Шен — ради названия пришлось звонить Сонхва, чтобы тот, изумленно посмеиваясь, напомнил, как называется та винодельня, — пока сам альфа не мог глаз оторвать от не менее восхитительного, любимого до смерти, прекрасного и неземного супруга, что Сан не мог его винить.              Против воли, рассматривая десятки фотографий, слушая истории и рассказы, поймал себя на мысли: а мог ли и он однажды поехать куда-то в долгое романтическое путешествие с человеком, от одной мысли о котором душа переворачивается, а влюбленная улыбка ошпаривает лицо робкой радостью? В голове крутились навязчивые картинки, и на каждой искусными мазками складывались черты знакомого до боли лица. Сан выпил мало, но его ведет так сильно, что страшно становится. Может, это отголоски его пылкого, по-звериному грязного состояния еще бушуют в крови?.. Чхве очень надеется, что это так.               — Как дела у Хва?              Хонджун изумленно вскинул брови, не отрывая нетерпеливого взгляда от хот-пот. Хлебнул немного соджу, тут же закусывая салатом и рисом. Его длинный монолог подошел к концу, и он даже с хитрой ухмылочкой пообещал скинуть контакты туристического агентства, в котором покупал билеты, отстраненно замечая, что они делают скидки молодоженам. Чхве выпад стоически проигнорировал, решая пойти в наступление, пока друг расслаблен и слегка пьян.               — Почему ты у меня спрашиваешь? Разве вы не видитесь буквально каждый день? — Сан замялся и снова принялся есть закуски, чтобы заполнить неловкую паузу.               — Ну… — он отпил пиво. — Он, кажется, решил сегодня выпить, да? Он не так часто пьет алкоголь.               — Зато напивается куда медленнее, чем я, — недовольно пробурчал, жалуясь. Лицо его, однако, совсем по-детски просветлело в следующий миг, и цепкие палочки выудили очередную порцию вареного мяса, бросая в тарелочку. — А что не так-то? Ну захотел и захотел.              Чхве буквально ощущал на себе жгучий проницательный взгляд. Хмыкнул, кривясь в улыбке: наверняка тот знал, что именно супруг решил вытворить, вот только не сознается, играя саму невинность. Ким с наслаждением принялся за еду, и Сан последовал его примеру, доставая свою порцию. Он никак не мог сформулировать мысль, так что на некоторое время за столом повисла тишина, нарушаемая только бульканьем бульона, хрустом еды и стуком палочек. Чхве недовольно посмотрел на хот-пот, хмурясь.               — Не против, если я добавлю немного бобовой пасты?               — С каких пор ты стал ее есть? — изумленно моргнул Хонджун, однако вместо ответа взмахнул рукой, продолжая трапезу.              Альфа неловко посмеялся, заправляя волосы за уши и не отвечая. Он и правда не особо любил такие добавки, потому что они казались ему островатыми: рецепторы, привыкшие за много лет к пресным блюдам, реагировали моментально, когда хоть капля перца попадала в еду. Друг это знал, и потому они всегда брали все самое слабенькое, чтобы Чхве не умирал от остроты. Однако сейчас, особенно после разогревающего алкоголя, отчего-то бульон казался безвкусным, слишком соленым, в нем не хватало небольшой терпкости. После пива смелость распалилась в груди.              Перемешав пасту, закинул в котелок немного грибов и яичной лапши, помешивая.               — Так… у Сонхва все в порядке? — попробовал снова.               — Да, вполне, — и снова неловкая пауза.              Альфа поджал губы и мельком глянул исподлобья. Однако он не ожидал, что их взгляды пересекутся в воздухе, так что вернул внимание еде, игнорируя озорной взор собеседника, наслаждающегося происходящим. Кажется, кто-то захотел поиграть, у кого быстрее лопнет терпение. Что ж, ладно.              Долгие минуты они пребывали в молчании, наслаждаясь ужином и приятной компанией. За соседним столом шумно переговаривались молодые люди и девушки, смеясь и обсуждая успешно сданные промежуточные экзамены. Они делились планами, как и с кем будут проводить Рождество, тяжело вздыхали, сетуя на нудных преподавателей и долгий семестр, и выглядели особенно довольными, поедая мороженое, многочисленные сладости и легкие закуски. Сан невольно расплылся в улыбке: когда-то и он ходил на занятия, трясся в ужасе перед экзаменами и ругал преподавателей, и это время казалось таким далеким, зыбким, словно его и не существовало вовсе. Во время обучения в университете он числился на заочном отделении, ухаживал за ребенком и работал целыми сутками, так что времени на такие непринужденные радости молодости не оставалось. Единственный период, когда ему удалось ухватить кусочек такой легкой, беззаботной жизни, был в колледже. Тогда и родители были живы, и все, что от него требовалось, — лишь усердная учеба, и трава была зеленее, и сахар слаще. В общем, ностальгия сделала свое дело и скрасила унылые, безрадостные студенческие годы налетом завораживающей эйфории с привкусом тоски.              Чхве не скучал по учебе или по друзьям, с которыми прекратил общение. Не скучал по бессонным ночам и корпению над учебниками. Не скучал, на удивление, даже по бывшей жене, хотя отчетливо помнил их первую встречу и бурно загоревшийся, яркий и эмоциональный короткий роман. И когда он перестал болезненно тосковать о ней?.. Его, наверное, тянуло больше к тому чувству вседозволенной свободы и безопасности, которой была пропитана юность, не омраченная тяготами взрослой жизни. Он искренне любит свою жизнь сейчас, но есть что-то чарующее в том, чтобы посидеть с легким туманом в голове после полутора баночек пива и повспоминать былые лихие годы.               — Ну, мне он сказал, что собирается выпить, потому что ему не хочется долго ждать меня дома.              Сан подавил рвущуюся торжествующую ухмылку: ну конечно, первым не выдержал Хонджун. Он никогда не отличался терпением. Вот и сейчас сверкал заинтригованным, слегка обиженным взглядом, задетый тем, что проиграл в своей же короткой неозвученной борьбе. Чхве кивнул.               — Это да. Но разве раньше он не спокойно сидел, занимаясь своими делами? Почему именно сегодня? — то, как сощурился не сознающийся Ким, даже доставляло особое удовольствие. Сан из будущего, избавившийся от хмеля в голове, ужаснется такой игривой вольности, а Сан из настоящего тихо посмеивается над раззадоренным другом.              Хонджун елейно улыбнулся и услужливо вытащил мясо и овощи, которые варились для собеседника. Пододвинул ближе, нарочито небрежно дергая плечом. Скулы у Чхве уже давно окрасились нежным персиковым цветом, и черные глаза затейливо поблескивали веселыми искрами. Сам Ким наверняка выглядел не лучше: уши припекало, а, значит, еще через некоторое время румянец тронет и лицо.               — Да вот, — вздохнул, доливая себе соджу, и налил второй стаканчик. Альфа даже не успел возразить, как к его руке пододвинули порцию, и ему сокрушенно пришлось принять ее под мстительным взглядом. Приподнял стакан обеими руками, склоняя голову с кислым выражением лица, и пригубил немного, отвернувшись. — За знакомство с твоим муженьком.              Сан от неожиданности сделал слишком большой глоток и закашлялся, едва не сгибаясь пополам. Похлопал по груди, взмахивая ладонью в попытке успокоить тут же всполошившуюся хозяйку ресторанчика и поднял слезящиеся глаза. Хонджун расслабленно облокотился на спинку дивана, вальяжно отпивая.               — Мы просто неплохо общаемся, и это всего лишь…               — Да, да, да, — нетерпеливо закатил глаза, — и ходишь весь исцарапанный, конечно, из-за этого. И за ручки вы держитесь тоже. И обнимаетесь постоянно. И спите в обнимку тоже только оттого, что хорошо общаетесь. Ну, конечно, — самодовольная кривая улыбка очаровательно скрасила лицо, складывая округлые, мягкие и приятные черты в дьявольский лик. — Охотно верю.              Чхве судорожно вдохнул, жмурясь на миг и выравнивая дыхание. Ким Хонджун умел быть до пугающего жестоким в словах, и эта хладнокровная решимость, с которой он точно бил по самым трепещущим и сладко поющим струнам души, завораживала и вызывала благоговейный трепет. Стоило ему лишь мельком упомянуть об этом — тут же сердце сладостно забилось прямо в глотке, отчего жжение после крепкого соджу притупилось и обратилось податливым теплом. Щеки обожгло то ли от робкой нежности, то ли от алкоголя.              Ким оставил друга приходить в себя, кидая пельмени в бульон и уменьшая температуру. Пододвинул отставленный Саном стакан. Тот всполошился, вмиг теряя влюбленную обескураженность и возвращаясь в реальный мир.               — Я не буду! У меня еще пиво осталось, так что…               — Сначала выпей со мной, потом уже будешь свое пиво пить, — отмахнулся тот.               — Не пью крепкий алкоголь.               — Да но вообще не чувствуется, тут…               — Сам сказал, что крепкое, — упрямо отодвинул стакан, перехватывая прищуренный взгляд.               — Закусишь побольше, — прошипел, понижая голос. — Я тебе пельмени в хот-пот закинул; поешь, и пролетит — не заметишь.               — Хонджун!               — Как ты со старшим себя ведешь, а? — Ким приподнялся с места и, не выдержав, шлепнул друга по плечу, а потом по макушке, игнорируя злобное ворчание. — Пей давай, — приподнял стакан для того, чтобы чокнуться. Сан вздернул бровь, скептически осматривая лучащегося счастьем крохотного альфу, а потом недовольно скривился и нарочито медленно поднял свой стакан, всем видом показывая свое отношение к происходящему. Темно-карие теплые глаза Хонджуна загорелись. — Давай, давай, малявка! Иначе муженьку твоему расскажу, какой ты невоспитанный маленький паршивец.              И, весело хохотнув, игнорируя яростно-смущенный вид собеседника, опрокинул стопку разом. Сан нехотя последовал примеру, однако у него ушло чуть больше времени на то, чтобы проглотить горький, обжигающий алкоголь. Судорога пробежала по телу, а мурашки поскакали по затылку; с непривычки соджу ударило по сознанию почти мгновенно. Одобрительный взор подстегнул, и, наскоро закусив кимчи и слегка переваренной лапшой, Сан быстро собрался с мыслями.               — Прекращай! Не муж он мне.               — Почему?              Обескураживающе невинный вопрос заставил застыть на миг, а потом Чхве неспешно вздернул бровь. Жар распространялся внутри: Сан буквально ощущал, как он потек по пищеводу. Ослабил душащий галстук.               — Что значит «почему»? Потому что мы как минимум не расписаны, и это некорректный термин. Еще мы только недавно познакомились, почти не знаем друг друга, а еще наши отношения можно назвать едва ли дружескими, — назидательно принялся отчитывать послушно кивающего Хонджуна, снова подливающего, пока распаленный друг не видит. Чхве хмуро махал палочками в такт словам, не торопясь есть кусочек подцепленного гриба. Собеседник его, так же вяло кивая, расстегнул пару пуговиц на рубашке, улыбаясь так заразительно, что альфа не смог долго ругаться, и вся его гневная тирада затихла невнятным бормотанием. — Мы еще даже не встречаемся, чтобы так говорить…               — Вот! — точно поймав за хвост лису, залезшую в курятник, радостно воскликнул Хонджун и ткнул пальцем. — «Еще»! — он пьяно хихикнул и приподнял стакан, подмигивая. Тот с изумлением уставился на наполненный алкоголем свой. — Давай выпьем, чтобы твое «еще» поскорее переросло в «наконец»! — и, не дожидаясь, ударил стаканом так сильно, что несколько капель весело заблестело в воздухе.               — Смешно слышать это от человека, который десять лет к свадьбе шел, — не удержался от колкости, чувствуя, как размываются границы, и мир перед глазами смывается вслед за ними, плавно покачиваясь, точно на волнах. Ему не нравилось ощущение опьянения, потому и не пил крепкий алкоголь. Но было что-то завораживающее в том, как мысли и действия вмиг становились активнее, резче и смелее: такими, какой вечно контролирующий и сдерживающий себя Сан не позволял быть никогда.               — А ты в мою постель не заглядывай, — Сан заулыбался, абсолютно очарованный непосредственным, теплым радушием. — Я не медлил, а стратегически выверял шаги.              Чхве капитулирующе вскинул руки, не смея более спорить. Он обязательно спросит у Сонхва потом, что это за «стратегические шаги» и как долго бедняга Ким делал вид, что у него все под контролем. Хонджун выловил пельмешек, повертел его в палочках, а затем осторожно откусил. Удовлетворенно прищурившись, принялся ловить остальные и распихивать по тарелкам, и Сан с благодарностью принял несколько горячих пельменей, чувствуя, как болезненно скрутило желудок от аппетитного запаха мяса. Они с Хонджуном ели одинаково, но пока Ким, настроенный выпить, ел в основном сытные блюда, Сан, желавший ограничиться пивом, хрустел овощами. Сейчас голод проявился во всей красе, раззадоренный алкоголем, а теплый туман забил голову, вызывая лишь расслабленную улыбку. Интересно, чем сейчас занимаются их омеги?               — Ну куда ты? — недовольно вскинулся, стоило увидеть, как захмелевший друг хочет подлить еще. — Третья бутылка пошла, хен, успокойся!..               — О, неужели вспомнил, что я твой хен? — издевательски протянул Ким и перехватил пытающую задержать его руку. — Давай, допьем ее и по домам. Как раз и время подходит.              Чхве отвлекся, взглянув на часы: почти одиннадцать. За приятным разговором, дружескими подшучиваниями и вкусной едой время пролетело незаметно, и альфа почувствовал легкий оттенок грусти от того, что приятный вечер скоро закончится. Они нечасто проводили вечер вдвоем, а потому расставаться не хотелось. Чхве никогда не признается — даже после нескольких порций соджу — насколько ему не хватало порой времени на себя. Работа, семья, заботы — все это здорово. Но начинало казаться, будто рутина угнетает и убивает, загоняя в день сурка. Ему необходима встряска, нужен отдых, он хочет хотя бы раз в пару месяцев посидеть с другом, не беспокоясь о доме и работе, доверяя дочь и понимая, что все будет хорошо. Он никогда не произнесет вслух, но вечное напряжение убивает. Медленно, осторожно, насмешливо незаметно, но жестоко убивает. Может, в нем говорит упущенная молодость, а, может, и правда пришла пора перемен; воскресенье, наполненное детской непосредственностью, весельем и шумом, которые ни разу не царили во время семейных поездок раньше, когда они были только вдвоем, показало, насколько не хватало крепкого плеча, на которое можно опереться. Сонхва не в счет: не в привычке Сана возлагать какие-либо личные, исключительно семейные надежды на чужого, замужнего омегу.               — Что тебя останавливает-то? — серьезно спросил Хонджун, смаргивая беззаботное веселье так просто, словно не он хихикал еще пару минут назад, пьяно щурясь. В скрещенных руках и прямом взоре застыла сосредоточенность, а тонкий контур губ тронуло непреступное упрямство. Сан вопросительно вскинул брови, вертя стакан с алкоголем меж пальцев. Ким тост предлагать не стал и медленно отпил, так что и Чхве повторил за ним, чувствуя, как очередная теплая волна окутывает тело. — Видно же, что переживаешь. Что именно тебя беспокоит?              Тот дернул плечом. В висках било тупой болью из-за гвалта на фоне, голова кружилась и гудела от количества выпитого алкоголя, и Сан отстраненно принялся наблюдать за тем, как пар от кипящего бульона белоснежными вихрами поднимается к потолку.              Было в этом незатейливом зрелище что-то завораживающее и интересное, и вдруг вспомнились такие же облачка пара, такие же белые витки, которые сопровождали днями напролет, когда подвозил омегу до дома, болтая ни о чем и наблюдая за тем, как в морозном воздухе остается теплыми узорами дыхание. Как стояли они вчера, окруженные снеговичками и падающим, точно пух, снегом, и смотрели друг на друга. На морозе нос и щеки Уена очаровательно зарделись, и он иногда растирал кожу перчатками, забавно морщась. Вспомнил, как прелестно он выглядел, окруженный ледяной красотой природы, будучи человеческим воплощением солнца, и как жар исходил от него с такой интенсивностью, что странно, отчего же не появлялись на земле проталины. Как улыбался заразительно и ярко, купаясь в снегу с Иын или стряхивая снежинки с шапки прямо на Сана, громко смеясь. Как хватал горячими руками и прижимал к себе ночью, обнимая и притираясь с такой требовательной лаской, что сердце заходилось в безудержном плясе.              Он весь будто соткан из чего-то мягкого, светлого, яркого. Пробивающиеся сквозь кроны солнечные лучи, влажный после мороси мох, запах и тепло шерсти носящейся кругами лисицы, треск прогоревших поленьев в камине, чашка горячего чая снежным зимним вечером, мягкий плед — обязательно кислотного цвета — и объемные свитера с небрежными затяжками и катышками, растрепанные после сна волосы и аромат утренней чашки кофе вперемешку с запахом зубной пасты.              Что-то комфортное, уютное. Что кажется чужим, ненужным, странно привычным или незаметным, но оказывается ценнее всего на свете, стоит подумать о том, что однажды это исчезнет или сломается под натиском убийственной рутины. Так странно думать об этом, но он не может заставить свои мысли оставить омегу в покое.               — Он очень хороший, — прошептал, глядя в окно на кружащий снег, искрящийся в свете вывески так, что казалось, будто с неба падают блестки. — Я так рад, что мы встретились. Знаешь ведь, я не особо красноречив… но все это время — эти восемь лет — я был уверен, что мое сердце занято только домом и Иын, и места в нем больше ни для кого нет. Да и как-то не нужно было, понимаешь?.. — Хонджун кивнул, доедая остатки закусок. Сан горько вздохнул, стараясь сформулировать мысль так, чтобы не казаться нелепым или смешным. — Меня родители всю жизнь учили, что семья — самое важное, самое ценное, — непослушными пальцами взял палочки и съел предложенный кусочек мяса. Ким подлил немного алкоголя Сану и полный стакан себе, и тот отпил мелкий глоток, на миг замолкая. — Знаешь, они сами любили друг друга безумно, — фыркнул, грустно улыбаясь. — У них никак не получалось зачать меня, и они много-много лет лелеяли мечту о ребенке. Прошло… — он нахмурился, прижимая пальцы к виску и морщась, будто борясь с мигренью. Хонджун внимательно слушал, отлично знающий, как другу тяжело говорить о таких личных вещах, а потому старающийся не сбить с искреннего настроя. — Я не помню… десять лет? Или девять? В общем, все это время они оставались вместе. А я еще глупый был, когда был мелким, постоянно спрашивал, почему мама такая старая, — печаль изрезала лицо мучительной трещиной, но Сан стойко поджал губы, улыбаясь надломлено. — Откуда ж я знал… — замолчал, отстраненно вертя в руках уже потеплевшее, так и не допитое пиво. Ким внимательно смотрел на Сана, стараясь выискать что-то, известное лишь ему, но находил только смиренную боль и теплое участие, какое появлялось каждый раз, стоило альфе вспомнить о родителях. — Вот и вбил себе в голову, что так и должно быть. Выучил, что любовь дается только раз в жизни, а тут, представь, тебе этот разовый дар подарили, а потом отобрали обратно и на твоих же глазах сожгли, — нечто истеричное мелькнуло в выражении лица, но тут же пропало, когда крепкая ладонь Хонджуна протянулась через стол и коснулась предплечья, несильно сжимая. В глазах его Чхве не увидел слез или эмпатичной скорби — Ким даже не поднял головы, а также продолжал смотреть в стол, лениво перекладывая палочками остатки риса в миске, — но эта тихая, аккуратная поддержка помогла встряхнуться, и он взял себя в руки. — Но теперь я хотя бы спать могу спокойно. Мне… даже за будущее не так тревожно. Я настолько привык чувствовать только ответственность, страх и грусть, что совсем растерялся. С ним дышать стало легче, понимаешь? — в надежде поднял глаза, и увидел твердый, решительный кивок в ответ. Моментально расслабился, откидываясь на спинку дивана и наконец избавляясь от душащего галстука. Небрежно расправил ворот рубашки, кривясь от духоты и убирая налипшие на лоб пряди, взмокшие от людского жара и пара хот-пота. Провел ладонью по шее. — Я не могу объяснить это, Хон, — жалобно протянул, и тот тихо выдохнул.               — Ты отлично справляешься. Продолжай. Я слушаю.              Ком застрял в горле. Чхве кивнул, опуская глаза и борясь с подкатывающей тошнотой от волнения и стеснения. Он прикрыл глаза, и на этот долгий миг воображение нарисовало вновь ласковую яркую улыбку и темные, точно подтаявший шоколад, горьковато-сладкие глаза. Улыбка непрошено налезла на лицо.               — Я не могу объяснить. Это что-то не совсем понятное мне. Что-то… — попытался подобрать нужное слово. Пауза неприлично затянулась, но Хонджун не прервал, никак не намекнул, что ожидает продолжения; только ладонь сжалась на секунду сильнее. В шуме и гвалте вечера, наполненного звоном стаканов и непрекращающимися громкими разговорами, казалось, за их любимым столиком в углу царит особенная, нежная и интимная атмосфера. Будто роскошный редчайший экспонат в популярном музее поместили в витрину и оградили от глаз неотесанных дилетантов. — Странное. Когда он рядом, мир становится… объемным. Будто новыми деталями обрастает, которых раньше не было. Постоянно думал лишь о проблемах, и тут понял, что все это время… будто важная часть жизни проходила мимо. Это не плохо, нет, — вскинулся, хаотично взмахивая руками. — Я так люблю свою малышку! Это абсолютно не связано с ней, и я не жалуюсь, ничего подобного!.. Но… — задумался, отвернувшись к окну и рассматривая блестящий падающий снег. Он налипал на стекло и ложился объемной шапкой на водоотлив, и разноцветные огоньки мерцающей вывески весело вспыхивали на нем и пропадали вновь. Зрелище великолепное. — Я недавно, — усмехнулся, — поймал себя на мысли о том, что дурацкий иней очень, оказывается, красивый. Понимаешь? — закрыл глаза ладонью, не смея взглянуть в глаза внимательно наблюдающему за ним другу. — А все потому что когда мы сидели в машине, он обратил на это внимание. Сказал, что трава замерзла, знаешь, типа как в сказке. А она… и правда, оказывается, такая красивая. Я раньше на это не обращал внимания.               — Ну, брат, — лукаво посмеялся, щурясь и отклоняясь. — Это уже край.               — Я о том же, — горячо поддержал смех Сан, чувствуя себя до неловкого обнаженным после короткой, сумбурной, но насыщенной исповеди. — Ух, как стыдно-то!.. — встряхнулся и зябко поежился. Хонджун вскинул брови, усмехаясь.               — Отчего же? От того, что нахваливаешь мужчину, в которого влюблен?              Чхве уставился на него до невозможности глубокими, чернильно-черными глазами. Оторопь смешалась с ошеломлением, и альфа слышал, как в лохматой головушке, взъерошенной и растрепанной, со скрипом крутятся шестеренки. Он смотрел куда-то сквозь Хонджуна, и тот пару раз окликнул собеседника, не понимая, что вызвало ступор. Сан тяжело дышал, грудь его плавно поднималась и медленно с трепетом опускалась. Пальцы до побеления вцепились в стол. Как будто глубоко задумался о чем-то, что заставляло мозг работать и на последнем издыхании собирать из разлетевшихся, глупых мыслей цельную картинку.              Судя по остекленевшему захмелевшему взгляду в пустоту, получалось очень плохо. Хонджун фыркнул. Сердце его, весь вечер неспокойное, забилось ровнее. Он следил за тем, как сонно моргает Сан, убаюканный хорошим вечером, вкусной едой и, судя по покрасневшим явно не от алкоголя щекам, мечтами и сладкими мыслями. Давно он не видел друга таким окрыленным, и осознание этого расслабляло лучше, чем все самые сильные успокоительные в мире: они с Сонхва старались облегчить ношу альфы, вот только поддержка друзей никогда не сравнится с крепким, надежным плечом любящего человека, и они это понимали. Столько разговоров, столько увещеваний и попыток незаметно подтолкнуть к мысли о поиске кого-нибудь для создании полноценной семьи, а, оказывается, нужны были лишь небольшое стечение обстоятельств, капелька удачи и счастливое совпадение.               — На самом деле, я весь день не хотел с тобой общаться, — невнятно пробормотал, и Ким обиженно распахнул рот, оскорбленный до глубины души. Сан вяло улыбнулся, демонстрируя очаровательнейшие ямочки: о, он понял, почему Сонхва называет супруга бельчонком. Возмущенный, с ленивой поволокой во взгляде, а после выпивки, плохо контролирующий себя, еще и немного надувшийся, действительно походил на нахохлившегося пушного зверька. — Я же знаю, что вы постоянно вынюхиваете что-то.               — Эх, ты, малявка, — поморщился от боли в голове, когда неподалеку раздался оглушительный взрыв хохота. — Ты очень плохого мнения о нас, — Чхве хотел что-то сказать, но ему не дали и слова вставить, — если думаешь, что это так уж сложно. У тебя на лице все буквально написано каждый раз, там даже вынюхивать сильно не надо.              Чхве закатил глаза и закрыл со стоном лицо ладонями, стараясь привести себя в чувство. Ким, жуя креветку, меланхолично покачал головой, косясь на него: слишком часто Сан в последнее время стал дерзить и закатывать глаза. Нет, он не считает, что отношения у них должны быть натянутыми и строгими, но самое недовольное выражение лица обычно — поджатые губы и хмурый взгляд. Это задиристое нахальство — интересная перемена.              Однако не стал ничего не говорить, позволяя мужчине прикрыть глаза и устроиться удобнее. Тот сидел, скрестив руки на груди и глядя куда-то в пол, практически не реагируя на происходящее вокруг. Ресницы бросали трепещущие тени на покрасневшие щеки, и зрачки слабо поблескивали. Сидеть долго не стали, и уже через минут пятнадцать, расплатившись и собравшись, стояли на улице. Ким тут же, оказавшись на свободе, полез в карман за сигаретами и с наслаждением закурил, прикрывая глаза и отдаваясь во власть сладкого тумана в голове.              Чхве смотрел наверх, меланхолично разглядывая тусклые снежинки. Снегопад прошел, но почему-то в воздухе еще летали мелкие пушинки, сверкая весело и незатейливо в желтом свете фонарей. Они долетали до одежды и лица, но тут же таяли, даже не соприкасаясь, так что Сан завороженно наблюдал за бесконечным танцем в черном небе, даже не пытаясь спрятаться от холода. Мечтательность коснулась губ, не рискуя растянуться в полноценную улыбку, а потому оставаясь робкой гостьей в их уголках. Волосы растрепались и спутались под невесомым, но цепким ветром. Хонджун некоторое время смотрел на него, а потом тихо примостился рядом, опираясь бедрами об ограждение, за которым поскрипывали голые, заваленные снегом кустарники. Сан отстраненно предложил Хонджуну поехать с ним, и уже от его дома, забрав Сонхва, отправиться домой, так что альфа с радостью согласился.              Когда такси приехало, Ким потянул друга к машине негнущимися замерзшими пальцами, и они с трудом забрались в теплый салон. Свет фонарей неприятно бил по глазам, резко сменяясь полутьмой, когда машина тронулась, и Ким, болезненно поморщившись, развалился на заднем сидении, стаскивая шарф и заваливаясь на Чхве, посапывающего и вялого, плечом. Тот не был против. Он, наоборот, скучающим взором скользил по мелькающим в окне зданиям, деревьям и билбордам, следя за фонарными столбами с таким видом, будто вспышки света и яркие огни не вызывают головной боли. Альфа с завистью нахмурился; все-таки не стоило курить.              Дом друга встретил теплом и мешаниной запахов. В последний раз Хонджун приезжал сюда более полугода назад. Кажется, тогда они решили устроить какую-то дружескую посиделку, и они с Сонхва оставались здесь на ночь. Дверь открыл всклокоченный, растрепанный Пак. Он изумленно скользнул взглядом по отрешенному лицу хозяина дома, не понимая, с чего вдруг тот решил не открывать дверь самостоятельно, а лишь вежливо постучать, а потом с еще большим удивлением посмотрел на довольно лыбящегося супруга. Из-за плеча омеги выглянул мужчина, мгновенно просветлевший при виде Сана. Он столкнулся глазами с внимательно смотрящим на него Хонджуном и упрямо сощурился, чувствуя себя неуверенно под оценивающим взглядом. Ким видел его раньше: Сонхва показывал фото, найденное на сайте клиники, когда в один из вечеров рассказывал о пассии Чхве.               — Ты чего? — Сонхва протянул ладони, как только мужчины зашли, встряхиваясь от редких все-таки долетевших снежинок. Хонджун приподнялся на носочки и клюнул мужа в кончик носа, неуклюже теряя равновесие на миг. Он чувственно выдохнул в пухлые губы Сонхва что-то наподобие «люблтбя» и отстранился, шумно вдыхая.               — Решил сначала вернуться к тебе, — проворковал, разуваясь и под грозным взглядом хозяина дома ставя обувь ровно. Обида кольнула грудь: Сан так остро реагирует и злобно смотрит только потому что тоже альфа. У него была привычка цепляться только к представителям того же вторичного пола.              Почему-то ни единой негативной эмоции не было проявлено в сторону Уена, чьи ботинки тоже стояли не идеально. Вместо этого он прямо в пальто, мокром и холодном, вжался в него с требовательным объятием. Чон вздрогнул, испуганно глядя на Сонхва и Хонджуна, точно боялся, что они, как лучшие друзья, могут кинуться с пеной у рта. Но, поняв, что никто ни на кого бросаться не собирается, расслабился и приобнял в ответ, взъерошивая и без того лежащие в беспорядке волосы, стряхивая с них капли талой воды.               — Спать? — мягко спросил, беря его лицо в ладони и с улыбкой замечая, что тот даже не открыл глаза, кивая. Алкоголем пахло не особо сильно, его перебивал горький запах сигаретного дыма, но Уен, поведя носом, понял, что исходит он от второго альфы, на которого, если честно, старался не смотреть. — Помочь? — участливо прошептал, но Сан помотал головой и, сняв верхнюю одежду, направился прямиком в ванную.              Чон проводил его взглядом, а потом обернулся, мгновенно смущаясь. Супруги смотрели на него пронзительными, внимательными взглядами. Пару секунд сканировали его, а потом, когда омега отвернулся, напрягаясь и вжимая голову в плечи, переглянулись. Они переживали за Сана молча, но остро. Сердце сжималось каждый раз, когда видели, как в его глазах читалась усталость глухая, закаленная болью. Хонджун частенько ловил себя на мысли, глядя, как тот упорно хоронил себя в работе и быте, что это похоже на медленное, неумолимое угасание — когда пламя больше не бушует, а из последних сил тихо тлеет под слоем пепла отцовского долга. Сонхва тоже пытался помочь, но разве можно спасти кого-то, кто сам не желает крепче держаться за протянутую ладонь?              Их переживания были тихими и повседневными. Вздохи после его ухода, украдкой обменянные взгляды, когда Чхве отшучивался на вопросы о личной жизни. Та особая, щемящая нежность, с которой пытались окружить его и Иын заботой: приглашали на праздники, забирали малышку на выходные или во время долгого отсутствия отца, будто пытаясь своим теплом компенсировать ту огромную пустоту, что зияла в их жизни. Боялись, что Сан погрязнет с головой в роли вечного отца-мученика и забудет, что он еще и мужчина, достойный любви и счастья и способный на них.              И вот теперь, после этого вечера, между ними повисло иное неозвученное чувство. Оно пришло на смену тревоге; сначала осторожно, а затем нарастая, накрывая с головой. Это была огромная, всепоглощающая радость облегчения и благоговейной благодарности к внезапно вошедшему в жизнь Уену. Эта умиротворяющая частичка счастья была похожа на яркий рассвет, предрекающий знойный, великолепный летний день, рассеявший беспросветную ночь, которой, казалось, не будет конца.              Им не нужны были слова: смотрели друг на друга и понимали все, что хотелось рассказать, о чем хотелось кричать в ликующем восторге. Дома им предстоит долгий разговор, но Хонджун и Сонхва уже понимали, что оба остались довольны вечером, проведенной разведкой и теперь уверены: непонятное нечто между этими двумя горит не из праздного любопытства, а Уену получилось зародить искорку чего-то, что им обоим не удавалось сделать несколько лет. Сумел встряхнуть, отогреть, будто и правда крохотное солнышко.              — Пойду пока соберусь, — подозрительно довольный Сонхва, поправив воротник рубашки мужа и коротко поцеловав в щеку, растворился в приглушенном свете кухонных ламп, граничащих с ночной тенью. В прихожей Уен и Хонджун остались одни. Они пересеклись взглядами, и Чон нервно отвернулся, скрещивая руки на груди. Губы его поджались, а глаза выжидательно вперились в прикрытую дверь ванной, из-за которой доносился шум воды.               — Ким Хонджун, — протянул руку альфа. Доктор замер на секунду, а потом медленно, точно проверяя, не сработает ли какая-нибудь ловушка, вложил ладонь в чужую, сгибаясь в уважительном полупоклоне. Любопытствующий взгляд пробежался по фигуре мужчины, но омега подавил его, покорно склоняя голову. — Рад познакомиться.               — И я рад знакомству с вами, господин Ким, — вновь беглый взор к ванной комнате. — Приятно встретиться с лучшим другом и начальником господина Чхве.              