For the young, for the dead

То ли вьюга, то ли мгла Боженька чудачит У небесного быка Длинные ресницы плачут. Тише, дети сладко спят Знать, что будет, не хотят Даже взрослым спать черед Пусть не знают, что грядет. Ест собака слабака Прячет стая вожака Скоро дети треснет лед Что река под ним несет? То ни ветер, ни метель Просто сожаление Стелет жесткую постель Нашего прощения. Прощение – Shortparis.       Зверское убийство графа Грёзавиля не дает покоя жителям на протяжении уже как трех месяцев. Разные доводы и предположения строятся по этому поводу, однако никому еще не удалось подобраться к леденящей душу правде, что же стояло за убийством графа, или же, кто.       Однако жизнь в Грёзавиле продолжается, и графство стремительно развивается, по сравнению с другими. А пока самые лучшие детективы нашего графства проводят расследование, предлагаем вам прочитать статьи на следующие темы: «Может ли неодушевленная форма жизни убить человека?» (стр. 9), «Как правильно растить свиней ради чистой выгоды? (стр. 4), «Свежие новости соседнего графства: молодая графиня София сбежала из родительского дома для того чтобы…» (читать далее: стр. 2). Ежедневный номер газеты Грёзавиля. 1.       Внутри церкви довольно тихо — хочется отодрать эту тишину пальцами и снять свое собственное напряжение, которое разливалось по коже, но Сандей не делает этого: только внимательными глазами смотрит на внутреннее убранство, хваля его внутри себя, отмечая всё самое лучшее, выставленное для них — для людей. Даже для тех людей, которые приходили сюда не ради молитвы или ради ответов на свой зов, а ради насмешки или выражения своего недовольства, к Богу.       Сам Сандей человеком был всегда слишком... раздраженным по этому поводу, но как ему говорили – "Каждый достоин учения Бога".       И Сандей никогда не игнорировал это, верно следуя указаниям и не оборачиваясь назад, когда сомнения грызли его тело: раз так, то этому есть толк. Все хорошо, что было совершенно ради Порядка и ее Бога.       Открывая глаза после чрезмерных дум, Сандей не может не заметить, что людей в церкви сегодня больше, чем прежде.       … намного больше, чем прежде.       Он видит красивых людей. Иногда приветствует взглядом, чуть наклоняя голову вбок и сглатывая слюну, скопившуюся во рту. Почему-то ему волнительно. Он цепляется взглядом за каждого, за каждого, пробери его до внутренностей родная мать из остатков пуповины ныне мертвенной, кто мог бы ему ответить.       Сандей прихорашивается. Чуть взъерошивается и старается сделать взгляд более живым: желает заслужить уважение и… внимание.       Возможно, ему это удается.       По крайней мере, когда его узнают, когда ненароком касаются «великие дамы высшего света» позже, проходя мимо и случайно задевая своими нарядами или аккуратными ручками. После, хихикая, они обязательно проведут рукой по волосам Сандея, узнавая его и дав ему совсем немного внимания.       Плевать, что Сандей вырос, что Сандей — это слаженный двадцатилетний юноша: многие будут помнить его как того подростка с горящими глазами, который все время старался прятать эту искру в глубине себя, однако ненароком слова вырывались из него: такие… совершенно резкие слова, за которые он потом каялся так искренне, что оппоненту хотелось вырывать себе уши.       Или же мелким ребенком, только-только вошедшим и не знающим, что ему делать… здесь.       Или в жизни в целом.       — Всем немного жаль, — думал Сандей, когда его мелкого приняли в монастырь, лелея его так, как только могли — а это означало, что к нему были высокие стандарты, которые должны были сделать его «лучше».       И, разумеется, так оно и было.       Потому что наставления Гофер Древа улучшили его, направили на верный путь, и он за это будет ему вечно благодарен. Иногда у Сандея даже проскальзывает мысль о том, чтобы назвать своего первенца в честь Гофера, но эти глупые мысли куда-то… уходят. Иногда.       Ему остается молча наблюдать за тем, как остатки здравого смысла медленно уплывают, когда он думает о будущем — обычное дело.       Но если отвлечься от мыслей, то сегодня явно что-то… не так.       Людей в церкви все больше — они приходят волнами, оставляя после себя пену из оставленных и ничего не понимающих людей, которые просто следовали слепо за потоком. Кто-то подходит к этим людям, интересуется тем, что они тут забыли или что тут приобрели: Сандей наблюдает за этим без всякого интереса.       