Хвойный мёд

      Доверительная ночная полутень играла на поверхностях, терялась в волосах и в растворяющемся разговоре вполголоса. Дверь в детскую закрыли, вещи вдвоем из машины перетащили и теперь сидели на кухне друг напротив друга. Уен заботливо наложил поздний ужин — благо, успел доготовить — и Сан с удовольствием ел так активно, будто его несколько лет морили голодом. Чон и правда готовил восхитительно; мясо таяло во рту, овощи были сладковатыми и хорошо прожаренными, но не разваливались кашицей, а аппетитно хрустели, суп в меру острый. Все такое вкусное, что Чхве первые несколько минут самозабвенно ел, не обращая внимания на мужчину перед собой, а тот, смущенно поглядывая в некотором волнении, налил себе кофе и уселся напротив, кутаясь в кофту.              Когда Сан утолил голод — он пропустил обед и не успел поужинать, потому что торопился домой, а в пути не смог поесть, так как не купил в дорогу никаких закусок, — они налили чай и уселись снова за стол. Нюх не обманул: действительно пахло выпечкой. На столешнице стоял яблочный пирог, накрытый полотенцем. Он был еще слегка теплым. Душистый, сладковато-кислый, мягкий и воздушный. От одного взгляда слюнки текли. Уен светился от восторга, что его стряпню оценили, пусть и не выказал открытого ликования. Лишь с нежностью спросил несколько раз, все ли нравится и точно ли вкусно.              Им даже не нужно было много говорить. Тишина целебнее любых горячих слов, что можно выпалить в сердцах. Тихо сидели, иногда перекидываясь ничего не значащими фразами, глубоко дышали, совершенно не маскируя свою жажду и ничем ее не прикрывая. Уен, уставший, измотанный, расслабленно прикрыл глаза и наклонил голову, поднеся чашку ко рту, но не торопясь отпивать. Судя по мерно вздымающейся груди, выверенно вдыхал будоражащую смесь из ароматов горького кофе, сладкого меда и топленного молока. Альфа едва не урчал от удовольствия, нарочно выпуская больше феромонов, потому что вид умиротворенного омеги, в последнее время взвинченного и подавленного, был действеннее любых успокоительных и вгонял в разнеженную дрему.              Чхве пялился. Он чувствовал это, но ничего не мог сделать. Протянул руку, заправляя прядку волос за ухо. Уен решил снять заколки, и волосы, немного влажные после душа, падали ломанными волнами. Отросшие темные корни придавали его виду особенный домашний вид; словно не боится показаться не идеальным, сонным, растрепанным, с непокрашенными волосами, темными кругами под глазами и сползшей с плеча потрепанной кофтой. Сан обожал вязаные вещи: свитера, пуловеры, джемперы — его особая трепетная любовь. Было что-то податливое и уютное в них. Единственный минус: легко схватить затяжку или растянуть. Вот и сейчас одежда, в которой сидел Уен, из-за возраста растянулась, отчего ворот стал гораздо шире, чем должен быть. Сан невольно опустил взгляд, мягко поправляя его. Ему так нравилось смотреть на это: на четкую линию челюсти, на ровные контуры острых ключиц и выпирающий кадык, на то, как отзывчиво двигаются мышцы плеч и горла. Он не был хрупким и слабым на вид; сейчас, в полутьме, когда тени четко и безапелляционно очерчивают неземную внешность, делая ее грубой и строгой, точно выточенной из гранита, видно, что он — совсем не тщедушный парнишка, а крепкий, сильный и непреклонный мужчина. Сухёк была… Сан задумался, а потом нахмурился. Как странно; он почти не помнит ее внешность… столько лет преданно хранил образ в памяти, но теперь будто наконец отвернулся, оставляя позади, как пыльную коробку с выцветшими снимками.              Он помнил лишь, как трепетно лежала она в его руках, будто раненная птичка, без чувств упавшая в объятия спасителя и готовая вот-вот испустить дух. Помнил ее невесомые, прозрачные ладошки, широкие оленьи глазки в обрамлении густых черных ресниц. Помнил задушенный и неощутимый, тусклый молочный аромат османтуса. Помнил, какой беззащитной была, как хотелось беречь ее от всего на свете. Самое сильное чувство, которое Сан помнит — обязанность следить и опекать, словно она, точно слабое пламя догорающей свечи, погибнет от легчайшего ветерка. Не задумывался об этом годы назад; жил по наставлениям родителей, что должен стоять горой и ограждать от всего на свете, поэтому даже не обращал внимания на беспомощную жертвенность Сухёк, слепо исполняя отведённую ему роль беспрекословно и самозабвенно. Уен же был…              Сан вновь посмотрел на него внимательно, испытующе, точно ища подвох. Он точно не был уязвимым и слабым. Да, иногда казался трепетным и беззащитным, его так же хотелось обнять и спрятать от всех невзгод и проблем, но он чувствовал, что это не бремя, накопленное годами консервативного воспитания, а исключительное желание и рвение. Он чувствовал, как в секунды безвольного бессилия в нем все еще безудержно пылает незримая мощь, и от Сана требуется не закрывать огонек со всех сторон, возводя стальные стены, лишь бы его не затушил небрежный порыв ветерка, а молча и надежно посидеть рядом, чтобы в нужный момент подкинуть дров. А это пламя и само справится. И не только справится, но и сумеет отогреть и убаюкать. Сумеет защитить в ответ.              Ему было не стыдно показать боль, страх и беспокойство, что плескались внутри. Ему можно было рассказать о самых худших кошмарах и поделиться самыми грязными секретами. И в глазах Чхве это дорогого стоило.              Провел тыльной стороной ладони по его шее, осторожно поднимаясь к челюсти и касаясь так, будто одно неловкое движение — останется глубокий порез на руке. Чон приподнял голову, открываясь и давая больше пространства для действий, и знакомая, пугающая, темная сущность вцепилась когтями и зарычала пронзительно. Неделя жалких метаний, жар, жадное рвение и страстное вожделение — все это мелькнуло горькими, стыдливыми воспоминаниями, ошпаривая первобытным ужасом. Однако руку не одернул. Лишь вернул к вороту кофты, неспешно, выверяя каждое движение, поправляя его вновь, натягивая повыше, чтобы скрыть оголенные ключицы и часть плеча, от одного взгляда на которые тело цепенело, а холод бежал по спине.              Мужчина приоткрыл глаза, вопросительно вглядываясь мутным, плывущим взором. Что-то странное плескалось в глубине его темных глаз. Что-то, чему невозможно дать название.               — Что такое? — тихо уточнил, перебивая ритмично тикающие часы.              Сан качнул головой и убрал наконец ладонь, вцепляясь в чашку и делая долгий глоток. Собрался с мыслями, ища оправдание такой вольности. Кажется, они еще не перешли на ту стадию отношений, когда дозволено гладить друг друга и касаться столь интимно там, где не позволяют касаться кому попало.               — Немного… удивлен, — сумел все-таки выдавить. — Я заметил еще в начале недели на той фотографии, что ты отправил, — в ответ непонимающе нахмурился. — Тебе пришелся по вкусу мой гардероб, да?              Секунду выглядел напряженным и изумленным, а после краска отхлынула от лица. Он сжал пальцами рукав, мгновенно скисая и выглядя таким несчастным, будто ему сообщили самую дурную новость из возможных. Отставил чашку, сжался и ссутулился, вымучивая ломаную улыбку.               — Ох, это… д-да, извини, — задохнулся от переизбытка чувств и переплел пальцы на уровне груди. — Я не хотел ничего дурного, прости. Если что, тот свитер постирал и в тот же день вернул на место, а кофта… не ожидал, что ты вернешься сегодня, а мне было так одиноко, — промямлил почти сломлено, и Сан, увидев потускневший взгляд, почувствовал, как зашевелились волосы на затылке. Боль резанула по горлу, выпуская кровь.               — Эй, эй, погоди, — протянул руки и схватил Уена за предплечье, притягивая к себе, потому что тот, бормоча, уже собрался слезть со стула, чтобы, предположительно, сбежать и переодеться. — Это просто шутка, мне не жалко совсем, ну же. Ты чего? — Уен недоверчиво посмотрел на него, сощурившись. — Просто в прошлый раз, когда увидел, немного опешил. Ты… тебе идет.              Не стал говорить, что омега выглядит мило, чтобы случайно не смутить его еще больше. Некоторое время Чон молча смотрел на него внимательно и пронзительно, а потом сдался и сел удобнее, расслабляясь. Сан поглаживал его по предплечью, и Уен вывернулся, переплетая их пальцы. Сделал он это так естественно и спокойно, что дыхание вмиг перехватило.               — Извини за этот всплеск, — искренне пробормотал, поглаживая тыльную сторону чужой руки. — Чувствую себя неважно в последнее время.               — Да, ты говорил. Что-то серьезное?               — Да нет, — мотнул головой. Отстраненно смотрел на переплетенные руки, поглаживая пальцы, разрывая и соединяя контакт вновь и вновь. Альфа старался не двигаться, позволяя играться с ладонью, потому что слишком долго и сам думал об этом и желал поскорее коснуться. Смелости не было инициировать долгожданное прикосновение, а прекращать не хватало сил. — Голова кружится, все раздражает, от людей уже тошнить начинает. Работы много, все болеют поголовно, документации море. Я просто устал.              Чхве кивнул, перехватывая инициативу и самостоятельно подбираясь второй ладонью, ласково вплетаясь в нехитрую ленивую игру. Перехватил руки Уена, погладил по ним и щекотливо пробежался по внутренней стороне.               — Не высыпаешься?               — Я… — гулко сглотнул, не отрываясь глядя на то, что с ним вытворяют. Зрачки его, черные-черные, затопили радужку полностью. Из-за мрака тускло освещенной кухни или столь личных прикосновений? Подушечками пальцев мужчина залез под просторные рукава, гладя кожу запястий, и Уен вздрогнул, поджимая губы в растерянности. — Я же не смог выполнять обязанности ординатора, — полушепотом пожаловался, — потому что она допоздна, а если еще и операции… — сокрушенно вздохнул. — Поэтому отказался от части работы, но взамен ей набрал бумажной волокиты. Так сказать, обменялся с коллегами.               — Не стоит убиваться. В твою рабочую функцию не входит так много дел, — мягко пожурил. Наклонил голову, силясь заглянуть в лицо напротив, но собеседник стойко смотрел в стол, не желая пересекаться глазами. — И на операциях присутствуешь лишь по своей инициативе, и обходы совершаешь по желанию. Выписки, справки, эпикризы… — Чон продолжал расстроенно прятать взор, так что Чхве, коротко выдохнув, подцепил пальцами его подбородок, ласково вынуждая посмотреть на себя. Что-то хмурое и жуткое плескалось в глубине глаз, которые моментально метнулись к лицу альфы, впериваясь остро, колюче и проникновенно. От этого взгляда показалось, будто молодой человек в черепушку пробрался, разворачивая перед собой полотно мыслей, выуживая все тайнички и находя каждую заброшенную деталь. От этого ощущения стало страшно, а сердце забилось быстрее. — Они привыкли сваливать работу, за которую, в отличие от тебя, получают деньги, а ты ночами корпишь. Разумеется, состояние будет нестабильным, — потянулся, поправил волосы и погладил по щеке. Уен завороженно смотрел на него, почти не моргая, и под робкое движение подставился с готовностью, жмурясь. — Еще и Иын-и… она очень активная девочка, бывает непослушной.               — Как и все дети. Дело совсем не в ней. Я с детьми каждый день вижусь, уже привык.               — Да. Но одно дело — видеть на приеме в присутствии родителя, а совсем другое — быть ответственным, возвращаться и самостоятельно выполнять все родительские задачи.              Тот не ответил. Приоткрыл затуманенный взор, скользнул им по обеспокоенному лицу мужчины, а потом плавно отодвинулся. Он слабо улыбнулся кончиками губ.               — Я люблю свою работу, Сан, точно так же как ты любишь свою. И даже если выполняю больше положенного, это именно то, о чем я когда-то мечтал, — заверил таким твердым тоном, что сразу стало ясно: он уверен в своих словах как никто иной. — Да, устаю. Но не потому что работаю и днем, и ночью, а потому что сейчас появилась некоторая переменная, которой не было раньше. И эта переменная дает силы, но, оказывается, и забирает их, если отсутствует долго, — посмотрел слегка обвинительно, тяжело. Сан сглотнул, чувствуя, как стыд затапливает с головой. — И сейчас станет легче. Потому что ты вернулся. Теперь все будет в порядке.              Поднялся и отошел к раковине, вымывая чашку. Сан хищно усмехнулся; не мог не воспользоваться возможностью.               — Неужели мое присутствие настолько важно?               — Я уже говорил тебе, — тихо отозвался, со звоном ставя посуду на место. Этот звук, преувеличенно громкий, выдающий нервозность, разнесся по кухне и утонул в вялой тишине квартиры. Улыбка мужчины померкла. Уен глубоко вдохнул, и плечи его мелко дрогнули. — Ты многое для меня значишь, — пробормотал убито и подавленно, точно одно признание в этом может испепелить на месте.               — Уен… — пораженно выдохнул. Тот не слушал.               — И без того эмоциональный до жути, а сейчас… — выдохнул, горько усмехаясь. Голос его надломился и пошел тончайшей паутиной трещин. — Вообще контролировать себя не могу. Истеричным таким стал за последние несколько дней. Жуть, что творится.               — Я понимаю, — встал и сделал шаг навстречу. Он вперился изучающим взглядом в бледное лицо, выискивая злость, отвращение или ужас, стремясь различить просьбу не приближаться. Но омега смотрел на него загнанным, сложным взглядом, не отгоняя. Лишь дернулся на долю миллиметра, будто желая самостоятельно приблизиться, и Сан подошел, раскрывая объятия.              Несколько секунд Чон нечитаемо смотрел на него, а потом подошел и уперся лбом в плечо. Широкие ладони легли на подрагивающую дрожью спину, поглаживая. Зарылись в волосы, несильно оттягивая, точно пытаясь привести в чувства.               — Давай договоримся, — выдохнул на ухо, и Уен подставился, вжимаясь и несмело обхватывая руками в ответном объятии. Ткнулся под челюсть, вопросительно мыча что-то. — Я рад, что ты горишь профессией, это действительно здорово, — рваный выдох осел на коже щекоткой. Альфа потерся щекой и почувствовал, как мужчина притирается в ответ. Урчащее довольство рассыпалось зудом под кожей, и воодушевленные феромоны поскакали по воздуху резво и пытливо. — Но не загоняй себя, пожалуйста, и не переживай об усталости или «чрезмерной» эмоциональности. Полностью тебя понимаю. Знаешь… тоже думал о тебе всю неделю.               — Правда? — с надеждой уточнил, приподнимая голову, и Сан сдавленно кивнул. Буквально почувствовал, как вспыхнули кончики ушей и шея. Стыдоба-то какая!.. Он ни за что не станет уточнять, в каком именно ключе «думал».               — Правда, — заверил и, прикрыв глаза, боднул виском. Отодвинулся с улыбкой. — Все из рук валилось.               — Еще и заболел, — чужие руки сжали футболку на спине, прижимая теснее. Чон сочувствующе заломил брови. Чхве потупил взор и согласно кивнул. Угрызения совести уже вовсю обгладывали бедного Сана, все жилы вытягивали, а по спине холодный пот бежал. Смущение, точно лесной пожар, перекинулось с шеи на щеки, сосновая смола в воздухе вскипела, подхватила этот пыл, окрасилась копотью беспокойства. — Ты как? Получше?               — Да, намного лучше, — попытался улыбнуться, но, видимо, вышло неважно, потому что доктор посмотрел почти испуганно и приложил ладонь ко лбу, проверяя температуру.               — Лекарства принимал? Что пил?              Ой-ей, вот сейчас главное не попасться…               — На ресепшене в отеле что-то выдали. Не смотрел название.               — Градусник дали? — кивок. — Сколько было?               — Стабильно чуть выше тридцати восьми, в четверг упала, в пятницу стала нормальной, — не моргнув и глазом.               — Ужас какой!.. — отодвинулся, хмурясь. — Тебе пора спать, — сурово поджал губы. Чхве хотел возразить, но молодой человек сверкнул угрожающим взглядом, предрекая мучительную гибель, если попытается хоть слово поперек сказать, и тот моментально закрыл рот. Как же ему нравился этот властный и непреклонный тон… дрожь скользнула по трахее, рассыпаясь в груди.               — Хорошо. Я пойду спать, — послушно сложил руки перед собой. Омега просветлел.               — Молодец, — стало неловко. Сан почесал щеку.               — Только сначала у меня кое-что есть для тебя, — отступил на пару шагов. Уен изумленно моргнул, вмиг теряя всю спесь, а потом с подозрением фыркнул, скрещивая руки на груди в молчаливом согласии ждать.              Чхве скрылся в гостиной, затем убежал в прихожую, и оттуда тут же раздался звук шуршания пакетов. Долгую минуту шелест и шорохи не прекращались, а потом мужчина осторожно и смущенно заглянул на кухню.               — Закрой глаза.              Уен вскинул бровь.               — Мы что, дети малые? Почему я должен…               — Сделай, что прошено, — закатил глаза. Чон отзеркалил движение, а затем зажмурился, еле сдерживая улыбку. Сан прищурился, стараясь рассмотреть со своего места, не подсматривает ли собеседник, а потом медленно подошел, застывая на расстоянии метра. Вытащил трясущиеся руки из-за спины и, поправив ленточку, прокашлялся.               — Я искал подарок очень долго…               — О, нет, началось, — простонал тот и попытался отвернуться, но Сан остановил за плечо, дергая в свою сторону. Крепкая рука вцепилась в его, потому что от резкого движения Чон, охнув, едва не упал, однако, когда встал ровно, ее так и не убрал, сильнее сжимая чужую ладонь. — Сан, — начал, так и не открывая глаз.               — Помолчи, пожалуйста, — вежливо и спокойно, но оттого более угрожающе, попросил, и мужчина замолчал. — Спасибо, — кивнул. — В общем, я долго искал тебе подарок, потому что не мог найти ничего достойного.               — Судя по всему, это не бумага, и мне все-таки придется докупать ее самостоятельно, — недовольно проворчал. Альфа проигнорировал.               — Мне хотелось выбрать что-то такое, чтобы часть меня всегда была с тобой…               — Звучит крипово, — снова ляпнул, перебивая. Сан прищурился и вздохнул, сдерживая раздражение оттого, что он и так переживает, а тут еще и вставляют каждую секунду комментарии, сбивая с мысли. А он, вообще-то, эту речь всю дорогу домой репетировал!..               — Поэтому нашел кое-что, что ты всегда сможешь держать у сердца, и, если нужна будет помощь или поддержка, вспомнить о том, что у тебя есть…               — У меня на сердце только труды профессора Ван Кибэка, — пробормотал еле слышно.               — Да ты можешь помолчать и просто дослушать меня? — наконец не выдержал, немного повышая голос. Он обиженно отступил, тихонько топая ногой. — Ну сколько можно?               — Прости, прости, — вслепую потянулся, все еще крепко держа мужчину за ладонь, и провел пальцами по плечу, по шее, огладил высокие скулы и игриво провел подушечками пальцев по поджатым в обиде губам, тут же вновь касаясь щеки. — Извини, не удержался. Ты так серьезно к этому подходишь, — шагнул, и Сан мгновенно убрал руку за спину, чтобы Уен случайно не врезался в подарок. Молодой человек приблизился, приподнялся на носочки и, притянув альфу к себе за затылок, ткнулся кончиком носа в щеку, потираясь в немой просьбе простить его веселье. Чхве хоть и пытался держать строгое выражение лица, все же сдался и вздохнул, подаваясь вперед. — Могу открыть глаза?               — Можешь, — недовольно проворчал, и Чон посмотрел на него. Его лицо, искрящееся легкомысленной забавой, было всего в нескольких сантиметрах, но доктор, кажется, этого не заметил и расплылся в широкой белозубой улыбке, вновь тычась носом в надутую щеку. — Все, значит, никаких речей не будет. Раз перебиваешь.              И, борясь со смущением, вытащил руку из-за спины. Ленточка снова некрасиво растрепалась, однако у Сана уже не было времени что-то исправлять, и он в волнении посмотрел на то, как Уен, нежно глядя на него и отклоняясь, нехотя опускает голову.              Это оказалась простая бархатная коробочка темно-синего цвета, перетянутая серебряной искрящейся лентой. Уен некоторое время тупо смотрел на нее, а потом отшатнулся так, будто увидел нечто ужасное. Тело мелко затряслось, глаза расширились практически испуганно, прохладная рука сжала ладонь Чхве до боли сильно. Он не мог вымолвить ни слова, хотя губы беззвучно шевелились быстро и судорожно. Смотрел во все глаза, не смея прикасаться к подарку, а потом осуждающе вскинул кипящий злостью, благоговением и мучительной скорбью взгляд. Сан вздрогнул, потому что выглядело так, будто увиденное доставило молодому человеку невообразимую боль.               — Зачем?.. — беззвучно выдохнул, так что альфе пришлось читать по губам.               — Потому что мне хотелось подарить что-то личное, красивое. Только для тебя. Чтобы ты смотрел и радовался. Я… помню, как ты любовался браслетиком, который тебе сделала Иын-и. Любишь украшения, да? — мягко поинтересовался, перехватывая ладонь и переплетая пальцы. Уен не ответил.               — Это слишком дорого, я не возьму.               — Перестань, тут совсем маленькая безделушка, — взгляд Чона немного успокоился после этих слов, но паника все равно горела истеричным огнем.               — Ты ненормальный, — прошипел, стараясь вырвать руку, но хватка Чхве была цепкой, стальной, так что спустя пару попыток успокоился, в испуге косясь на коробочку так, будто она вот-вот взорвется. — Никто не дарит такое спустя, — нахмурившись, прикинул что-то в голове, — два месяца знакомства.               — Уен! — перехватил крепче, прижимая к себе, потому что омега, кажется, готов был вырваться с боем. Тот сжался, жалобно глядя на мужчину, точно немо моля о пощаде. От этого затравленного, несчастного взгляда стало не по себе. — Я дарю это не в честь знакомства! — пришлось немного повысить тон, потому что Чон изворачивался змеей; того и гляди выскользнет. — Это подарок на день рождения, благодарность за то, что выручил, хотя не был обязан, за то, что поддерживал и выслушивал, что готов и дальше находиться рядом, — Уен, наконец, утихомирился и загнанно вскинул голову, прикусывая губу. Слова Чхве имели смысл; сейчас тот надеялся на свое хваленое красноречие, выработанное годами, так как это, кажется, единственный способ убедить молодого человека в своей искренности. — К тому же… я надеюсь, что мы с тобой будем вместе и станем чем-то большим, — говорить, глядя прямо в глаза, стыдно до дрожи, но, кажется, откровение сработало, потому что Уен застыл, как громом пораженный. — У меня нет цели обязать тебя или вроде того. Я хочу образовать… — запнулся, краснея до кончиков ушей. Чон буравил полным осознанности, внимания и проницательности взором, будто душу по слоям обнажал, так что и говорить мгновенно стало тяжелее. Сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как челюсть свело, а зуд коснулся желез, улыбнулся так ласково, как только мог. — Я хочу стать с тобой семьей. Пусть оно напоминает тебе об этом, хорошо?              Приподнял брови и, трясясь от ужаса и нервозности, протянул руку с коробочкой. Молодой человек некоторое время испепелял ее взглядом, а потом резко мотнул головой и выдохнул.               — Спасибо, — так тихо, что Сану показалось, будто ему послышалось. Робкая радость растеклась в воздухе дрожащим предвкушением. Осторожно взял футляр из рук и уставился на него. Чхве в волнении переступил с ноги на ногу; увидеть реакцию хотелось нещадно. Грудь сдавило, но Уен не торопился заглядывать внутрь. Его пальцы аккуратно гладили бархат, тряслись от напряжения, и это напряжение резало под челюстью горьковато-соленым привкусом, заставляя судорожно сглатывать.              Они стояли в тишине долгие минуты. Тикание часов напоминало китайскую пытку каплями, падающими на макушку размеренно и гулко; Чхве казалось, что он вот-вот сойдет с ума. Рука все еще находилась в крепком плену холодных пальцев, так что даже не пытался вырваться, лишь беспомощно смотрел на то, как эмоции меняются в глубине глаз напротив. Дышать тяжело, и не ясно из-за чего именно; собственного волнения или тяжелого, взбудораженного и терпкого запаха чужих феромонов, которые острейшими иглами забивали глотку и царапали, протыкали насквозь.              Нервозность начала подступать и давить на корень языка мерзким склизким комком тошноты. Судя по ощущениям, они стояли друг напротив друга вечность, и Чхве уже сгорал от нетерпения.               — Ну так… подарок внутри, — глупо ляпнул. Губы омеги дернулись едва-едва в подобии улыбки.               — Да, Сан-и, я знаю, — прошептал, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться. Стыд окрасил щеки и шею. Обидно до жути! Ему не по себе от того, что Уен не торопится. Невыносимо ждать этой секунды. Он хотел увидеть реакцию, рассмотреть мельчайшие изменения в чужих эмоциях и ощутить их на своей шкуре. Даже если не понравится, хотелось воочию узреть разочарование, усталость и вежливую холодность. Ведь так старался, выбирал, искал… почему же он не спешит снимать ленту?.. Ответ пришел быстрее; ради него не пришлось даже задавать этот тревожащий вопрос. — Если честно, — медленно начал, — мне никогда не дарили украшения… А сам не покупаю, потому что всегда жалко тратить деньги на безделушки для себя, — теребил ленту. Краешек немного растрепался, и Чон меланхолично перебирал появившуюся бахрому. Бедная лента, сколько же она натерпелась… Уен сглотнул. — Наверное, звучит убого.               — Совсем нет! — горячо возразил.               — У меня всегда деньги уходили на необходимое, — он поморщился, — и даже сейчас, с неплохим заработком, почти половину отдаю брату, — судорожно вздохнул, словно эта исповедь приносила невероятную боль. — Да и не хочется покупать что-то не практичное, потому что еще из детского дома и со времен студенчества жаль впустую тратиться. Средств постоянно не хватало…               — Тебе не нужно оправдываться, Уен-а, — молодой человек вжал голову в плечи и сжал коробочку так сильно, что она, кажется, хрустнула. Выглядел, как тонущий, в отчаянии хватающийся за соломинку.               — Я и правда люблю всякие красивые вещи, — протянул убитым тоном и невесело усмехнулся. — Не думал, что ты заметишь… — сглотнул и зло рыкнул, когда Чхве открыл рот, чтобы что-нибудь сказать. Тот намек понял и перебивать не стал. — Не хочу жаловаться, но в последний раз, когда я был в отношениях, мне вообще подарки не делали ни на один праздник, хотя встречались мы несколько лет. И за эти несколько лет… — мелко затрясся и замолчал на миг, точно собираясь с духом. — Он, если честно, даже дату моего рождения не запомнил, — голос его сорвался, точно смертник с края утеса, и разбился вдребезги на мириады осколков. Сан почувствовал, как сдавило горло. Омега дрожаще вдохнул, захлебнувшись в эмоциях, и медленно выдохнул в попытке успокоиться. — Что уж говорить о таких пустяках? — потряс коробочкой и грустно усмехнулся.               — Это не пустяк, — попытался возразить, но внезапно Чон замер и с ужасом поднял покрасневшие глаза, как будто только осознал нечто важное. Он бегло облизал пересохшие губы и отшатнулся, неустойчиво покачнувшись. Преувеличенно широко улыбнулся, с напускным энтузиазмом покрутил коробочку в руках, разглядывая тщательно и дотошно. От этого стало больно дышать. Тоска захлестнула потоком кислоты, разъедающей внутренности и сжигающей кости в пепел. Чхве совсем не поверил этой напускной веселости и тревожной улыбке, однако ни слова не сказал, перехватив умоляющий взгляд.               — Итак, что у нас тут? — оперся о столешницу и протянул руку, и альфа с готовностью вложил ладонь, подходя ближе. Уен крепко вжался в его плечо своим, облокачиваясь. Точно молча благодарил за поддержку, вновь даруя столь желанный физический контакт. — Судя по размеру, вряд ли колечко, да? Ждать мне еще и ждать, — с едва сдерживаемым любопытством откинул голову и взглянул в темные, все еще напряженные глаза мужчины. Тот несмело улыбнулся, внимательно наблюдая, чтобы удостовериться, что все действительно в порядке. Лишь поняв, что Уен наслаждается моментом, отпустив, точно страшный сон, нечто, терзающее душу, успокоился и сам. Игриво дернул плечом, опираясь бедрами о столешницу; Чон тут же подобрался и с довольством придвинулся, потираясь щекой о шею. Он с нежностью проурчал что-то, возвращая внимание подарку. — Так-так, — запричитал, — неужели браслет? Ой, — встрепенулся, вспомнив что-то, и посмотрел в сторону комнаты Иын, — я его оставил в детской. Надо будет забрать. Ей очень понравилось плести из бусин, знаешь, — отстраненно отметил, дернув за конец ленты и неспешно стянув. Повесил ее на плечо Сана, оставляя ладонь и не торопясь убирать; наоборот, повел выше, оглаживая острую линию челюсти, скулу, кончик уха, горящий смущением, заправил волосы и оголил лоб, пробегаясь кончиками пальцев с виска на переносицу. Альфа поджал губы и зажмурился, слепо тычась в ласкающую ладонь. Сдержав улыбку, прикусил кончик языка, чтобы не рассмеяться: Чхве выглядел, точно огромный ласковый кот, только не мурлыкал от блаженства. — Тебе тоже сплела.               — Правда? — не открывая глаз, усмехнулся, наклоняя голову и подставляясь. Уен вжался в чужую грудь, согласно мыча в ответ. Ему чудилось, будто ощущает гулкое, глубокое и тяжелое сердцебиение мужчины, будто оно эхом отражается в теле и резонирует с его собственным, и от этого трепещущее жаркое чувство, похожее на огромное солнце, распирало живот, заполняя грудь и оставляя после себя сдавленное сладкое-сладкое послевкусие. — Я купил ей пару наборов для плетения на Рождество.               — Мы же… будем праздновать вместе, да? — неясная тревога скрутила внутренности, и оцепенение прокатилось по телу ледяной волной. Сан кивнул и посмотрел в глаза напротив. В них плескалась легкая нервозность, но облегчение вмиг вытеснило ее, и Уен радостно подобрался. Боднул альфу в щеку макушкой, и Сан сморщил нос, отмахиваясь от чужих волос. Поежился, застигнутый щекоткой врасплох. — Хорошо.               — Разве уже не решили? К чему вопрос?               — Да просто так, — бросил, вновь преувеличенно внимательно взглянув на коробочку. Однако Чхве уловил кинутый напоследок нервный взгляд. — Решил уточнить. Мало ли…               — Уен-а, — окликнул, вынуждая глянуть на себя. — Иын-и так рада была, помнишь? Она будет счастлива, если ты проведешь Рождество с нами. Не понимаю, с чего вдруг ты взял, что кто-то должен внезапно передумать?               — А где я буду сегодня спать? — вскинул голову, и Чхве застыл на миг, не сумев сразу войти в крутой поворот. В который раз поражается способности Уена с ходу менять темп и тему разговора так, что даже ниточку смысла уловить тяжело.               — А… — нахмурился, теряясь в словах. — Ну… — хороший вопрос. Он об этом не думал. Начал размышлять, но понял кое-что важное, заметив, как судорожно чужие пальцы сжимают его футболку. — Так, я, кажется, понял, — отклонился и вскинул бровь, усмехаясь в ответ на невинный взмах ресниц омеги. Тот выглядел бесхитростным, наивным олененком, даже блестящие глаза раскрыл в подобии недоумения, вот только хитрющий лисий блеск не скрыть под маской напускного изумления. — Открывай давай, я жду, — махнул подбородком на футляр с украшением.              Губы обиженно поджались, глаза мрачно сверкнули; попытку увести разговор и вечер в другое русло мгновенно перехватили, не дав воплотить коварный план по отвлечению внимания. Он что-то забормотал, дуясь, и Сан переступил с ноги на ногу, стягивая ленточку с плеча. Скомкал в трясущихся руках, стараясь замаскировать дрожь.              Молодой человек, ссутулившись, буравил прожигающим взглядом коробочку, как будто она сама напомнила о своем существовании. Лицо его было бледным, легкая дрожь мелко пробегала по плечу, прижатому к подрагивающей в ожидании груди. Чон словно не знал, как подступиться. Будто не уверен, хочет знать, что внутри, или нет.               — Ладно… — вздохнул наконец. — Ладно. Пообещай, что там что-то символическое, не сильно дорогое и не роскошное, — задыхаясь, выпалил, а потом, не дожидаясь ответа, раскрыл футляр.              Сан не успел никак среагировать, не успел ничего сказать или хотя бы отодвинуться — омега буквально придавливал его к столу, — так что оставалось только задержать дыхание и не моргая впериться испытующе в белое, как полотно, лицо мужчины. Несколько мучительно долгих секунд висела гробовая тишина. Часы тикали оглушающе отчетливо, откуда-то далеко доносились приглушенные голоса соседей, не спящих в снежную декабрьскую ночь. Кажется, можно было услышать дыхание Иын из-за двери спальни.               — Какая красота… — пораженно выдохнул. Сан всмотрелся, выискивая отголоски раздражения или злости, но увидел лишь благоговение и бурлящее восхищение. Тени изрезали напряженную фигуру Уена, словно тусклый свет сшил из силуэта лоскутное одеяло. Он, словно сбросив очарованное оцепенение, внезапно отшатнулся, втянул носом воздух и затрясся, как от холода, раскрытыми в восторге глазами изучая безделицу. Осторожно поставил футляр на стол и прижал ладони к груди. Некоторое время молчал, едва дыша, а потом оглянулся через плечо с видом побитого щенка. — Можно мне… — указал пальцем, тут же тушуясь и смолкая. В темных искрящихся глазах застыли ледяные слезы; в них плескалось что-то неведомое, невесомое. Глаза его покраснели, а голос звучал глухо, сдавленно, как будто что-то перекрыло воздух. Он быстро облизнул пересохшие губы. — Могу примерить, пожалуйста? — выдавил наконец.              Сан активно закивал и отошел, мелко кланяясь несколько раз и указывая обеими руками на подарок. В волнении заломил руки и затоптался, глядя на то, как Уен аккуратно и медленно достает украшение. Не смог вымолвить ни слова, лишь услужливо посторонился, широко распахивая глаза в предвкушении. Смотрел на то, как Чон осторожно перехватил изящную цепочку и уткнулся взглядом в подвеску. Это был небольшой дымчатый топаз глубокого темно-фиолетового цвета, в ночной полутьме кажущегося черным. Он прелестно переливался в свете кухонных ламп, играя огранкой. Камень вставлен в небольшую чашечку и закреплен тончайшими нитями, опоясывающими со всех сторон беспорядочно и хаотично, но надежно; Сану он напоминал хрупкий бутон молодого цветка, небрежно укутанный в паутинку. Когда увидел в магазине, тут же подумал об Уене: таком же изысканном, утонченном, но эффектном, потрясающим во внешней простоте и при этом сложным, спрятанным за изощренной вязью серебряных пут.              Чон не торопился надевать подарок. Изучал, молча рассматривал.               — Это же очень дорого… — потерянно пробормотал. Голос его надломился. Боль мелькнула в дрожащем тоне. Он сжался, напрягся; пальцы дрогнули и огладили камешек напоследок, а потом вложили украшение обратно. Уен оглянулся, низко опуская голову. Зябко поежился, отодвигаясь на шаг и приобнимая себя руками. — Я не приму. Правда, не проси, не возьму. Это слишком много для двух месяцев.               — Брось!.. — попытался вразумить и подошел, беря ледяные ладони в свои. Притянул, оставляя мимолетный сухой поцелуй на костяшках. От этого доктор вздрогнул так, словно перед лицом хлестнули кнутом, однако рук не вырвал, лишь крепче сжал в ответ и взглянул исподлобья затравленно. — Не думай, пожалуйста, что я безрассудно отношусь к финансам. Да, не дешевая бижутерия, но и не несколько миллионов же отдал. Небольшая симпатичная безделушка, — ласково улыбнулся. В глазах омеги все еще стояли слезы, а сам он не выглядел убежденным. — Скажу по секрету: на подарок Иын-и на Рождество я потратил больше, — слегка раздраженно закатил глаза.              Он обожал дочь и любил делать ей подарки, вот только бесила собственная требовательная натура, которая заставляла искать больше и больше, покупать что-то интереснее и полезнее, из-за чего каждый праздник сопровождался довольно-таки неприятными тратами. Возможно, Уен оказался прав в один из разговоров недавно: такими темпами Сан вырастит принцессу, изнеженную и избалованную со всех сторон. Вот только за прошедшие две недели стало ясно: Чон ворчит, что не стоит так самозабвенно баловать ребенка, а сам только и делает, что из кожи вон лезет, лишь бы обходительно окружить ее заботой.              Чон фыркнул от смеха и тыльной стороной ладони утер глаза, дергая плечом.               — И все равно это как-то…               — Если скажу, что на них была акция, ты успокоишься? — Чон замер, а потом вскинул недоверчивый взволнованный взгляд.               — Что за акция? — медленно уточнил.              Чхве, столь непритязательно выкинувший припрятанный козырь, прикусил губу и почесал нос, внезапно робея. Стало так горячо в груди, что неловкость растеклась сиропом по легким, мешая дышать. Он чувствовал, как стыд подпаливает щеки неровными пятнами. Не решаясь смотреть прямо, нехотя полез под футболку, и в рассеянном тусклом свете на раскрытой ладони мелькнула еще одна подвеска. Точь-в-точь как та, что лежала в коробочке, только цвет камня светлее; не черно-фиолетовый, а что-то среднее между голубоватым и бледно-лиловым. Серебро, в которое заключен второй драгоценный бутон, уже нагрелось от тела и беззаветно отдавало тепло, приятным импульсом льющееся под кожей.              Некоторое время Уен тихо смотрел на вторую подвеску, а потом кинулся на шею, горячо дыша и прижимаясь тесно-тесно, близко и ревниво. Он с благодарностью впился сухими губами прямо под ухо. Это не было поцелуем, но все равно оцепенение прострелило насквозь, мурашки побежали по плечам и рукам, а странное онемение коснулось позвоночника. Голова закружилась. Часы раздражающе отчетливо и громко щелкнули механизмом несколько раз — надо потом проверить их или отнести в мастерскую, потому что Сан уверен, что между секундами не может быть таких пауз длиной в бесконечность.              И спустя вечность он наконец оттаял, сгребая мужчину в объятия. Рука против воли легла на затылок, зарылась в душистые волосы, пахнущие шампунем и молоком; как странно… неужели с момента их встречи он успел вобрать запах альфы? Или это запах, исходящий от вязаной кофты, которая неприятно покалывала старой шерстью голую кожу, вмиг ставшую чрезмерно, до ужаса чувствительной после того, как омега прижался к шее губами? Провел трясущейся ладонью, глотнул воздух, горячий и тягучий, приторный и горький, вяжущий и нежный одновременно. Уткнулся носом в висок, закусил губы, чтобы случайно не коснуться ими, и слепо потерся щекой. Грудь задрожала, затрепетала, все внутри завибрировало и перевернулось. Чон дрогнул, когда крепкие руки легки на талию и притянули ближе, но вырываться не стал. Уронил голову, упираясь лбом в плечо, и рвано выдохнул.               — Спасибо, — выпрямился, обхватывая чужое лицо и вглядываясь в подернутые дымкой глаза. По щекам его текли слезы, а на губах играла широкая улыбка. — Спасибо тебе, — повторил настойчивее, зачесывая челку и с нежностью оглаживая щеки вновь. Как же ему нравится касаться!.. Сан плавится, его ведет нещадно. Тело еще ломит после недели заточения в порочно яростном плену, оно отзывчиво следует за движениями чужих холодных рук, внутреннее нечто урчит и бьется, пускает слюну. Десна чешутся ужасно. Насилу оторвал взгляд от красивой, аппетитной шеи, от выступающих вен и очаровательно вьющихся кончиков волос. Как же хочется… пальцы впились в талию требовательнее. Такая тонкая, но не нездорово хрупкая, а правильно ложащаяся в ладони; привлекательный чувственный изгиб, перекатывающиеся твердые мышцы, под одеждой спрятана наверняка мягкая кожа, о которой тянуло мечтать какие-то жалкие несколько дней назад… — Это лучший подарок, спасибо, — продолжал бормотать, вытирая безостановочно текущие слезы.               — Хорошо, что тебе понравилось, — отозвался, насилу переводя фокус внимания. Он еще никогда не касался Уена столь интимно и нежно: даже если мимолетно проводил рукой по спине или талии, никогда до этого не обнимал, не прижимал к себе, как самое ценное сокровище.               — Шутишь? — шмыгнул носом и посмотрел осуждающе. — Я удивлен, что ты вообще решил подарить мне что-то вот такое! Но я очень рад. Спасибо большое! — и вновь бросился на шею. Сан неустойчиво качнулся, когда весь немаленький вес взрослого мужчины навалился полностью, но с готовностью обвил руки вокруг талии вновь. Уен крякнул что-то невразумительное и, морщась, отстранился. — Ну что за силища… — пожаловался, потирая бок. — У меня ребра хрустнули, по-моему…               — Прости, прости, — сдавлено просипел в ответ, вымучивая улыбку. Рук, однако, не отпустил, лишь сильнее сжал. Чон зло зыркнул исподлобья. — Я просто ужасно соскучился.               — Верю, — буркнул и выпутался, поглаживая напоследок. Чхве потянулся следом за ускользнувшим прикосновением, но вовремя пришел в себя и остался стоять на месте. Собеседник некоторое время колебался, а потом повернулся, выглядя виноватым и смущенным одновременно. — Я могу надеть ее? — несмело уточнил, всматриваясь испуганно и при этом упрямо. Сан некоторое время молчал, не понимая смысл вопроса, а потом вкинул брови.               — Это ведь твоя вещь теперь. Конечно, надевай! Помочь застегнуть? — с готовностью подобрался, но Чон отрицательно покачал головой.               — Я сам, Сан-и, — прошелестел. Взял подвеску и вперился долгим изучающим взглядом. Не торопился надевать. Вздохнул. — Мы же договорились, что это лишь подарок, да? — уточнил, взволнованно сглатывая. Плечи его заметно потряхивало от напряжения.               — Разумеется.              Чхве отчеканил твердо и уверенно, не оставляя ни малейших сомнений. Поставил точку раз и навсегда, и Уен благодарно кивнул, тут же расслабляясь. Захотелось подойти, опять обнять его и со всей нежностью приласкать, утешить. Окружить любовью, как того желало всеобъемлющее чувство привязанности, разрастающееся с пугающей скоростью. Чон наконец оттаял и быстро надел украшение, застегивая и разглядывая. Обернулся с улыбкой.               — Теперь у нас парные кулончики, да? — наклонил голову. Сан наклонил тоже. Уен заложил руки за спину и шагнул навстречу, отчего камешек-капелька подпрыгнул, глухо ударяясь о грудь. Альфа дернул плечом, отступая, когда омега, преисполненный ленивого превосходства, приблизился и уперся руками в столешницу, отрезая пути к отступлению. Чхве потупил взгляд, ощущая себя до странного неловко. — Тебе к лицу украшения. Почему не носишь? — подцепил подбородок пальцами, вынуждая Сана посмотреть прямо. Лицо того горело так, что даже в тусклом золотистом свете хорошо виден багряный румянец. Уен улыбнулся шире. Очаровательно.               — Ну… я… — вжался бедрами в кухонную тумбу, потому что сквозь жалкие оставленные сантиметры между телами все равно ощущал исходящий огненный жар. Он забирался под одежду, вгрызался в нервы и растекался жидким пламенем по венам. Сан так много думал о нем, но теперь не может никак смириться, замирая, точно олень в свете фар. — Я не особо как-то… — составлять слова в связные предложения — пытка, потому что впереди чужие глаза, беззастенчиво изучающие его собственные, нос забит сладковато-горьким ароматом, кожа горит от прикосновений, прохладное дыхание оседает на лице. Все ощущения навалились разом, перетягивали внимание, заставляли крутиться на месте, не понимая, за что хвататься в первую очередь. Его бросало в холод от ужаса и осознания, что не понимает, как вести себя.               — Жаль. Тебе очень идет, — невинно взмахнул ресницами и щелкнул по подвеске, тут же отстраняясь. Сан вздрогнул от звона цепочки, но именно он привел в чувство, и мужчина наконец сумел вдохнуть полной грудью, закашливаясь от обилия поступившего кислорода. Омега улыбнулся нарочито сочувствующе, хотя в зрачках черти плясали, а сам лучился самодовольством. — Так. Иди в душ, — скомандовал, — я тут приберусь, уберу еду, а потом начнем собираться спать.               — Слушаюсь, — выдавил, шутливо отдавая честь. Пулей вылетел из кухни, опасаясь, как бы его снова не зажали. Однако затормозил и оглянулся, неловко кашляя. Уен повернулся, держа в руках небольшой контейнер, в который собирался убрать остатки пирога. Вопросительно вскинул брови. — Извини, что отвлекаю, но… касаемо твоего вопроса, — Чон непонимающе нахмурился, возводя глаза к потолку в попытке вспомнить, что именно он спрашивал у альфы. Чхве немного подождал, но, не увидев ожидаемого понимания, гулко сглотнул и приложил ладонь к груди, стараясь успокоиться. Набрал побольше воздуха. — Ты спрашивал, где будешь спать сегодня.              Молодой человек оцепенел, а потом опустил кроткий взгляд на лицо напротив. Даже в полутьме можно было заметить, что он побледнел на несколько тонов. Хотел было что-то сказать, но не осмелился, взволнованно кивая. Грудь его мелко трепетала в рваном судорожном дыхании. Сан же под ладонью отчетливо ощущал, как истерично бьется сердце, перепуганное перспективой обсуждать настолько интимную, смущающую вещь. Смелости и так порой не хватало, а в подобных личных вопросах за неимением опыта Чхве с уверенностью можно назвать полным дилетантом. Прикинув что-то в голове, решил наконец: взваливать на чужие плечи это важное решение не имеет права. Уен и без того делает в их взаимоотношениях слишком много; не может же он и дальше все тянуть все в одиночку.              Глубоко вдохнул.               — Я просто подумал… — прокашлялся, силясь вернуться в равновесие. Как только дыхание немного выровнялось, а голова перестала бешено кружиться, начал перечислять доводы спокойным, сдержанным тоном, тщательно выверяя каждое слово. — Тебя в одиночку никуда не отпущу так поздно, а сам за руль точно не сяду. Если честно, ужасно вымотался; плюс, на улице невесть что творится. Я еще даже машину не переобул на зиму, а в таком состоянии боюсь не уследить за дорогой. Оставлять Иын-и надолго тоже не хочу. Уже ночь, — бросил мимолетный взгляд на часы, махнув рукой, и Уен коротко посмотрел в ту же сторону, — и носиться по всему дому, собирать вещи сейчас… как-то неправильно, — Чон неуверенно кивнул, тускнея на глазах. Сан осекся на миг. Наверное, с его стороны было неправильно говорить, пусть и косвенно, что Уену пора собираться и уезжать, но омега не выглядел разбитым и обиженным; скорее, несчастным, будто ему напомнили о чем-то малоприятном. Выдержав паузу, дав мужчине успокоиться и вернуть внимание, продолжил. — А еще Иын-и будет счастлива, если за город поедем все втроем. Да и ты наверняка уже подготовился ехать завтра, лепить снеговиков, правда? — тот усмехнулся и, метнув нежный взгляд в сторону детской, кивнул. Сан расплылся в улыбке. — Вот видишь?.. — подумал немного, пытаясь корректно сформулировать вывод своей короткой, но убедительной и проникновенной — как он надеялся — речи. — В общем, тебя на диван я спать не пущу…               — И я тебя тоже, — внезапно перебил Уен, твердо заявляя. Чхве кивнул.               — И ты меня тоже. Поэтому я подумал… — запнулся, вдыхая поглубже сладкий воздух, переполненный томлением, легким страхом и надеждой. — В общем, не хочешь и сегодня поспать вместе? Если ты не против, конечно, — успокаивающе поднял руки, перехватив сложный взгляд собеседника. — Как тогда, перед отъездом, на расстоянии…              Недолгая пауза повисла между ними тягучей тишиной. Она была такой плотной и холодной, что дышать вмиг стало труднее, а кровь застыла. Широко распахнутые черные глаза, поджатые губы, скрещенные руки на груди, напряженные плечи… Уен смотрел на него с неясной тревогой, изучал медленно, осторожно, как кролик изучает опушку прежде, чем выскочить из чащи. Наконец опустил голову и расцепил руки, упираясь в стол. Альфа повел носом, но чужие феромоны не выдавали никаких эмоций. На лице Чона главенствовала глубокая задумчивость.               — Ты прав, — спустя долгую минуту наконец отозвался. Сан, покорно ждущий вердикта, встрепенулся. Уен посмотрел на него с легкой улыбкой. Что-то странное почудилось в выражении его лица, а взгляд, кажется, мимолетно скользнул по фигуре мужчины. Хитрый блеск в зрачках и уголках глаз — игра воображения, Чхве уверен. Потому что если эта подозрительная смесь и правда промелькнула в образе омеги, то он уже сомневается в своем предложении. — Давай тогда так и поступим, — кивнул. — А завтра с утра потихоньку соберу вещи, и после поездки за город ты отвезешь меня домой. Идет?               — Идет.              Облегчение — самое приятное чувство. Точно волна тепла окутывает все тело мягкой морской пеной, а могучие волны сносят с плеч неподъемный груз. Сан прикусил щеку, чтобы не расплыться в радостной улыбке от уха до уха. Он неловко поклонился пару раз, получив на это смешок, и юркнул за угол, скрываясь в ванной комнате, и только там позволил себе победно вскинуть кулак. Вот так! Молодец! Сумел взять себя в руки и самостоятельно предложить нечто такое смущающее, но необходимое до жути. Настроение было превосходным, пусть легкая нервозность и опутывала, сладкое предвкушение растеклось, рождая волну непередаваемого возбуждения пополам с чуткостью. Это чувство стало сильнее и едва не задушило, когда Чхве вышел из душа, сонно потирая глаза — вкусно и сыто накормленный, утомленный после дороги, разнеженный вниманием и лаской, теперь мечтал лишь о глубоком, долгом сне — и зашел в спальню, тут же останавливаясь прямо на пороге.              Уен лежал в кровати, уже переодевшийся в пижаму, и с отстраненным видом делал что-то в телефоне. На открывшуюся дверь среагировал лениво, неспешно, с видом холеного кота, запрокинул голову, сползая ниже и откладывая телефон на тумбочку. С готовностью пододвинулся. Зарылся в одеяло, тихо наблюдая за тем, как альфа прошел в комнату и принялся ходить туда-обратно, готовясь. Ждал. От осознания этого мурашки пробежали по затылку, а волосы зашевелились; пронзительный взгляд прожигал спину. Обернулся, вопросительно глядя в ответ, но мужчина не смутился и не отвернулся: гордо принял вызов и выдержал зрительный контакт. А вот Сан явно проиграл, потому что несмело поджал губы.               — Что такое? — глупо уточнил. И только увидев сомнительный блеск в глазах напротив, понял, как опрометчиво поступил: знал ответ, но все равно задал вопрос, и теперь боится услышать…               — Хочу, чтобы ты поскорее лег со мной, — вот это. Ох, как тяжело…              Сглотнул, кивнул, на негнущихся ногах ретировался из комнаты под выдуманным предлогом, нарочно уточнив, не налить ли стаканчик воды и Уену. Сбегать от проблемы — не в привычке Сана, но отчего-то особенно тяжко даже дышать в помещении с Чоном. Он так преданно ждет, смотрит, не отрываясь, точно для них это что-то обыкновенное, и Чхве самому от себя стыдно, потому что тело реагирует само, ускоряя и без того бешеный бег сердца и отключая мозг. Трясущимися руками набрал воды и на некоторое время затормозил у раковины, упираясь ладонями в стол и зажмуриваясь.              Глубокий вдох. Хорошо, успокойся, Сан, все в порядке. Медленный выдох. Омега, из-за которого сходил с ума, буквально лежит в твоей постели и думает о тебе сию секунду. Мимолетная остановка сердца — судя по ощущениям, — а потом вновь рваный, судорожный вдох. Все под полным контролем, все хорошо. Разбитый выдох. Это ничего не значит: ты имеешь полное право спать в своей личной комнате, а его из чувства долга не смеешь выгонять. Простое совпадение. Да, да! Просто вот так сложилось, что сегодня будете ночевать вместе. Насилу убедив себя и успокоив, вернулся, стараясь не смотреть на Уена. Тот, даже если и заметил бледное лицо мужчины, решил, видимо, не наседать с расспросами. Альфа был за это безмерно благодарен.              Выключил свет, доплелся до кровати и вскарабкался, вновь, как и недели две назад, отодвигаясь на самый край, чтобы ненароком не нарушить чужое личное пространство. При этом держал до смешного сосредоточенный вид, словно не спать ложится, а собирается проектировать атомный реактор. Сложил руки на груди и замер в не самой удобной позе, чувствуя, как каменеет тело. Глаза, не привыкшие к темноте, никак не могли нащупать ничего определенного в комнате; лишь свет далеких машин, проезжающих далеко-далеко, да отблески города маячили на потолке и стенах. Душно.               — Спокойной ночи?              В звенящей тишине чужой шепот подобен раскату грома. Сан сглотнул и осторожно кивнул.              Прислушался. Тишина. Из-за непрекращающегося гула, доносящегося из приоткрытого окна, не различить даже дыхания молодого человека по другую сторону постели. Холодно. Декабрь снежный, спокойный, растворяется в черном небе белоснежным пухом, задувает легкий ледяной ветерок внутрь. Поежился, памятуя о привычке омеги нараспашку открывать окна и выхолаживать помещения.               — Холодно? — заботливо уточнил с не скрываемой тревогой в голосе. Мужчина вновь вздрогнул от неожиданности: либо шорох зябкой дрожи оказался чересчур громким для чуткого уха доктора, либо тот неотрывно наблюдал и потому заметил мелкое подрагивание. Поворачивать голову и проверять, смотрят ли на него, Чхве не осмелится. — Закрыть?               — Немного, — прохрипел, тут же прокашливаясь, — но все хорошо. Давай спать.              Тот, однако, не послушал и выпутался из одеяла, подходя к окну. Его тонкая фигура появилась в отблесках улицы, точно свет озарил чарующее видение, и тут же пропала, скрывшись за шторой. Через секунду далекий шум машин утих, и босые ноги прошлепали обратно. Скрип кровати раздался куда ближе, чем омега лежал до этого, а громкий зевок резанул слух.               — Так лучше? — кивнул. Некоторое время молчали, а потом вновь голос прорезал ночную тишь. — Дать тебе плед? Или, если хочешь, поменяемся одеялами? Мое, кажется, теплее, — помотал головой.               — Все нормально. Спи.              Судя по воцарившейся тишине, его послушали. Уен вертелся из стороны в сторону, и Сан явственно ощущал, как прогибается кровать; значит, точно «незаметно» лег ближе. В тишине комнаты, отрезанной от остального мира, раздраженные резкие вздохи оседали гулко и отчетливо. Как будто Уен никак не мог улечься, оттого и начинал потихоньку злиться.               — Жарко… — пожаловался. Сан навострил уши. — Тебе не жарко? — покачал головой. — Вот же… я как-то все это время, пока тебя не было, засыпал с открытым окном. Немного непривычно теперь, понимаешь? — кивнул медленно и сдержанно, скрипя зубами. — Ой, прости, извини, спать пора…               — Все хорошо, — выдохнул, внутренне умоляя Уена заткнуться. Этот мурлыкающий ласковый шепот не успокаивает и не усыпляет, а, наоборот, заставляет нервы драться на куски, а разум работать на пределе. Ему очень хочется спать; за столько дней изъел себя бессонницей и тревогами, денно и нощно выполнял работу за двоих, если не за троих, почти не отдыхал. Вот только сердце стучало оглушающе отчетливо, и уснуть точно не выйдет, как ни старайся.              