Еще один поклон, и он попятился. Слова выверенные, предельно вежливые, но будто искусственные. Такие же идеальные, красивые и прелестные, как бутоны вечно цветущих пластиковых растений, но без толики жизни. Ким заложил руки в карманы, щурясь в усмешке: Сонхва и Сан говорили, что этот омега «с характером», если можно так выразиться. Интересная реакция.               — Кажется, мы слегка переборщили с соджу, — честно признался, неловко поведя плечом. — Вы, доктор Чон, проследите, пожалуйста, чтобы он улегся, ладно?              Уен изумленно моргнул и сморщил нос.               — А до моего появления вы как справлялись? — хотя тот и попытался сделать тон помягче, Хонджун все равно услышал неудовольствие, за которым пряталось смущение, и вскинул брови на эту подколку, вновь дергая плечом.               — Обычно он ограничивается пивом. Просто в этот раз мне стало скучно пить одному. А раз тут такое дело… — красноречиво окинул омегу оценивающим взглядом, от которого тот напрягся. Дыхание Уена слегка сбилось. — Можно же воспользоваться, правда? Клянусь: в первый и последний раз, не злитесь на меня.              Чон натянул рукава вязаной кофты ниже на ладони, неловко переступая с ноги на ногу. Он явно чувствовал себя дискомфортно наедине с незнакомым альфой, пусть и замужним. По воздуху отчетливо распространялся горький запах нервозности и уныния, проснувшегося после произнесенных слов. Омега загнанно дышал, стараясь держать плечи расправленными, а спину ровной.               — Не думаю, что у меня есть право злиться…              На это заявление мужчина хитро прищурился и не ответил. Не в его привычке надоедать своим обществом незнакомцам, так что остался стоять на месте, в ожидании поглядывая в сторону гостиной. Краем глаза он заметил, как Уен с таким же нетерпением смотрит на дверь ванной, бросая короткие любопытные взгляды на его фигуру. Ким не силен в психологии, но создавалось ощущение, будто за напускной робостью и предвзятым скептицизмом прячется заинтересованность и смущение. Спустя некоторое время Чхве наконец вышел, тут же в изумлении замирая, заметив странную парочку, между которыми искрами летало напряжение. Точнее, напряжение исходило только от Уена, а вот Хонджун был абсолютно расслаблен. Стоял, покачиваясь на пятках и давя довольную, хитрющую лыбу. Против воли втянул носом воздух, тут же подходя и беря Уена под руку.               — Спасибо за приятный вечер, Хон, — тот небрежно кивнул в ответ. — Больше на такой не зови, — Ким прыснул со смеху и увидел, как Чон за плечом альфы сдерживает рвущийся смешок. Взгляд у Сана слегка прояснился, с волос капала вода, кожа уже была не пестро-алой, а слегка румяной, и ясность легла на выражение лица. — В следующий раз только пиво.               — Разумеется, — послушно согласился, отрываясь от стены и с готовностью подбираясь, увидев, как Сонхва, переодевшийся и причесавшийся, идет к выходу. — Могу я сходить у тебя в уборную? — Чхве приглашающе повел рукой, и Хонджун с готовностью прошел, без проблем находя нужную дверь.              Пак проводил супруга подозрительным взглядом, скользнув внимательным взором по Уену, а потом подошел, протягивая руку. Ее Чон с удовольствием пожал, тепло расплываясь в широкой улыбке.               — Было так приятно поболтать с тобой! — дружелюбно протянул Сонхва, понижая голос, и доктор смущенно фыркнул. — Я серьезно. Надо будет собраться еще как-нибудь.               — Обязательно.               — Не кисни, — разорвав рукопожатие, вжался в Сана некрепким объятием. — Я так рад, что ты нас познакомил. Он просто чудо! Как здорово, что ты его нашел, — еще один робкий взгляд из-под полуопущенных ресниц, скользнувший ласково и беззащитно. Сонхва умел быть очаровательным, когда надо, и отлично знал, как обескураживающе действует на альф невинной, но острой внешностью вкупе с природным терпким, гипнотизирующим ароматом. Вот и сейчас Чхве мог лишь покорно кивнуть, окруженный нежным жасмином и горьковатой, острой хвоей со всех сторон. Жар чужой груди, прижимающейся к плечу со спины, тихое дыхание — его вело до невозможности сильно. И не понятно от чего именно: от алкоголя или головокружительного чувства щемящей любви. — Надеюсь, все сложится удачно.              Подмигнул нервно замершему доктору, а потом с видом, будто ничего не произошло, отвернулся от друга, улыбаясь вышедшему из ванной мужу. Тот встряхнул мокрыми руками, подходя и тут же оставляя легкий поцелуй на подставленной щеке.               — Домой? — спросил, и омега кивнул, поворачиваясь и вновь обнимая Сана. На этот раз куда крепче. Затем кивнул Уену и позволил Хонджуну помочь надеть пальто. — Ну, давай, дружище, — потянулся и коротко приобнял Чхве буквально на мгновение. Посмотрел на Чона испытующе, а потом внезапно тепло улыбнулся, будто хорошему приятелю; мужчина оторопел от такой чуткости. — Надеюсь, еще встретимся, Уен-щи.               — А… да. И я надеюсь, господин Ким, — протянул, рвано пожимая руку на прощание и отходя вновь за плечо Чхве. Сан с подозрением глянул на Хонджуна, но успокоился, стоило почувствовать короткое прикосновение теплой ладони к своей. Успокаивающе сжал ее, переплетая пальцы и оборачиваясь на миг.              Уен посмотрел на него снизу вверх. Какая-то странная тоска вперемешку с надеждой плескалась во взгляде, и выглядел он так притягательно, трогательно, что дыхание сбилось вмиг. Он даже не успел остановить себя, ведомый неясным жаром в груди, когда ткнулся кончиком носа в чужой висок, слегка потираясь. Чон ойкнул и вмиг напрягся, вжимаясь теснее, но тревожнее. Рука его сжалась практически панически судорожно.               — Все, все, спокойной ночи! Не будем мешать готовиться ко сну, — Сан перевел изумленный взгляд на друзей, застигнутый врасплох счастливым энтузиазмом, и заметил, как довольный донельзя Сонхва, что едва не светился изнутри, выталкивает Хонджуна за дверь. Тот сдавленно ругнулся, не успевший даже обуться, и чуть не упал, но супруг настойчиво пихнул его наружу, не слушая жалобы и просьбы подождать и дать хотя бы застегнуть куртку. — Пойдем, говорю, — рыкнул на альфу, и тот моментально заткнулся, недовольно сопя и сгибаясь, чтобы зашнуровать ботинки уже снаружи. Шарф его жалко волочился по полу, так и не повязанный как следует. — Хорошей ночи! — и, не успели Уен и Сан ему ответить, с широченной улыбкой закрыл дверь, мгновенно погружая квартиру в звенящую тишину.              Еще несколько секунд неразборчивое бормотание доносилось из-за двери, а потом пискнул электронный замок и издалека зазвенел прибывший лифт. И только тогда они сдавленно рассмеялись. Уен очаровательно прикрыл рот рукой, прячась в плече мужчины, а тот, пребывая точно в тумане, зарылся пальцами в волосы на затылке и притянул к себе.               — Очень надеюсь, что я понравился твоему другу, — нервно выдохнул омега, бодаясь виском и притираясь по-кошачьи. — Совсем не был готов к неожиданной встрече сегодня!..               — Ты поэтому так распереживался? — удивленно моргнул, отодвигаясь, но не отнимая рук. Лениво перебирал прядки, любуясь тем, как изящно полумрак огранил черты лица, делая их тоньше и резче. Омега кивнул.               — Сонхва-щи такой легкий в общении, спокойный, рассудительный. Очень мягкий. Я же совсем не такой. Если господину Киму нравится Сонхва-щи, значит, и мне надо быть аккуратнее. Хочется произвести хорошее впечатление, понимаешь? — жалобно протянул, укладывая подбородок на плечо и щурясь, наклоняя голову навстречу ласке. — Мне хочется, чтобы мою кандидатуру одобрили…               — Во-первых, — криво усмехнулся Сан, — ты слишком плохо знаешь Сонхва. Во-вторых, — повернулся, выпутываясь и опуская ладони на талию, притягивая. Уен машинально уложил ладони на плечи, слегка сжимая. — Хонджун не из тех, кто ценит раболепие и заискивание, так что «аккуратным» характером его точно не впечатлить. И, наконец, в-третьих, — сердце работало через раз, а мозг, кажется, бросил попытки заставить Сана думать, прежде чем делать, а потому альфа, наклонив голову, плавно перетек взглядом с темных, глубоких глаз на пухлые губы. Уен часто загнанно дышал, точно кролик перед волком, так что они были слегка приоткрыты, и Чхве прищурился на миг, медленно облизываясь. — Твою кандидатуру должно одобрить два человека: Иын и я. Остальные — так, приятный бонус. И, кажется, мы уже обсуждали это, разве нет? — Чон вцепился крепче, вздрагивая, когда почувствовал, как в воздухе настойчиво закружились выпущенные сладковато-вязкие феромоны.              Некоторое время они тяжело смотрели друг на друга, изучая дотошно, будто впервые встретились. Уен наклонил голову, и Сан игриво повторил за ним. Уен вскинул бровь. Сан изогнул свою. Чон поджал губы нарочито недовольно, маскируя рвущуюся улыбку, а затем показал язык: ему вмиг ответили тем же.               — Боже, сколько ты выпил? — рассмеялся наконец, расслабляясь и обнимая за шею. Он притерся до неприличного тесно, кокетливо подбираясь ближе. — Что за детский сад?              Альфа небрежно дернул плечом. Ладони его неуклюже поглаживали худые бока, и сквозь толстую вязь кофты легко чувствовалась утонченная фигура, мягкий изгиб спины, податливый разлет бедер, острый контур позвонков и ямочек на пояснице. Грудь сдавило практически болезненно, тугими раскаленными обручами стянуло внутренности, вызывая мелкую дрожь. Мужчина, кажется, не возражал против настойчивых изучающих поглаживаний, подставляясь с открытой готовностью. Дышал мелко и часто, будто боялся сделать глубокий вдох или каким-либо образом потревожить этот интимный момент, а взглядом, подернутым блеклым туманом, рассеянно изучал красивое лицо перед собой.              Сан зажмурился, когда кончики пальцев коснулись скулы, повели по переносице, по губам, очертили подбородок и взлетели выше, касаясь трепещущих век. Позволил рисовать на себе щекочущие узоры. Рука, будто обладающая собственной волей, раздраженно откинула край отвратительной мешающейся кофты, прикасаясь к оголенной пояснице бережно и нежно; Уен дрогнул. На долю секунды напрягся, но уже в следующее мгновение прохладное дыхание осело на губах, и Чхве замер, нервно облизываясь. Ток крови по венам принялся бить отчетливо и шумно, перебивая любые звуки, и мужчина не слышал, не знал, обращаются к нему или нет, но смелости открыть глаза и проверить не было. Он чувствовал лишь изучающие ладони и раздражающе манящее дыхание на губах. Он не мог понять, как далеко лицо Уена от его, но воображение услужливо поддавало топлива в пожар, разгорающийся внутри, и рисовало, как будто он совсем рядом. Настолько близко, что тихие прерывистые выдохи крыльями ослабевшей бабочки ласкают кожу, пока по ней отчетливо скользит хрупкое и смутное тепло чужих губ, замерших в паре миллиметров. Это было восхитительным миражом, зыбким сном, окончание которого подобно смерти, сладкой мукой истерзанного сердца, бьющегося быстро-быстро. Голова кружилась.              Он прижал послушное тело ближе, тычась носом в ладонь у лица, зависшую в недоверчивой робости, словно и сам Чон сейчас боролся сам с собой в попытке понять, реально ли то, как близко они стоят друг к другу, и стоит ли преступать эту размытую грань. Долгие секунды ничего не происходило. Мир замер, перестал существовать: сама планета остановилась и застыла в ожидании. А потом… все исчезло. Уен отклонился, напоследок фыркая прямо в губы, и Сан скрипнул зубами от злости. Ну разве так делается?! В попытке урвать кроху внимания, повисшего между ними нарастающим, жарким чувством ожидания и предвкушения, распаленным остатками алкоголя в крови, дернулся вслед, но ткнулся губами в проворно подставленную щеку.               — Спать пора, — прошептал, фыркая еще раз. Сан сглотнул, тут же морщась: цепкое чувство под челюстью не прошло, а лишь сильнее резануло, так что пришлось приоткрыть рот, чтобы ухватить каплю чистого воздуха. — Завтра нам на работу.              Сан открыл глаза. Разочарование разрасталось в груди, выплескивалось через край, било по нервам, и когти впились в кожу. Судя по всему, яростное отрезвление отразилось на лице, потому что омега вскинул брови, улыбаясь искренне и бесхитростно. Тонко льнет к крепкой груди, ерзает и томно приоткрывает влажные глаза, распахивая губы, но смотрит на альфу с такой наивностью, будто не отдает себе отчета в том, что буквально находится в лапах хищника.               — Уен, — угрожающе низко начал, наклоняясь и делая шаг. Прихожая совсем маленькая, деться некуда, так что мужчина с силой подтолкнул к стене, вдавливая лопатками. Ладони доктора тут же упали с плеч на грудь, приостанавливая. — Что ты делаешь? — сурово прошипел прямо в лицо, зардевшееся игривым румянцем. Чон изумленно моргнул, искусно отыгрывая саму невинность.               — Что я делаю?              Альфа прищурился. Ладонь огладила настойчивее, притянула за поясницу и тут же скользнула выше на спину, на которой моментально появились мурашки. Острая улыбка исказила лицо в оскале, Чхве почувствовал, как десна зачесались, и он медленно облизнулся, позволяя тихому рычанию родиться в груди.              Омега оцепенел, распахивая глаза и нервно подбираясь. Нахальная, наигранно кроткая улыбка не сошла с губ, а застыла непробиваемой маской; только глаза метнулись вниз, вперились в блеснувшие клыки и тут же вернулись к глазам неохотно и медленно. Затем неспешно, выверяя каждое движение, откинул голову, прижимаясь затылком к стене. Взглянул из-под ресниц, мелко и часто дыша, будто загнанный на край утеса смертник, готовый броситься вниз, лишь бы не попасться преследователю. Хаотичные мысли его вспыхивали в расширенных зрачках, путались, сменяли друг друга и потухали, догорали дотла, растворяясь в мрачных глазах сизым пеплом, и Сан цепко следил за чужим состоянием, контролируя зудящие железы под челюстью: за последние месяцы, наполненные практикой, сумел, пусть и неуклюже, управлять феромонами и заставлять их показывать то, что нужно. И Чон отозвался, вдыхая и расслабляясь в руках. Внутренний альфа завыл пронзительно, протяжно: в бешенстве дернул цепь, мечась из стороны в сторону и поскальзываясь на осыпающейся ржавчине. Что-то хрустнуло в глубине души, но сейчас не было сил и желания думать, что именно. Сан ощущал, как гуляют желваки. Он сдерживал себя из последних сил, держась за крохи самоконтроля, трещащего по швам. Дышать было нечем. Воздух нагрелся, потяжелел, загустел и теперь неприятно лип к коже.              Омега заскулил, с опаской косясь на чужую тяжело вздымающуюся грудь. Пальцы вжались требовательнее, и он, уронив голову, притерся.               — Милый, — задыхаясь, протянул, подхватывая лицо в дрожащие ладони. Чхве прищурился, раззадоренный и заинтригованный, а потому не отреагировал на мольбу, выпуская феромоны так агрессивно, будто рядом не плывущий от его слов и действий омега, а другой сильный, враждебный альфа. Чтобы подчинить, одолеть, присвоить, овладеть, показать властную силу.              На удивление, это помогло, и плывущий взгляд вспыхнул с новой силой, точно взвившаяся властная воинственность помогла сосредоточиться. Что-то опасное мелькнуло в глубине темных глаз Уена, и он царапнул шею с остервенелым мстительным рвением. Быстро облизнулся, уложил подрагивающие ладони на плечи и прижался. Лицо его оказалось перед глазами, и Сан растерялся на мгновение, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы омега успел перехватить чужие запястья, пока Чхве отвлекся на сладко манящие губы, остановившиеся в сантиметре от желаемого, и трепещущую грудь, прижимающуюся к его собственной, и впиться влажным касанием под челюсть. Провел кончиком носа по скуле, оставил еще один мягкий, ненавязчивый поцелуй прямо под ухом, а затем отшатнулся, стреляя заинтересованным, мутным взором. Игривость и нахальство пропали, сменились чем-то непонятным, непривычным, чем-то, обо что Сан обжегся сразу же, стоило лишь мимолетно скользнуть взглядом.              Млея под поцелуями в шею и щеки, почувствовал давящую, тяжелую тоску. Желаемое шло вразрез с тем, что с ним пытался сейчас сотворить Чон. Судя по мелким, коротким поглаживаниям и нежностям, хотел размягчить неожиданным приливом тактильности. Как жаль, что Чхве иногда такой же непробиваемый упрямец, каким был сейчас дразнящийся Чон. Он глубоко вздохнул, послушно запрокидывая голову и позволяя издеваться над своим горлом. Рассматривал потолок, зло заткнув скулящее внутри нечто, требующее ответить на ласки омеги, и терпеливо ждал, когда Уен устанет.              Наверное, ему действительно не хватает смелости преступить границы, невидимые для остальных и непреодолимые для него самого. Когда-то давно собственноручно нарисовал их, искренне полагая, что возвел идеальную защиту, что посадил себя в стальную клетку и выбросил ключ. Он чувствовал себя идиотом; для того, чтобы освободиться, нужен был лишь шаг, небольшой толчок и ничего более. Навесной замок, оказывается, не заперт и легко слетает, стоит лишь толкнуть скрипучую ржавую дверь, и закрытые чувства тут же вырываются, кружат и искрятся, мельтеша и путаясь с непривычки. Тяжело вздохнув, точно великомученик, одним слитным движением вырвался из захвата — все-таки был куда сильнее разморенного и подтаявшего в объятиях омеги, а сегодня вечером совершенно отсутствовало желание поддаваться — и прижал Уена вновь к стене, в этот раз ловко изворачиваясь и вбивая грудью.               — Ай!.. — сдавленно вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли, и тут же замер, прислушиваясь. Спустя несколько секунд, убедившись, что шум был недостаточно громким, чтобы разбудить смотрящую сладкие сны малышку, заискивающе улыбнулся. — Милый… — Сан хмыкнул, не смущенный окликом, и вдавил Чона сильнее. Тот взбрыкнул, попытался освободиться, но альфа лишь вздохнул, щурясь в очаровательной улыбке. — Сан-и, давай решим все мирно!..               — Уен-а, — в свою очередь понизил голос, утыкаясь кончиком носа в висок и шумно вдыхая. Чон замер, затрясся, а потом подался навстречу, насколько позволяли выкрученные руки, и тускло проскулил в ответ, нарочно запрокидывая голову в попытке открыть горло. Напускная покорная готовность сдаться, открытая беззащитная поза — великолепно, Сану нравится. Но он незаинтересованно поджал губы, отлично понимающий, что это лишь искусная игра: предплечья и плечи еще напряжены, мышцы спины, прижимающиеся к мерно вздымающейся груди альфы, каменные, готовые к броску или изворотливому прыжку. — Тебе не кажется, что ты слегка перегибаешь палку?              Чон оцепенел, распахивая глаза и потрясенно приоткрывая рот.               — Я? Перегибаю? — Чхве кивнул, и доктор погрустнел. — Прости… я лишь хотел пообниматься и пойти спать. Понимаю, что это может показаться…               — Прекрати, — мурлыкнул на ухо вкрадчивым полушепотом и опустил ладонь, крепко вцепляясь в чужое бедро. Уен прикусил губу, пойманный с поличным. План притереться и смутить мужчину, чтобы забрать преимущество, растерли в пух и прах. — Уен-а, я ведь тоже не железный, понимаешь? — ласковый, искренне взволнованный тон и нежное поглаживание по бедру, едва касающееся тазовых косточек и придавливающее к стене, совершенно не вязались с пульсирующими, хлесткими феромонами в воздухе.               — Понял, — вмиг обмяк, а колкая смола, забивающая глотку и кружащая голову, тут же растворилась и покорно отступила. Омега опустил голову, сдаваясь и признавая поражение. — Прекращаю. Отпусти, — Чхве вздернул бровь, и от его великодушного, снисходительного взгляда с теплой ленцой колени подкосились, а щеки ошпарило практически девственным смущением. Чон спрятал глаза и не позволил красноречивому взору, выражающему недоверчивое спокойствие и расслабленное превосходство, запутать и без того разворошенные мысли. — Клянусь, больше не буду!..               — Обещаешь не дразнить зазря? — завораживающе прошептал, и омега мог лишь кивнуть, сраженный и загипнотизированный ароматом и стальной хваткой. Жар чужого тела дезориентировал. Уен терялся в бешено вращающемся мире и был уверен: если бы не вжимающий его в стену мужчина, то уже давно бы сполз на пол. Сглотнул, но избавиться от сахарного привкуса на языке не смог. — Отлично.              Отпустил, и Уен выдохнул, радуясь короткой долгожданной свободе. Нервно оглянулся через плечо, отмечая, как Сан, довольный победой, клонит голову к плечу, светясь улыбкой. Острая мысль мелькнула в голове отравленной иглой, но Чхве будто почувствовал что-то, почти незаметно хмурясь, и омега с досадой вздохнул, так и не решившись кинуться.               — Ладно, ладно, — недовольно пробормотал, бочком выбираясь вдоль стены и следя краем глаза за альфой. Чувствовал, как тяжелый, неумолимо строгий, заинтересованный взор прожигает затылок, и уши пылали ликующим смущением. — Я спать.              Мужчина отстраненно кивнул, и Чон тут же пулей вылетел из прихожей. Сан криво усмехнулся, ощущая сосущее, горячее разочарование. Замерший мир снова наполнился светом, звуками, жизнью, начал двигаться вновь, но радости и спокойствия это не прибавило, а совершенно наоборот; от раздражения зубы скрипят, а обида плещется в груди. Отчего-то Чхве ощущал себя неудачником — отстраненно размышлял, чистя зубы, — ведь пусть он формально и доказал сомнительное превосходство, по итогу все равно остался ни с чем. Как пес, рычащий и лающий у миски в попытке защитить ее от пронырливой любопытной кошки, но в какой-то момент понимающий, что кусок мяса уже свистнули, оставив насмешливый отпечаток кошачьей лапки. Задумчиво прикоснулся к шее, в очередной раз мельком оцарапанной. Царапины не болели, не зудели и даже не доставляли дискомфорта: были своеобразной отметкой, что Уен был рядом, поблизости, что вжимался и податливо льнул, путая и мельтеша, чтобы умыкнуть кусок, на который нацелился, оставляя пса с носом. Как будто горящий билборд повесил «Здесь был Чон Уен» и переливающуюся неоновыми огоньками стрелочку нарисовал, смакуя победу. Выиграл битву, но проиграл войну — вот так он сейчас ощущал себя. И от этого тошно, обидно, досада и неясное расстройство кружатся в груди, распирая ее негодованием, точно воздушный шарик, до отказа набитый воздухом; того и гляди лопнет.              