Он попытался представить, будто лежит далеко-далеко от города, от суетной жизни, наслаждаясь мигом спокойствия, в лесу. Глубоко размеренно дышит, приоткрывает рот из-за вяжущего чувства на языке, появляющегося мгновенно, стоит только вобрать полную грудь пропитанного горечью воздуха. Обилие зеленого, коричневого и золотого, всполохи голубого неба за верхушками сосен, белоснежные перья облаков, точно крылья огромной диковинной птицы… все это — единение с природой, с журчащими ледяными ручьями, с мягким мхом и замшелыми камнями. Где-то далеко ревут олени и стрекочут белки, пищат лесные мышки и тявкают, скалясь в белозубых улыбках, лисы. Пушистые, роскошные, хитрющие и благородные мелькают меж массивных стволов, появляясь то там, то тут, гипнотизируя и завлекая своим бесконечным танцем; кажется, словно вспыхивает яростный огонь повсюду, тут же утихая. Будто играется, не может решить, спалить оплот гармонии и безмятежности дотла или пощадить. И не поймешь, стая лисиц это или одна-единственная, подлизывающаяся и пытающаяся охмурить.              Красота и спокойствие… которые тут же разбиваются вдребезги, стоит почувствовать ледяные кончики пальцев на щеке и лбу. Сан вздрогнул и распахнул глаза, вырываясь из нахлынувшей долгожданной дремы.               — Ох, извини, — сбивчиво прошептал, поправляя неровно валяющиеся пряди. — У тебя волосы в глаза лезли…              Вообще-то, они не мешали. Но вот чужое прикосновение помешало очень и очень сильно. А еще помешало то, что руки молодой человек не отнял. Стоит отдать должное; щеки пылали жаром, переросшим в лесной пожар, под кожей переливалась, казалось, бурлящая лава, и холодные пальцы были как нельзя кстати. Повернул голову, взглянул на омегу. Тот внимательно наблюдал за мужчиной так, словно стоит отвести взгляд или хотя бы моргнуть — тут же развеется, точно мираж в раскаленной пустыне. Комната кружилась, пот неприятно бежал по спине, перед взором все дрожало и качалось, и только неподвижная фигура доктора, уткнувшегося носом в одеяло, была незаменимым центром стремительно вращающегося мира.               — Или жарко, — наконец произнес, даже не понизив голос. Уен нахмурился, а рука его плавно оказалась на лбу, прижимаясь тыльной стороной. Видимо, решил, что Сан еще не до конца выздоровел, вот и бросает его из жара в холод.              Кивнув, выкарабкался из кровати, спешно направился к окну и приоткрыл его. Тут же звук ночного города ударил по барабанным перепонкам, а через несколько секунд и прохладный ветерок достиг помещения, слегка качая штору. Чон забрался в постель, немного посидел на коленях, а потом неуклюже забрался под одеяло, юркая с головой. Выглянул спустя долгую минуту, нашаривая в темноте лицо Чхве и крупно содрогаясь, пересекаясь с ним глазами: не ожидал, что на его буравят взглядом в ответ.               — Или холодно, — капризно протянул, с удовольствием наблюдая за тем, как раздражение и удивление смешиваются на красивом лице. Подозрение коснулось черных глаз; ну точно решил, что альфа больной. Во всех смыслах. Подавил горестный вздох, откинул край одеяла и только приподнялся, как запястье его обхватили; доктор, не успев среагировать, тихо шикнул от неожиданности, едва не падая обратно.               — Ч-чего?.. — недовольно спросил, повернувшись. Сан приподнялся на локте и пододвинулся, протягивая руку. С улыбкой поправил сбившуюся пижаму, зачесал волосы и коснулся острой линии челюсти, стекая прикосновением по горлу и ключицам. Подушечками ощутил, как тяжело сглотнул омега, и как кровь с силой билась под кожей. Зрительного контакта, однако, ни один, ни второй не прервали. Из-под ворота одежды проглядывала тонкая серебряная вязь подаренной цепочки.               — Полежи со мной — и я согреюсь, — бесстыдная просьба заставила Уена распахнуть в изумлении рот, и Сан очень надеется, что странный отблеск на щеках — появившийся румянец.              Удовлетворенный реакцией, упал на подушку, глядя снизу вверх невинно и беззащитно. Чон не сумел ничего произнести, потому послушно лег рядом, не смея отворачиваться. Между ними оставалось всего с десяток-другой сантиметров, но никто не стремился отодвинуться. Наоборот, напряглись, точно силились сдержать себя от необдуманного шага или действия, в котором не были уверены до конца: даст ли это импульс зарождающимся чувствам и теплым, невинным отношениям или станет шагом в бурлящую адским пламенем, бездонную пропасть? Станет толчком для чего-то нового или обрубит все на корню?              Еще одно касание — застенчивое и робкое, как майский туман на рассвете — пролетело прохладой по горлу и шее, даруя успокоение воспаленной коже, и пальцы несмело зарылись в волосы, перебирая и играя. Сан подставился, прикрыл глаза и придвинул голову, чтобы получить больше приятных прикосновений. Некоторое время молчали, думая о своем и не смея делать больше ничего, как будто это — общий предел, а потом, спустя долю мгновения, Уен второй рукой провел по переносице, кончику носа, очертил изгиб приоткрытых губ, погладил прямые, строгие брови и щекотливо коснулся густых ресниц.              Воздух задрожал недоверием и осторожным, еще не раскрывшимся роскошным цветком, блеклым счастьем: омега рад, что его не одергивают, не останавливают, и движения становятся смелее, трепетнее, чувственнее. Чхве знает, что Чон гладит его с мягкой и легкой — как пух, как тычинки одуванчика, как те самые клочья облаков в бесконечной выси неба в лесу — улыбкой. Вот только не осмеливается раскрыть глаза и посмотреть, проверить догадку. Дрожащее дыхание оседает на губах, и это чувство рождает что-то неведомое, до ужаса незнакомое, отдаленно напоминающее ту агонию, в которой скручивало кости и выворачивало внутренности еще пару дней назад, но чище и безобиднее, что-то кроткое, нежное. Сан не понимает, что это, но с готовностью открывается, стараясь сохранить это ощущение в нетронутом, первозданном виде.              Цепенеет вмиг, когда к кончику носа прикасается чужой, и Уен ласково потирается так же добродушно и наивно, как притиралась Иын, по-детски непосредственно вызывая улыбку бесхитростной любовью. Зажмурился, не желая терять этот волшебный миг, а потом медленно, осторожно протянул руку, кладя ее на чужое дрогнувшее плечо, поглаживая по спине, ведя ниже, ложась на талию и притягивая. Сам тянется вперед, приоткрывая рот — потому что кислорода катастрофически не хватает, а обостренный после недели метаний нюх слишком концентрируется на притягательном запахе, отвлекая разум от необходимости дышать. Но становится только хуже, когда Уен, самозабвенно ласкающий, спускается на шею, подушечкой большого пальца с нажимом проводя под челюстью. Трясущаяся рука лежит на чужом боку, даже не приобнимая, и поглаживает слабо, позорно вяло, но не оттого, что Чхве не хочет, а потому что боится надавить, боится принудить.              Но Уену, кажется, плевать на неуверенность альфы, и он играет сам с собой, касаясь повсюду. Подползает так, что на миг кончик носа врезается в щеку, вклинивается коленом меж бедер и обвивает ногами. Сан хочет скулить от ужаса. Старается сконцентрироваться на холоде простыни и на звуках снаружи: у какой-то машины сработала сигнализация, собака залаяла, далеко-далеко взорвался басистый смех компании поздно гуляющих людей. Силится остаться в сознании, не поддаться чарам, сохранить остатки совести и рассудка. Он обещал; на расстоянии. Он не должен позволять Уену находиться так неприлично близко. Ради интереса выныривает из мыслей, стараясь прислушаться, и ледяной шок ударяет наотмашь: мужчина рядом тяжело дышит, принюхивается, крупно дрожит, царапает шею и грудь — когда только успел забраться под ворот пижамы? — мелкими ногтями. Его собственные пальцы же сильно сжимают чужую одежду, комкают ночную рубашку настолько яростно и крепко, что легкая ткань трещит. Омега вздрагивает, съеживается, когда Сан, осознав это, внезапно разжимает руку.              На пару секунд повисает мертвая, тяжелая тишина, и слух ошпаривает тихим-тихим, жалобным поскуливанием. Сана будто током прошибло: чувство вины и ужаса накатило отчетливо. Как же грубо с его стороны столь безразлично реагировать на горячие прикосновения и немую мольбу хотя бы погладить в ответ. Насилу сглотнул, приподнял руку и зарылся в мягкие волосы. Подался ближе, ткнул носом в чужую щеку и фыркнул в ухо. Доля секунды — Уен с облегчением вздыхает, а после обвивает шею Сана руками, вжимается так крепко и ревностно, что еще чуть-чуть — кости затрещат. Упирается лбом, тычется под челюсть, жадно урчит на грани с пугающим рычанием, и Сан отвечает, притягивает к себе, забирается горячими ладонями под ночную рубашку, бездумно цепляется, сворачивается клубочком и утыкается макушкой в тяжело вздымающуюся грудь. Омега, кажется, не очень доволен потерей сладкого яркого аромата из зоны досягаемости, а потому нашаривает в темноте плечи, голову, вжимается и зарывается носом во влажные волосы, мелко-мелко вдыхая. Чхве и не против. Задыхается не только от радостно бьющих по рецепторам феромонов, но и от того, что Чон, вошедший во вкус, без тени смущения закинул ногу на бедра мужчины и притянул к себе, обвивая руками и ногами теперь со всех сторон.              Жарко. Больно. Тяжело дышать. Чужие ногти впиваются, кажется, до крови, пускают острую колкую боль по венам. Но ему плевать. Его сейчас больше привлекают чужие ладони, лихорадочно шарящие по спине, плечам, затылку, мурлыкающее прерывистое дыхание, теряющееся в волосах, сдавленный хриплый шепот, беспорядочно захлебывающийся в путающихся словах, смысл которых не доходит до полубессознательного мужчины. Тяжело дышал через открытый рот; глотка пересохла, наполнилась смолой, и не понятно, как альфа не захлебывался ею. Голова кружилась нещадно. Руки изучали бархатную кожу спины, ощущали табуны бегущих мурашек, чувствовали каждый миллиметр, впивались так же требовательно, потому что Сан не мог держать себя в руках. Слишком долго мечтал обнять, вдавить, оставить рядом, впитать до отказа, дотошно исследовать каждый сантиметр изящного, но крепкого тела.              Его живительный жар был повсюду, со всех сторон; Уен вжимал в кровать. Чхве чувствовал, как дергано вибрирует его грудь, наполненная радостью и блаженством, и вскинул голову, вытягиваясь и прижимая омегу к себе. Как же хорошо… приятно. Тепло и комфортно. Властные руки нежнее шелка, безбожно необходимые объятия уютнее любых пуховых одеял. Пахнет любовью, трепетом, наконец-то вскрывшейся болью разлуки, которую упрямо хранили в себе, и домом. Сан счастлив, что может почувствовать этот запах, прислушаться к мельчайшим оттенкам, не заметным дилетантам, которые не могут по достоинству оценить всю глубину и роскошь столь редкой драгоценности, как настоящий дом, куда есть возможность и рвение вернуться. В душе насмехается над десятками, сотнями неудачников, которым не достался этот любящий, горячо и преданно ждущий, искренний и заботливый омега. Ревнивое собственническое нечто вырывается самодовольным рычанием, и Уен прерывает сдавленное урчание, застанный врасплох. Когти сами собой впиваются, нос ведет по челюсти, и Чон открывается, доверительно подставляется, тает в руках, послушно и кротко отдается. Обманчивая покорность так льстит, но при этом вызывает смешок: он ведь совсем не такой, совершенно не тихий и спокойный. Он яркий, неугомонный, своенравный. И оттого момент единения, о котором мечтали оба, становится лишь ценнее.              