Перед сном поцеловал дочь, немного посидел с ней — потому что малышка сонно заворчала, разбуженная отцом, и принялась тереть глазки и лопотать тихие признания в любви, — а потом, подоткнув одеяло и уложив игрушки поближе, отправился в спальню. Уен уже был там. Лежал, свернувшись беззащитным комочком, на постели, и отчетливое уныние вперемешку с робкой грустью распространялось по воздуху удушливо, мрачно. Однако это была не тоскливая угнетенность, а, скорее, едва сдерживаемая возмущенность с примесью испуга. Чхве застыл на миг, затем медленно забрался на кровать.               Он даже не думал останавливаться, и потому вместо своей свободной половины постели подполз прямо к омеге, застывая. Тот явно услышал шорох и почувствовал, как прогнулась кровать, потому что волнение задрожало между ними тихо звенящими струнами предвкушения. Долгую минуту они не двигались оба, оцепенев. Вторая минута была на исходе, и к предвкушению примешалась нетерпеливая злость. Уен упрямый, а Сан терпеливый. Выдержки у него хоть отбавляй. А потому пока Чон молча негодовал, начиная беситься, Чхве лишь улыбался краешком губ. Третья минута. Омега шумно выдохнул, но ответа ему не последовало, и тогда Уен сдался.              Из-под одеяла показалась растрепанная макушка, одеяло откинулось, стоило мужчине вынырнуть из-под него, и тут же резкий толчок заставил судорожно дернуться, прикусывая губу в попытке не закричать от неожиданности. Альфа с самодовольным оскалом прижал его к кровати, щерясь. Уен неспешно вскинул бровь.               — Ну? — только и спросил, и отчетливая обиженная злость плескалась в глубине голоса.               — Что — «ну»? — прищурился Чхве. Вновь яростный вздох. Доктор поерзал, устраиваясь поудобнее в железной хватке.               — Что? Не знаю. Это ты меня вытащил из-под одеяла, разбудил и прижал. Чего надо-то? — Сан едва сдержал беззаботный хохот. Омега выглядел раздраженным до невозможности, а еще явно недовольным от того, что его вновь одолели в короткой борьбе.               — Я вытащил? — искусно отыгранное изумление и невинный взмах ресниц — и искры бешенства полыхнули в подернутом поволокой прищурившемся взгляде. — Уен-а, а ты разве не хочешь поболтать со мной перед сном? Всегда же перешептывались, разве нет?              Секундное замешательство растворилось в волне оскорбленности. Чхве забавлялся насупленным, взъерошенным видом покрасневшего от неловкости мужчины, скользя взглядом по бьющейся венке на горле, по неровно вздымающейся груди, по подрагивающим пальцам захваченных в плен рук. Веселье коснулось затылка, пуская мурашки: они словно охотились друг на друга в шутку, пытаясь укусить и подавить соперника. Вот только если Уен гонялся хаотично, неразборчиво, точно кошка за солнечным зайчиком, пытаясь измотать и взять верх ловкостью и скоростью, Сан старательно выжидал, не отрывая взгляда от жертвы и даруя ей лживое чувство безопасности, будто пантера, спрятавшаяся в траве и ждущая, когда наивная добыча наконец расслабится.               — Хорошо. О чем хочешь поговорить? — усталость пронеслась незаметно, сменяясь разочарованием. Гложущее болезненное чувство скользнуло в тоне голоса и колком аромате, и Сан повел носом, нашаривая такую же обиженную брошенность, какую ощущал сам буквально несколько минут назад, оборванный и не ублаженный долгожданным поцелуем. Они оба расстроены, но оба не знают, как подступиться.              Чхве прислушался к себе. Тепло и головокружительная нега до сих пор текли в крови после непривычно насыщенного вечера. Отголоски смелости еще не потухли под холодностью привычной сдержанности, так что совесть стыдливо молчала, ожидая окончания ночи и наступления утра, когда она наконец вступит в законную силу, безжалостно и безапелляционно тормоша бедные нервы перебравшего альфы ближайшие несколько дней. Он будет жалеть; он знает. Но ничего не может поделать с собой, когда видит распластавшегося на постели мужчину, очаровательно насупившегося, но все еще нежного во взгляде и ласковости.               — Дай подумать… — медленно потек взором, изучая. Ночная рубашка задралась, оголяя плоский живот, и Сан с упоением засмотрелся на бледную кожу, во тьме кажущуюся прозрачной. Мужчина взгляд заметил и тяжело сглотнул. Жадные глаза тут же метнулись к дернувшемуся кадыку, а затем поднялись обратно к лицу, отмечая, как в глубине чужих зрачков зажглась едва ощутимая надежда. — Хотел совет попросить, — миг он выглядел растерянным, но потом с готовностью кивнул. — У меня есть друг, и ему очень-очень нравится один омега.               — О… — хитринка мелькнула во взгляде, и Чон настойчиво вывернулся из рук, устраиваясь удобнее. Он заинтригованно приготовился слушать. — Хорошо. И?               — И у них достаточно хорошие отношения, они явно испытывают какую-то симпатию друг к другу. Пускай, скажем, на днях… или пусть даже сегодня… у него внезапно появилась смелость начать действовать.               — Почему сегодня? — поинтересовался, на что Чхве небрежно дернул плечом.               — Звезды сошлись. День хороший. С другом поболтал и кое-что для себя понял. Может, выпил слегка для храбрости.               — Это что же там за омега такой, что перед ним надо храбрость в бутылке искать?               — Не преувеличивай, — нахмурился в ответ на слегка обвинительный, обиженный тон. Однако, судя по улыбке Уена, обида эта была напускной и шутливой. — Не так много алкоголя было.               — Да, но что тогда…               — Перебиваешь, — прищурился, и Чон мгновенно заткнулся. Только смешинки собрались в уголках глаз. — Так вот, — удовлетворенно выдержав паузу, — этот мой друг… сам по себе достаточно закрытый и иногда медленно соображает.               — «Иногда»?               — Уен.               — Молчу!.. — капитулирующе закатил глаза. Сан не сдержал улыбку.               — Он бывает непробиваемым иногда, — сделал акцент на последнем слове, увидев, как дрогнули уголки губ напротив, не рискуя растягиваться в улыбку. — Так что ему нужно сто раз убедиться прежде, чем действовать. Предположим, они с этим омегой… знакомы не так давно. И он не хочет надавить или принудить. К тому же, возможно, он знает, что и у него сегодня тоже был вечер не без крепких напитков, — выразительно вздернутая бровь заставила замолчать, и Чхве кивнул в знак того, что передает слово доктору.               — Возможно, приятель этого омеги привез из дома какую-то дорогущую бутылку французского вина, купленную во время медового месяца, а потом рассказывал половину вечера про винодельное искусство и про то, почему французы делают такой слабый, легкий алкоголь, который по градусам меньше, чем, например, соджу, — наклонил голову, явно негодуя. — И, возможно, они пили не так много, так что разум чист и свеж. Возможно, — закатил глаза. Сан не удержался и, смешливо фыркнув, склонился, мазнув кончиком носа по щеке. Уен под ласку подставился.               — Не важно. Я ведь сейчас от лица альфы говорю.               — Хорошо, хорошо. Ну и что там дальше?              Он точно слушал захватывающую историю, с готовностью подбираясь. После короткой нежности лицо его расцвело и потеряло остатки раздражения. Ладони легли на плечи, стекая по рукам на напряженные предплечья упершихся в кровать рук.               — Дальше… — сердце заколотилось быстрее, и Сан не знал, как правильнее подступиться. — Он… полагаю, очень боится ошибиться и все испортить. Он знает: в прошлом в личной жизни было не все гладко, да и у самого есть малоприятный опыт. И есть вероятность, что он не хочет разрушить зарождающиеся отношения своим… — запнулся. Горечь поднялась к горлу, ком волнения тяжело бил по ребрам, мешая дышать, и кровь бурлила в венах, ударяя наотмашь по вискам. Несколько секунд тупо смотрел на Уена, ждущего в волнении и трепетном неверии. Глаза его, распахнутые в предвкушении, блестели трогательной влагой, а ресницы дрожали, будто мужчина не знал, хочет он продолжать изучать краснеющего Чхве взглядом или мечтает зажмуриться и выжечь на сетчатке этот сладкий, тревожно-влюбленный момент, похожий на бредовый сон.               — Чем, Сан-и? — задыхаясь, протянул, и Чхве собрал остатки храбрости и гордости.               — Желанием поцеловать его.              Чон замер, явно не ожидавший услышать это. Щеки моментально вспыхнули, и было забавно наблюдать, как беззаветно кокетничающий и игриво трущийся рядом молодой человек становится робким и растерянным, когда дело пересекает границу бессмысленных слов и доходит до действий. Чон сглотнул, неловко отводя взгляд.               — Я… — застыл на миг, а потом рвано улыбнулся. — Точнее, тот омега… — вновь пауза. — Действительно побивается того, что происходит.               — Поэтому и нужно узнать, что он по поводу…               — Перебиваешь, — таким же строгим тоном, как до этого прервали его, отрезал. Сан понятливо замолчал, признавая, что его очередь говорить прошла. — У него, наверное, и правда был не лучший опыт, знаешь. И то, что они с этим альфой познакомились всего лишь два месяца назад, пугает до ужаса. Потому что… — судорожно вздохнул, но, стоило Сану дернуть руку в попытке высвободиться и утешить, крепко сжал чужие предплечья, немо заверяя, что все в порядке. — Потому что и тогда все было слишком быстро. Они познакомились, а уже спустя неделю начались клятвы в вечной любви, обещания и так далее. А тот омега… возможно, ему было важно, чтобы хоть кто-нибудь любил его, — голос надломился, и Уен прикрыл глаза, улыбаясь грустно, но тепло, точно пытаясь показать, что теперь все хорошо, и воспоминания ничего, кроме тянущей тоски, не приносят. Посмотрел прямо в непроглядно черные глаза мужчины, нависшего над ним, и бережно скользнул ладонями, беря его лицо в руки. — Поэтому закрывал глаза на тревожные звоночки и не лучшие моменты, так сказать, — усмехнулся. — Может, они съехались буквально через месяц, потому что тот бывший горячо поддержал идею о медицинском образовании, и это был первый человек, не считая младшего брата, который не стал осуждать за выбор. Не стал говорить, что такая тяжелая, престижная учеба и профессия — не удел слабого пола. И тот омега долгое время считал, что это и есть любовь, которой он заслуживает, и никого лучше найти не получится. Может быть, — зачесал растрепанные волосы, но те, проиграв гравитации, вновь упали на лицо, искаженное беспокойством и напряжением. Уен улыбнулся, вновь стараясь открыть лоб Чхве, и глядя на него отстраненным, пустым взором, словно пребывал сейчас где-то далеко. — Бывший был таким заботливым, хорошим, но, как оказалось, пускал пыль в глаза, а потом… все разрушилось резко и болезненно. И он очень боится повторить ту же ошибку, хотя и сам хотел бы построить отношения с… твоим другом-альфой, — лукаво улыбнулся, увидев блеск смущения. Хихикнул. — Он кажется очень хорошим. А еще у него замечательная дочурка, от которой тот омега без ума, — бесхитростная усмешка, которую Сан, все еще взволнованный, нервно отразил.               — Извини… я не знал, — прошептал, но Уен активно замотал головой.               — Говорю же, это произошло так давно!.. Сейчас все в порядке. Но сомнения и небольшая боязнь все еще есть.              Тот кивнул, принимая слова собеседника. Они изучали друг друга тяжелыми, пытливыми взглядами. Желание и тяга не пропали, а лишь оттенились горьковато-соленым привкусом застарелой боли, и от этого доверительный шепот показался еще слаще, еще нежнее и мягче. Уен напряженно молчал, но в напряжении его не было агрессивной опаски: лишь тихий, робкий росток надежды, что его прошлое примут вместе с ним, что не испугаются, не начнут учить жизни, ругать, или, что еще хуже, смеяться. Что не будут одергивать и запирать на сотни замков, точно хрупчайший сосуд, который может разлететься в пыль от одного неосторожного касания ветерка. Ему параноидального Юнхо хватает с лихвой, подкопившего нетерпимость и страх по отношению к другим альфам и видящего теперь во всех потенциальную угрозу для брата.               — Как ты думаешь… — осторожно начал, склоняясь. Уен вопросительно промычал, не шугаясь и не дергаясь, когда теплое дыхание коснулось лица, вызывая стайки истеричных мурашек. — Этот омега… позволит его поцеловать?              Чон хаотично забегал глазами, точно мечась в непонимании и ликовании одновременно. Гулко сглотнул, облизывая пересохшие губы, а после медленно опустил взгляд, нетерпеливо изучая поджатые губы собеседника. Наконец судорожно вздохнул и зажмурился на миг, набирая побольше воздуха. Как пловец перед прыжком в пугающую черную бездну ледяной воды, разбивающейся о скалы под ногами.               — Я уверен, что позволит, — шепотом выдохнул и тут же схватил Сана за ворот футболки, притягивая.              Он не дал ему времени отстраниться или ответить. А Сан и не хотел отстраняться. Замер на миг, точно не был уверен в происходящем, а потом с облегчением выдохнул прямо в смазанный поцелуй.              Первое прикосновение было трепещущим, тонким и невесомым. Оно напомнило о падающих снежинках, на которые Сан любовался, задрав голову, и которые никак не могли коснуться его кожи, его ресниц и губ, растворялись в ночи и пропадали, оставляя лишь странный привкус чуда. То была проверка, почти паническая попытка убедиться, что за столько лет не забыл, как это делается. Уен целовал неспешно, мягко и ласково, давая время подстроиться и ухватить темп, и не было между ними той страсти и игривости, о которых альфа думал недавно, размышляя, насколько грубым и требовательным может быть молодой человек. Он бережно оглаживал скулы и щеки Чхве, осторожно направлял, а его нежные губы, влажные от дыхания и волнения, тихо изучали чужие, огрубевшие от постоянного напряжения, сдерживаемых эмоций, отвыкшие от любви. Сан настойчивее вжался, будто проверяя реальность на прочность. Словно не мог принять, что и правда целует Чон Уена, прижав к кровати и трепетно устраиваясь поудобнее, стараясь не доставить ни капли дискомфорта.              Грудь трепетала, каждая мышца была напряжена и дрожала, точно тетива лука, готового вот-вот сломаться. Озноб пробежал по позвоночнику, дезориентируя. Чхве оторвался на мгновение, на расстояние одного короткого, оборванного вздоха. Воздух с резким свистом ворвался в его легкие, и он осознал, что вообще перестал дышать. Глядя в глаза напротив, он искал в них подтверждение страха, тени несогласия или хотя бы намека на ошибки. Но увидел только тихую, бездонную глубину, в которой отражались не только рассеянный свет ночной улицы, но и его собственное изумление, растерянность и зарождающееся ликование. Радость — безграничная и бездонная, светлая и чувственная, испуганная и робкая — поднималась, настойчиво натягивая на лицо глупую-глупую, влюбленную улыбку. Мог ли он сойти с ума? Может ли это быть галлюцинацией, нежной пыткой? Точно в подтверждение, что все это реально, Уен вновь потянулся, привстал и отодвинулся, неуклюже выкарабкиваясь из-под Сана и садясь напротив. Он улыбнулся нервозно, сглотнул, и Чхве не мог оторвать взгляда от того, как красиво и правильно выглядит омега, рвано дышащий сквозь приоткрытые, поблескивающие от слюны губы, с лихорадочно сверкающим взглядом, и как сладко дышится рядом с ним. Альфа чувствовал, как скапливается слюна во рту. Он не мог произнести ни слова, но этого, казалось, и не нужно было.              Молча изучали друг друга, точно ожидали, что кто-то вдруг кинется в драку, сетуя на отобранную честь, но секунды насмешливо тянулись, и ни один не смел нарушить тишину не то, что раздраженным возгласом или суровым обвинением, но даже громким вдохом. Сан пристально посмотрел на него, а потом подобрался, подкрался ближе, отмечая, как забавно расширились чужие зрачки, и без того заполняющие радужку почти полностью, и зачастила грудь от мелких вдохов. Омега выглядел, как звереныш, загнанный и запуганный, но застывший в восхищении и благоговейном трепете. Осторожно приподнял руку и протянул, кончиками пальцев касаясь щеки, будто спрашивая дозволения. И сердце остановилось вмиг, когда Чон качнул головой, подставляясь, а сам потянулся и вновь схватил Сана за воротник, притягивая, сталкиваясь нос к носу.              Повел смазанным дыханием по нижней губе, скользнул по ямочке над верхней и вновь спустился, не открывая подтаявшего взгляда от неотрывно смотрящих за ним глаз. Он тихо сглотнул, вопросительно приподнимая брови, и Сан нервно облизнулся. Наклонился медленно, точно преодолевая тяжелое сопротивление, невидимый барьер, и с каждой секундой томительного ожидания нетерпение разливалось все отчетливее и отчетливее, будто кто-то капал в переполненную чашу трясущейся рукой, борясь с желанием в раздражении перевернуть ее, выплескивая содержимое и отводя душу. Эта досадливая горячность забавляла. А вот Уен, кажется, был не очень доволен тем, что над его торопливым рвением смеются, так что сверкнул опасно злым взглядом.              Чхве увидел, как в негодовании задрожали ресницы, как прикрылись веки, как светился теплым приглашением взор, полный бесстрашного ожидания. Его собственное дыхание сбилось, заколотилось в груди щемящей болью.              И тогда, без мысли, ведомый этим отражением и нахлынувшей волной физической потребности в подтверждении того, что все реально, он поцеловал его вновь, по-настоящему.              В этот раз он вложил все терзающие противоречивые чувства. Чувствовал себя странно, точно вымаливал ласку, пытался заполнить до отказа дыру в груди, взращенную долгим томительным одиночеством. Чувствовал себя путником, скитавшимся десятилетиями по опасной раскаленной пустыне, и наконец выбредший на оазис со спасительным прохладным теньком и кристально чистым источником, который не заканчивается, сколько ни выпьешь, и он пьет, пьет, пьет, зарывается ладонью в растрепанные спутанные волосы, притягивает ближе, хватает за талию, гладит по спине, вонзает когти в вязь кофты, порча безвозвратно. Не может напиться, поглощает жадно, страстно и нежно одновременно. Нетерпеливо, но осторожно. Уен старается поспеть, подстроиться, но не может угнаться за силой и требовательностью альфы, а потому слепо следует, хаотично исследуя руками плечи, шею, волосы и скулы. Будто не знает, за что хвататься и пытается увлечь прикосновениями каждый участок подрагивающего тела. Проводит кончиком языка, и Сан, урча, тут же взвивается, приоткрывает рот и толкается сам, желая больше, сильнее, глубже, проникновеннее.              Руки, до этого дрожащие от нерешительности, теперь трясутся от попыток держать себя под контролем. Это не взрыв, не бушующее пламя, не смертоносный смерч. Это тихий, угрожающий скрип вековых трухлявых деревьев, готовых вот-вот рассыпаться прахом, из которого тут же вырастет восхитительная молодая рощица, наполненная жизнью и смыслом. Его колотит нещадно. Ноги ватные, а руки не слушаются. Он путается в своем же дыхании, путает вдохи и выдохи и не понимает, как умудриться одновременно и выхватывать крохи кислорода, и остервенело целовать, припадать, надавливать, проводить по кромке зубов языком, сцеловывать болезненное поскуливание с прикушенных губ. Сердце колотится так быстро, что голова начинает кружиться, а в висках шумит. Он наконец-то понимает смысл фразы «земля уходит из-под ног», потому что мир и правда кружится, бесконечно вертится, переворачивается с ног на голову, а земля — глубокая и черная, как жаждущая темнота чужих глаз, — бездна, разверзнувшаяся и поглощающая.              Но понимает, что это не фантазия, а в прямом смысле удушающе быстрое падение, и мир действительно перевернулся, когда оказывается на кровати. Уен отрывается, глубоко дышит, седлает и отбрасывает налипшие на лоб пряди. Растянутая кофта — Чхве так рад, что не выбросил ее, пожалел, и вот она, потрепанная старушка, нашла наконец свое истинное предназначение!.. — оголила подрагивающее плечо, и Уен пытается подтянуть одежду, но пальцы не слушаются, и он терпит сокрушительное поражение раз за разом. Яростно вздыхает, раздраженно ведет плечом и бросает этц затею, ерзая в нетерпении. Он зацелованный, взъерошенный, взгляд плывет и не может сфокусироваться, а запах смолы настолько отчетливый и яркий, что Сан теряется: у него напрочь отбивает обоняние. Губы искусаны, и альфа ужасается, в миг просветления чувствуя требовательный зуд в деснах, жгучее желание вцепиться. Артерии бьются под тонкой кожей, играя бликами пота; ток крови настолько быстр, что в глазах мельтешит. Омегу ведет, он даже не чувствует ревнивого, голодного взгляда на себе, продолжая восседать на бедрах и прижимать к кровати с таким видом, будто это поможет восстановить дыхание и прийти в себя. А Сан смотрит не отрываясь на изящную линию горла, впивается глазами под челюсть, а во рту моментально сушит от одной мысли о том, чтобы подобраться, вылизать щекотливо зудящие железы, вцепиться до крови, чтобы почувствовать тонкую прострелившую дрожь и услышать короткий вскрик, сменяющийся урчащим стоном блаженства и радости. Уен же метит Сана. А ему что, нельзя?              