Так непривычно обнимать кого-то, не являющегося членом семьи, кого-то, кого только учишься любить и еще не успел всепоглощающе и полно открыть для себя во всей многогранности. Нет ни страсти, ни похоти, ни звериного требовательного пламени; только робость, надежда и слабое чувство ликования. Касания застенчивые, но жадные, вдохи глубокие, частые, как у тонущего, умудрившегося вырваться на поверхность и пытающегося насытиться кислородом за отведенные жалкие секунды. Хочется не отпускать. Стать одним целым. Преподнести всего себя, получая в ответ такую же доверительно оголенную душу. До жути странно; до этого их объятия не были столь притязательны. Они, наоборот, были наполнены неловкостью и робостью. А сейчас… будто оба с цепей сорвались. И если цепь в груди Сана была на пределе еще несколько дней назад, то что напало на Уена, сказать было трудно. Еще и слишком ощутимый смоляной аромат, вскруживающий голову; разве у него, принимающего все виды гормональных препаратов, не должен он быть задушенным и заглушенным? Или это жадность Сана играет злую шутку, заставляя чувствовать то, чего нет? Может, он просто слишком соскучился?              Чхве не понял, как провалился в сон. Помнил лишь, что, ведомый пусть и мрачноватыми, но приятными мыслями, засыпал с блаженной улыбкой, летал в мечтах, поглаживая мужчину по спине и пояснице. Одежда у того задралась неприлично высоко, но ни малейшей грязной мысли не мелькало в мозгу: сегодня исключительная ласка и бесконечная нежность правили движениями, действиями и словами. Чон сонно гладил его в ответ, беззастенчиво расстегнув верхнюю пуговичку пижамы и вяло царапаясь, иногда лениво играя с тонкой цепочкой подвески, наматывая на пальцы и нарочно звеня. Будто смаковал сам факт наличия второго украшения. Сан сквозь дрему заторможенно провел ладонью по чужому бедру, лежащему на талии; лежал он чуть ниже, упираясь носом меж чужих ключиц, так что нога Уена, до этого лежащая поперек бедер, оказалась выше и неприятно давила. Слегка поерзал, но когда Уен, дрогнув, попытался отстраниться, с протестующим мычанием притянул обратно, сдавленно выдыхая в шею.               — Спи, — прошептал, потершись кончиком носа. Омега тяжело сглотнул и спрятал лицо, кивая.              Поежился от щекотки, но не стал делать попыток отодвинуться: было слишком приятно. Сан быстро уснул, сморенный жаром и чувством любви, Уен же проваливался в дрему долго, судорожно, то погружаясь в нее, то выныривая, как ветхая лодочка прыгает на волнах в яростный шторм. Его било ознобом, а через пару минут окатывало волной тепла. Таблетки — с горечью и досадой отметил — совсем перестали работать. Кажется, организм выработал толерантность и к этим подавителям. Медовое молоко разлито в каждом миллиметре комнаты, наполняет воздух и поверхности и никак не желает улетучиваться несмотря на распахнутое окно. Приторное, ощутимое, яркое и ничем не заменимое; почему чужие феромоны такие резкие и насыщенные? Почему кажутся более грубыми и вызывают оскомину? Явственные, жгучие — они били по рецепторам и заставляли слюну вырабатываться с особым усердием. Челюсть сводило, живот скручивало.              Сан уже крепко спал, посапывая, и Уен боднул виском макушку, притираясь в неосознанной попытке оставить запах, пометить. Зевнул широко, не скрываясь и не стесняясь, и громко клацая зубами. Сон не хотел идти, но что-то настойчиво тянуло в дрему, заставляло едва не мурчать от удовольствия. Было ли это умопомрачительное ощущение кольца чужих рук, собственные ленивые поглаживания по плечам и спине или тепло, окутавшее со всех сторон — не понятно. Чон отчаянно сопротивлялся, как мог, но все равно задремал, разнеженный и сломленный долгожданной встречей. Надеялся проснуться пораньше, чтобы еще немного полюбоваться умиротворенным альфой в объятиях.              Но утро началось внезапно и резко с громкого визга, а следом — с прогнувшейся кровати.               — Папа, папа, папа, — пищал голосок, срываясь на ультразвук. Иын носилась по постели, утопала ножками в объемных одеялах и едва не падала, но снова принималась прыгать. Сан сонно проморгался, приподнимаясь, но тут же падая обратно, сгребая Уена. Они все еще были сцеплены в путанном крепком объятии, но за ночь доктор сполз, так что преспокойно теперь спал на груди Сана, щекоча волосами нос. Его теплое дыхание разлеталось по ключицам, щекоча. — Папочка! — кричала малышка, не успокаиваясь.               — Солнышко, — пробормотал с улыбкой, протягивая руку, и Иын тут же вцепилась в нее, дергая и принимаясь прыгать с новой силой. — Доброе утро…               — Папа! — она едва не плакала от радости. Упала рядом с головой отца, и тот слабо улыбнулся. Осторожно выпутался, стараясь не разбудить Уена, мирно сопящего и чудом не просыпающегося от концерта Иын. Ну, или мастерски его игнорирующего. — Когда ты приехал? Почему мне не сказал? Почему вы меня не предупредили? — обида сочилась в каждом слове, в каждой срывающейся интонации, но счастье подавляло ее. По воздуху разливалась блаженная смесь ароматов, от которых тянуло в дрему настойчивее и настойчивее. Однако Сан старательно боролся со сном, рассматривая малышку нежным, любящим взглядом. За пару недель точно ничего не могло глобально поменяться, но отчего-то ему казалось, будто что-то изменилось, появилось нечто новое, за чем отец обязан был проследить. Легкая тоска сковала грудь. Иын что-то щебетала, размахивая зайцем, а потом схватила его лицо в ручки и наклонилась, крепко целуя в нос. Сан сонно поцеловал в ответ, приобнимая.              Стоило, однако, ему прижаться к щеке дочери своей, та моментально взвизгнула и со смехом отстранилась, стараясь вырваться из крепких отцовских рук.               — Фу! — всхлипнула, утираясь с преувеличенно страдальческим видом. — Ты колючий, не целуй меня…              Сан вскинул бровь и отстраненно провел ладонью по подбородку. Ну, да, он несколько дней не брился, но слишком жесткой и заметной щетины еще не должно появиться. Задумчиво нахмурился и перехватил полный озорства детский взор исподлобья, брошенный якобы невзначай. И тут же понял без слов, для чего именно была устроена эта драматичная сцена. Раскрыл объятия. Иын просветлела вмиг, словно кто-то впустил ослепительный солнечный свет в комнату.              За окном все еще стояла густая чернота, в которой уже не кружились снежинки, и эта утренняя зимняя мгла нагоняла тоску. Чхве даже задуматься о ней толком не успел, когда почувствовал, как прижалось крохотное тельце, и маленькие ручки обвили вокруг груди, а растрепанная голова прижалась к плечу. Притянул дочь к себе и прижался носом к макушке. Она еще пахла ребенком — какой-то особый детский запах, который Сан, не выпускавший младенца из рук, отчетливо помнит, — но запах погрубел, окреп, потерял стойкий оттенок мягкой беззащитности и приобрел новые, яркие и отчетливые цвета.              Грусть все-таки нагнала. Широкой ладонью провел по голове крошки, жмурясь в попытке вырваться из сосущей меланхолии. Когда-то давно от ее волос и кожи пахло теплом и молоком. Возможно, примешивались феромоны отца, а, может, все дети пахнут чем-то молочно-сладким. За две недели разлуки — впервые он уехал так надолго — почувствовал, как сильно она изменилась и выросла. Это больше не слабый и хрупкий ребенок, а активная, беспечная девочка со своими желаниями и мыслями. Он не понимал, почему вдруг осознание ударило по голове. Трепет родился где-то в желудке, вызывая тошноту и тревогу. Неужели совсем скоро альфочка, которая была до невозможного привязана к родителю, была чуть ли не единым целым с ним, окончательно потеряется в подростковом запале?              За спиной послышался неясный шорох, громкий зевок, и следом еще одна пара рук обвила талию, и Уен прижался, потираясь носом о затылок. Заурчал, сонно заворчал, а потом стих, переплетаясь вновь ногами с Саном. Чхве поджал губы, настойчиво хмурясь. Сердце пугающе отчетливо сжалось, тело само напряглось в попытке придвинуться к источнику живого, горячительного тепла, но мужчина успел себя остановить. Лишь крепче прижал дочь. Гадкое, склизкое чувство копошилось в глотке, горечь растекалась по языку и верхнему небу противной вязкой массой. Она ведь еще совсем маленькая… но уже отдаляется, взрослеет. Когда-то Сан не мог отойти ни на шаг, даже поспать или поесть толком не получалось, потому что в нем бесконечно нуждались, и именно от него зависели жизнь и судьба Иын, а сейчас уехал и по возвращении получил лишь счастье на любимом личике и восторженный писк с утра пораньше. Ни обиды, ни злости, ни гнева, в которых Сан топил сам себя, ощущающий вину за то, что бросил ребенка надолго. Это ощущалось странно. И даже слегка обидно. Она больше не младенец, который даже еды себе достать не может.               — Я пришла требовать вкусную кашу с яблоком. Кушать хочу, — вывернулась и ткнулась носиком под челюсть. Чхве замер и смешливо фыркнул; ладно, с последним утверждением он погорячился.              Уен за спиной зашевелился, горестно вздыхая, и Сан поспешно оглянулся, вытянул руку и помешал встать, вынуждая молодого человека вернуться на подушку: он за столько лет привык вставать спозаранку, а вот Чон, судя по наблюдениям, любил поспать подольше.               — Я сам, — тихо заверил и выпутался из рук Уена и Иын, садясь в постели. Малышка сначала радостно взвилась, а потом застыла на миг и серьезно посмотрела на отца.               — А ты сможешь? — с сомнением уточнила, прижимая Токки к груди. Альфа изумленно моргнул и посмотрел на нее слегка обиженно. Ну надо же! Столько лет готовил, и никаких сомнений не возникало. А сейчас с чего вдруг?               — Конечно, смогу.              Иын смерила его еще одним долгим, пронзительным взглядом, потом посмотрела на сопящего за спиной отца Уена, с подозрением покосилась еще раз на Сана и наконец нехотя сползла с кровати, все же сдаваясь и уходя из комнаты. Быстрый топот побежал на кухню. Чхве только хотел отправиться следом, когда горячие пальцы коснулись запястья.               — Сан-и, — хрипло позвал Чон. Сан застыл и медленно оглянулся с таким видом, будто за спиной поджидает монстр. Однако Уен лишь приподнялся, подзывая, и мужчина подлез, тут же оказываясь заключенным в ловушку цепких рук. Как тонущий, не успел и звука произнести, как был утянут в пучину одеяла и объятий. Омега навалился сверху, придавливая в кровати. Его лицо оказалось совсем близко, руки легли на ребра, а сам он заерзал. Наконец угомонился, широко зевнул и, клацнув зубами, расплылся в довольной улыбке, точно кот, нашедший удобную позу на груди человека. — Милый, — окликнул вновь, и альфа судорожно сглотнул, потупив взгляд. Против воли, словно загипнотизированный, уложил ладони на талию, притягивая к себе почти ревностно крепко. — Не думай, что с возрастом она перестанет любить тебя и нуждаться в тебе, — Чхве, пытающийся держать себя в руках, вздрогнул и удивленно посмотрел в темные, серьезные глаза перед собой. Несколько секунд они молчали, а потом Уен не выдержал и закатил глаза, выдыхая. — Ты уехал на непривычно долгий срок, чуть не расплакался, увидев ее, тут же обнял, начал обнюхивать, а потом очень грустно остался лежать. В комнате дышать нечем, мне вдохнуть больно, потому что ты все залил своими тоскливыми феромонами. Я совсем идиот, по-твоему?               — Н-нет, — прошелестел, стыдливо отводя взор. Пойман с поличным.               — Сан-и, — подцепил подбородок и вынудил посмотреть на себя. Альфа выглядел подавленным и смущенным донельзя. Они ничего не говорили, лишь смотрели друг на друга. Тишина опускалась плотным пуховым одеялом, заглушая все звуки; даже возня малышки из кухни стала еле различимой. Сердце отбивало бойкий, рваный ритм истерично и требовательно. Лишь спустя долгую минуту удалось успокоить нарастающую тревогу и сглотнуть напряжение. Отвратительный узел в горле наконец развязался, давая вдохнуть живительный кислород, и облегчение ударило наотмашь, приводя в чувство практически болезненно. — Ты молодец и отлично справляешься, — погладил по щеке. В глазах его застыли нежность и одобрение, будто гордится нерадивым альфой за это мимолетное мгновение покоя. — Только кашу ты и правда не приготовишь.              Сан, расслабленный поглаживанием и теплыми словами, обиженно вскинулся. Лукавый огонек мелькнул в темноте зрачков, отзываясь влюбленным воркованием. Ну какой непосредственный, легкий человек!.. Как с ним уютно. Наклонил голову в немом вопросе. Уен отзеркалил.               — Можно сказать, у нас появился личный рецепт, который она просит раз в два-три дня, — Чхве совершенно запутался. Иын никогда не ела на завтрак ничего, кроме макарошек. Лишь иногда получалось уговорить ее на суп или что-то мясное, но обычно ограничивались овощами и молочной кашей. — Молоко, рис, тертое яблоко, — как само собой разумеющееся произнес, путая еще сильнее.               — Она ненавидит рис, — потерянно пробормотал, на что Уен беззаботно дернул плечом.               — Поэтому надо, оказывается, просто добавить немного корицы.               — А ей можно? — с сомнением уточнил. Сам старался не давать ребенку столь сомнительных продуктов. Однако Чон кивнул.               — Если совсем немного и не очень часто — да. К тому же ей она понравилась.              Сомнение все еще копошилось где-то внутри, но вдруг оглушающая мысль пронеслась в голове: Уен ведь доктор. Помимо этого, детский доктор. Уверенность в словах и интонации подкупает, да и совет давать немного и нечасто звучит вполне правильно. Не стал бы он вредить малышке: не такой человек. Да, двух месяцев очень мало, чтобы до конца раскрыть кого-то, Сан до сих пор многого не знает или не понимает, но Уен… слишком добрый, открытый, целеустремленный и искренний. Понимание этого успокоило вмиг, и Чхве кивнул со всей серьезностью, сжимая руки крепче.              Они смотрели друг на друга в темноте, изучая каждый едва заметный контур. Сан налюбоваться не мог, рассматривая омегу дотошно, жадно. Было в нем нечто завораживающее. А тот лежал, удобно устроившись на груди, и водил пальцами, вырисовывая узоры и пуская щекотку. Смотрел тихо и внимательно, вдумчиво, словно старался высечь в памяти все детали и запомнить их навсегда. Тепло его дыхания оседало на горле и лице, голова кружилась. Не известно, что за магию Уен использует, но альфу ведет нещадно.              Глаза против воли принялись шарить по лицу почти хаотично. Ребра болели от того, как на них давили сердце, взлетающее к глотке, и легкие, насыщенные родным домом. Взгляд упал на мягкие губы, изогнутые в легкой полуулыбке. Вмиг стало дискомфортно. Прижатый к кровати, проведший целую ночь в горячих объятиях, изласканный с ног до головы вниманием и заботой, чувствовал неземную эйфорию, смешанную с чистейшим ужасом. Его пугали собственные мысли, фантазии и чувства. Пугающе настойчиво в мозгу раздался противный писк желания прижаться хотя бы на долю секунды к податливым жарким губам. Не для того, чтобы удовлетворить какое-то похотливое звериное рвение, а из чистейшей любви и, может, капельки любопытства. Какой он? Наверняка игривый, раззадоривающий. Поцелуй с Уеном точно не что-то грязно-животное, а нечто невесомое, нежное, но болезненное. Точно с укусами, поддразниваниями и глупыми подшучиваниями. Поцелуй с ним — не уродливое пугающее нечто, терзавшее некоторое время назад и заставлявшее в агонии скулить, это что-то осторожное и податливое, но определенно с какой-то «перчинкой», без которой Уена представить сложно.              Если Чон и заметил, с каким выражением альфа смотрит, то виду не подал, продолжая с блаженной улыбкой, загадочной и чуткой, смотреть в ответ. Однако Сан понял, что попался, когда омега мучительно медленно облизнулся, на миг открывая взору блеснувшие в пробивающихся сквозь шторы рассветных лучах клыки. От одного вида юркого языка и белоснежных зубов дыхание перехватило, а сердцебиение замерло на долгие мгновения только для того, чтобы тут же сорваться в бешеный пляс. Горло пересохло, а все внутри отзывчиво заурчало, когда молодой человек подпер голову кулаком и взглянул еще раз сверху вниз пронзительно и насмешливо. В каждом его движении скользило ленивое достоинство, вальяжная самоуверенность и превосходство, и альфе жуть как это нравилось.               — Молоко кипятишь, добавляешь рис, варишь до готовности. Затем чайную ложку сахара. Щепотку корицы; не больше! Нужно просто для вкуса и запаха, — Чхве слегка растерялся, но послушно кивнул, запоминая. — Потом берешь яблоко, чистишь от кожуры, натираешь на крупной терке. Обязательно на крупной, ты меня слышишь? — еще один кивок. — Чтобы было хрустящим, а не кашицей. И насыпаешь поверх. Она сама перемешает.               — Яблоко только от кожуры чистить? Или от косточек тоже надо? — ступор на чужом лице того стоил, и Сан еле сдержал смех, удовлетворенный своей выходкой.              Уен открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его, а в глазах лукаво блеснуло что-то, отдаленно напоминающее усталость. Прикрыл глаза, кривя губы в осуждении, а потом покачал головой, молча отказываясь отвечать на вопрос. Засуетился, попытался сползти наконец с альфы и отправиться досыпать законный выходной, но руки мужчины обвили крепче, притянули обратно, и они плотным комком упали на кровать.              Чон, фыркнув, постарался высвободиться, но ему не дали, и он оказался вновь прижатым к подушке. Ладонь альфы коснулась бока, царапнула кожу, и все тело прострелило скручивающим внутренности легким-легким чувством. Уен вскрикнул и извернулся, насилу отводя чужие руки от себя. Взглянул, щурясь, исподлобья. Сан изумленно распахнул глаза.               — Ты… щекотки боишься? — Уен почувствовал, как краснеют уши, а потому упрямо закусил губы и замотал головой. Но Чхве это не убедило, он потянулся снова, и, стоило только почувствовать, как Чон с силой уворачивается, крепко отталкивая мужчину, в глазах его загорелось что-то странное, торжествующее.               — Уйди! — пискнул и дернулся, но оказался обездвижен снова. Сан навалился, гаденько хихикая, а омега принялся извиваться, точно уж на сковороде. — Пусти! — взбрыкнул, и Чхве с благоговейным ужасом отметил, что едва умудряется держать его; все-таки оба взрослые, сильные мужчины, так что пришлось прилагать все усилия.              В какой-то момент баловство переросло в настойчивую возню, а затем — в самую настоящую схватку. Доктор ловко выворачивался, так что Сан, не привыкший к столь продолжительным, изматывающим играм на равных, совсем скоро сам оказался снизу с заломленными за спину руками. Уен с видом победителя уселся ему на поясницу, не давая дернуться, и самодовольно улыбался, поправляя топорщащиеся прядки.               — Как ты так… — попытался выпутаться, но молодой человек не позволил, сильно прижимая. Чхве повернул голову, но обессиленно уронил голову на подушку, щурясь от удовольствия. Чужие пальцы впивались до боли крепко, немаленький вес обездвиживал, тепло разливалось в каждой клеточке тела. Приятно, пусть немного и неловко, что его разложил омега. — Прости, прости, пожалуйста, отпусти!.. — взмолился, улыбаясь до ушей. Тихое смешливое фыркание — на руку, заведенную за спину и уложенную меж лопаток, надавили сильнее, а уже в следующую секунду ухо ошпарило сбитым дыханием.               — Отпущу, если пообещаешь, что не будешь щекотать, — ехидно протянул, явно довольный, что победил в их игрушечной борьбе. Его грудь, дрожащая от тяжелого дыхания, прижималась к спине. Сан активно закивал.               — Клянусь, что не буду, — Уен, однако, не спешил отстраняться. — Не буду!              Чон хмыкнул еще раз и ткнулся кончиком носа в ямочку на щеке, потираясь и наконец выпрямляясь. Уже через мгновение жар его тела пропал, оставляя после себя гнетущий холод и пустоту. Чхве перекатился на спину, охая от неожиданности и боли: плечо немного ныло. Омега удовлетворенно упал сверху, вновь вторгаясь в личное пространство и обнимая. Ткнулся в шею, глубоко вдохнул и только собрался что-то сказать, как был прерван настойчивым, раздраженным голосом.               — Пап, — осуждающе позвала Иын. Сан едва не подпрыгнул. Уен вскинул голову, точно отзываясь на зов. Малышка стояла, скрестив руки на груди, и хмуро смотрела на взрослых. Тяжелый взор огладил беспорядок на перевернутой кровати, запыхавшихся мужчин, их смущенные виноватые взгляды, а потом вернулся к лицу отца. — Я рада, что вы здорово проводите время, но я все еще голодная. Покорми меня, пожалуйста.              Чхве поджал губы, сконфужено кивая и пристыженно опуская голову. Иын еще раз бегло осмотрела их, усмехнулась чему-то своему, а потом вышла из спальни. Альфа тут же глубоко вдохнул, борясь с раздраженным ворчанием.               — Ты видел это сейчас?               — Что именно? Закатанные глаза? — непонимающе уточнил Чон.               — Хитрую ухмылку, — мотнул головой тот. — Завтра об этом будет знать Сонхва. А, значит, во вторник узнает и Хонджун. Как мне выдержать их насмешки и вопросы?..              Уен хихикнул и беззаботно пожал плечом. Упал на подушку, отталкивая мужчину от себя.               — Иди корми. Ты обещал. Рецепт знаешь, — перевернулся, натягивая одеяло на голову, и заговорил приглушенно. — Проследи потом, чтобы села за уроки, и возвращайся. Еще пару часиков подремлем.              Сан улыбнулся, погладил несуразный комок там, где, предположительно, должна быть голова, а потом все же сполз с постели и направился на кухню. День должен выдаться насыщенным.