Не успел он сделать хоть что-то, чтобы воплотить свое жестокое желание в реальность, Чон развалился, притерся, улегся прямо на грудь и поцеловал в уголок губ трогательно и тягуче, нежно. Контраст с тем, как они только что целовались, ударил наотмашь, и Чхве пораженно уставился на омегу, удивляясь его сознательности и выдержке. Раскрыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, как его вновь поцеловали, и остатки связных мыслей вылетели из головы. Вдумчивость и осторожность — чистейшая ложь. Уен совсем себя не контролирует. И это стало ясно, когда он коснулся языком нижней губы, настойчиво вынуждая приоткрыть рот. Он слегка изменил угол поцелуя, и его движения стали более уверенными, требовательными, а в ответ тело отозвалось глубокой, животной дрожью: дрожью не страха, а полной, абсолютной капитуляции перед сладко воющим чувством в груди. Сан уже успел забыть, как чувствуется глубокая, теплая привязанность и влюбленность, но сейчас все его рецепторы задрожали, начали вновь работать, и мозг будто вспомнил какую-то давно закрытую от мира часть. Вытащил наружу, как пыльный альбом, любовно огладил корешок и поставил на самое видно место. Поцелуй был и горьким, и сладким. Горечь прошлого, как терпкость темного шоколада, смешивалась со сладостью настоящего, с медовым вкусом участия, создавая новый, единственно возможный и совершенный вкус. И он понимал, что теряется совершенно.              Чхве не смог даже попробовать вывернуться, потому что волнение и вожделение затопили с ног до макушки жаркой волной. Знакомое крепкое чувство, липкая свинцовая тяжесть в животе, разбивающаяся в солнечном сплетении, под слоями боли и льда, чистейшим родником тепла и любви. Альфа похолодел. Он не понимал, что именно чувствует, чьи ощущения главенствуют в нем в данный момент, потому что чужое состояние наслоилось на его собственное, пульсацией распространилось по венам, сладчайшим ядом убивая все человеческое пылающим жаром. Этот жар он не мог не узнать: изнывал от него несколько долгих дней подряд, скуля и воя, а потому ледяная волна ужаса сковала, и мужчина оцепенел.              Чон самозабвенно целовал его глубоко, мокро и влюбленно до одури, и мозг плавился, отказывался работать, пока по телу бегают сухие, горячие ладони, а рот его исследуют практически пошло. Трещинка в груди, глухая и незаметная, разрослась, рискуя сломать ту тонкую стену, что позволяла держаться в сознании, а разум истерил, вереща, что нужно плавно заканчивать. Сан не знал, как долго может длиться его ужасное состояние, сколько дней понадобится, чтобы вывести эту грязь до конца. Но он уверен, что Уену — беззащитному, податливому омеге — опасно в этот момент находиться рядом, пока Сан из последних сил контролирует себя, рискуя вот-вот сорваться.               — Уен-а, — в перерывах между поцелуями позвал. Тот мурлыкнул, царапаясь. Его наглые руки залезли под футболку еще несколько минут назад, и Сану страшно представить, что там с его грудью, исполосованной, судя по ощущениям, вдоль и поперек. — Стой.              Взял его лицо в ладони и едва не задохнулся. Взгляд остекленевший, пристальный, но размытый. Сан наклонил голову, и черные-черные покрасневшие глаза проследили за ним, но смотрели словно в пустоту, куда-то сквозь. Он почти не мигал, и Сан едва почувствовал панический холодок, пробежавший по затылку: он ни разу не видел такого напряженного, но при этом полубессознательного состояния у Уена. Судорожно вбирающий воздух мелкими глотками, иногда прерываясь долгими паузами, с подрагивающими плечами, бледный, как смерть, с искусанными губами — омега выглядел так, будто вот-вот отключится. Осторожно выпутался, и тихое поскуливание разрезало плотный, густой воздух обиженно-требовательным урчанием. Сан выпутался, подтягивая Чона к себе и осторожно целуя в уголок губ.              Сердце замерло от нежности, когда мужчина ответил, притершись и боднув виском. Свернулся клубочком, ткнулся носом под челюсть и жадно задышал, крепко-крепко обнимая. Он загнанно влажно сопел в шею, и наваждение прошло, сменилось сердечной чуткостью, безобидной и невинной, не той всепожирающей отравой, мешающей внутренности в кашу. Сан мотнул головой, чувствуя накатившую усталость; и что же его так нещадно мотает-то из одного состояния в другое? Куда слабее, чем неделю назад, но слаще, требовательнее, почти болезненно.              Как они легли спать и уснули, Сан не понял. Проснулся от настойчивого стука в дверь и от того, как Уен, шипя и плюясь проклятиями, нырнул под одеяло в попытке спрятаться и вжался в грудь лохматой макушкой. Боль прострелила иссцарапанные ребра насквозь, и сон как рукой сняло. В тот день Чон как раз собирался домой. Оказалось, что еще прошлым вечером собрал часть вещей, так что вечером покидал остатки в чемодан, выглядя немного смущенным и расстроенным. Горячо извинялся, вжимаясь виноватым объятием, спросил несколько раз, заметив, как морщится альфа, все ли в порядке, и выглядел подавленным, пристыженный своим поведением. Даже когда Сан тихо отвел его в угол, ожидая, пока судорожно собирающаяся их провожать Иын наденет штанишки, и коротко поцеловал в щеку, в сотый раз говоря, что не стоит винить себя и все хорошо, доктор не поверил, считающий, что он должен был держать себя в руках. На собственную прокушенную губу отмахнулся, не принимая аргумент, что они оба слегка вышли за рамки.               — Я же сказал, что не надо, — раздраженно прошипел, но Сан продолжил сидеть с непроницаемым выражением лица. Иын в детском кресле пила сок через трубочку и наблюдала за спектаклем. Папа весь путь от их дома — а это без малого минут пять-семь — убеждает омегу оставить ключи себе. — Ну сколько можно уже?              Все аргументы были испробованы, так что альфа перешел в режим игнорирования причитаний, который включал каждый раз при капризах дочери. На удивление, это хорошо помогло, и Чон, еще недавно распалившийся и спорящий так, будто эта связка может убить его ночью, а потому обязана остаться у хозяина, теперь лишь ворчал, дуясь. Ключи, однако, из рук не выпускал, бросая тоскливые взгляды на Сана и Иын. Не хотел прощаться. Выглядел побитым щенком; такой несчастный, брошенный. И Чхве ощущал тот же противоречивый спектр.               — Ты же приедешь на следующих выходных? — с надеждой жарко прошептала альфочка, качающая ножками и восседающая на руках омеги. Тот с готовностью кивнул, тычась кончиком носа в ямочку на щечке и улыбаясь в ответ. — И можно я попрошу Сонхва-я, чтобы мы днем сходили покушать с тобой? Мы давно не кушали вместе.               — Конечно, милая. Если папа разрешит, — кивнул, и крошка тут же довольно засопела в шею, будто не слышала вторую часть сказанного. Сан недовольно косился на дочь: та не послушала и все равно залезла с объятием, будто пыталась насытиться теплом Уена до отказа перед прощанием. Сам он нес сумки, тревожно поглядывая на подкидывающего ребенка мужчину. — Боже, не сахарный, не сломаюсь, — закатил глаза, перехватив очередной глухой взгляд. Альфа дернул плечом, оставаясь при своем мнении, что таскать целыми сутками нелегкую девочку не стоит. В кармане его отчетливо звенели две связки ключей, которые пришлось все же забрать, потому что упрямство Уена взяло верх над настойчивостью Сана.              Теплые пальцы огладили ладонь, и Чхве повернул голову, тут же получая кроткое прикосновение к шее. Омега потерся о нее щекой, а после лучезарно улыбнулся, выискивая ключ от квартиры, от которой отвык за столь долгий период.              Иын тут же полетела исследовать новую территорию, пока взрослые остались у двери. Пахло пылью, холодом и пустотой. За долгое время даже аромат феромонов выветрился, так что создавалось ощущение, будто они в заброшенном старом доме из фильма ужасов. Длинный темный коридор, ведущий к кухне и с чернеющими в стенах дырами-дверьми в уборную и ванную комнату, скрипнувшие петли двери в гостиную, мелкий быстрый топот ножек и леденящий душу холод… Того и гляди вот-вот выпрыгнет из-за угла монстр и сожрет кого-нибудь. О, боже, эта паутинка всегда тут была? Не могла же она появиться за пару недель, правильно?..               — Вот и все, — выдохнул, прикрывая глаза.               — Ага, — шепотом отозвался альфа из-за спины. Окинув долгим взглядом привычную, но чужую прихожую, Уен обернулся, вздрагивая от неожиданности: Сан смотрел прямо на него. Они молча пялились друг на друга, не зная, что и говорить.              Чон прокашлялся.               — Могу ведь… иногда приезжать?               — Мы уже обсуждали это, Уен-а, — ласково улыбнулся. — Разумеется, можешь. Мы всегда будем рады тебе.               — Хорошо. Хорошо… — потупил взгляд, не зная, куда деться и как встать так, чтобы не чувствовать себя неловко. Тяжелое шуршание донеслось из гостиной, из-под прикрытой двери которой пробивался свет. Иын, похоже, нашла учебную литературу доктора и решила исследовать ее на предмет детских сказок и занимательных картинок. Судя по тому, как шуршание страниц и грохот убираемых на место томов быстро сменяли друг друга, девочку очень разочаровала находка в виде книжного шкафа. — Ты…               — Спасибо тебе огромное, — раздалось внезапно, и Уен замер. А после неловко качнул головой, поправляя волосы.               — Да что ты!.. Не стоит. Мне понравилось сидеть с Иын-и.               — Не только за Иын-и спасибо. И за все остальное, — на вопросительный загнанный взгляд печально улыбнулся. — Не думал, что жить с кем-то, кто тебе небезразличен, так здорово. Я буду скучать.              Чон так и замер с открытым ртом. Смущение затопило щеки тусклым румянцем, а веселые, довольные искорки заплясали в глубине глаз. Волнение окутало с ног до головы.               — И я, Сан-и, — доверительно прошептал. Замялся на миг, а потом прокашлялся, краснея до жути. — Извини, я… — запнулся, споткнувшись о вопросительный нежный взгляд. — Прости, пожалуйста, за такую странную просьбу, но… можно я… — снова завис, а потом зло выдохнул, досадливо хмурясь из-за собственного смущения.              Спокойный, размеренный голос заурчал над ухом.               — Можно поцелую на прощание?               — Да, — облегчение растеклось в воздухе, а улыбка осветила изрезанное беспокойством лицо. — Да, можно! — и сам подался навстречу понявшему его бессвязное лепетание альфе, приподнимаясь на носочки и смазано целуя в уголок рта.              Чхве усмехнулся в чужие губы и приобнял, укладывая подбородок на плечо.              Когда они наобнимались и попрощались раза три — Иын совсем не хотела уезжать и пыталась уговорить отца остаться на ночь тут, но все-таки сдалась под суровым взглядом — Уен обессилено сел на пол, вздыхая в закрытую дверь. Сил не было. Настроения тоже. Тоска и грусть мешались с болезненной злобой, и от этого инородного, забытого чувства было до одури невыносимо сидеть без дела. Принялся разбирать вещи, намечая план на ночь; все равно уснуть не сможет. Разложить одежду, расставить книги и документы, убраться в доме, протереть пыль, полы, застелить постель свежим бельем, вывесить… звон ударил по ушам, и Уен вынырнул из пространных размышлений.              Негодование перемешалось с яркой, безудержной любовью, и он оперся плечом на диван, чувствуя, как глаза защипало предательской влагой. Какой же Чхве упрямец!.. В ладони лежала еще теплая, знакомая и ставшая родной связка ключей с дурацким ярлычком-адресником. Неаккуратно, торопливо спрятанная поглубже меж вещей, она дала о себе знать только сейчас.