Он много раз уже видел эту картину: служители подходят к растерянным людям, интересуются у тех о том, что они здесь забыли, а после получают смущенный ответ или ровные слова, выражающее искреннее непонимание их нахождения здесь.       Без рук и без жестов, лишь словами и вежливым взглядом в глаза, эти люди провожаются. Позже они обязательно захотят поблагодарить их, но тех уже и след простыл, хотя они всегда рядом.       Всегда рядом.       Сандею, честно, не хочется узнавать, почему сегодня так много народу. Ему не хочется потому, что он знает, что сегодня будут читать проповедь.       Проповедь возникает из желания донести именно свое учение. Проповедь рождается из желания просветить от лица одного единственного голоса, который может быть недостойным, которое даже может не идти под именем Бога. Разъяснение от Его имени, призыв, наставление, возвещение…       Вот почему Сандей никогда не вел проповеди. Это был его страх, его наваждение, его желание узнать, правда ли вода так нужна людям для жизни.       Нравоучение.       Сандей никогда не может расставить контроль в нужных точках, потому что он предпочтет создать контроль целиком, а не установить его.       Гофер Древ говорит, что его амбиции похвальны.       Гофер Древ говорит, что жизнь его сестры не подвластна ему, а воля его сестры не подчиниться его голосу.       Сандей бы хотел раньше, тогда спросить, почему он должен сестру подчинять. Но он замолкает, когда смотрит в глаза Гофер Древу. В них он видит объяснение того, что Сандей ничего не понимает в этой жизни. И Сандей замолкает.       В глазах желтого оттенка он видит тьму.       Наконец причина — отец Галлахер. Причина переполненного зала. Причина, по которой Сандей испытывает диссонанс в таком месте, как церковь, сидя на месте, которое он хотел бы считать своим, если бы мысль ему позволила. Смотря на стены, которые он хотел окутать своим духом. Но мысль недозволена.       Поэтому он молчит, когда наблюдает, как грудь отца Галлахера спокойно подымается в обычном одеянии священника. Не желая смотреть в глаза и сидя с довольно близкого расстояния на скамье, Сандей видит в первую очередь именно это.       Наконец, наконец — он.       Причина девушки, которая, казалось, склонила голову от тяжести своей ноши. Причина скептика, прячущегося под дальней скамьей в неудобной позе. Среди толпы людей его сложно заметить.       Сандей видит.       Потому что не хочет смотреть в глаза Галлахеру.       Он наконец появляется. Как причина. Он — отец Галлахер, и он — его голос. Причина — это он, и он — это все остальное.       И тогда Сандей внимает, но еле-еле, поверхностно.       Одновременно с тем, как Галлахер ведет проповедь, Сандей замирает, еле сдерживаясь, чтобы не сломить свои руки в молитвенном жесте, умоляя Бога о защите.       Что-то в отце Галлахере, сколько о нем Сандей слышал и видел, всегда смущало Сандея: он даже не мог понять что.       Он знал, что толпа людей тут только из-за отца Галлахера. Тот был… известен. Если это слово тут вообще можно было применить.       Лучше сказать, что Галлахер был… заметен для людей. Говорили, будто его словам внимают все: от скучающих несформированных подростков, которых Сандей иногда ловил за кражей яблок в саду при монастыре, до благородных девиц, забывших давно о том, как они должны себя вести.       Но и хорошие люди были очарованы Галлахером, все, кажется, были пленены этим голосом и этим внешним видом, который Сандей старался лишний раз не рассматривать, лишь бы не запоминать, лишь бы не тянуться к деталям…       Наверное, если так подумать… Сандей просто предвзят. Не просто к Галлахеру, но и к людям, которых он считает… «недостойными». Каждый заслуживает прощения Бога.       Сандей втайне прячет мнение о том, что Бог никогда не простит никого.       … особенно его.       И тут его взгляд пересекается с отцом Галлахером. Спокойный взгляд этих странных глаз, которые Сандей вообще не хотел никак описывать в своей голове, смотрели прямо на него.       При этом Галлахер читал проповедь. Вслух он был сосредоточен на этом, но, кажется, его истинность была во взгляде, брошенном на Сандее, как Сандей, который слушал эту проповедь и мог бы пересказать ее слово в слово, на самом деле пытался незаметно молиться, лишь бы это все поскорее закончилось.       Вот, что для Сандея в этом человеке было «не так». Было «не так» точно так же, как и было «не так» с Сандеем.

***

      Сандей не часто вспоминает свое прошлое. Ему не хочется этого делать слишком часто, однако он старается о нем помнить. Хотя бы потому, что везде, в его прошлом, настоящем и будущем, есть Робин.       Или потому, что в прошлом есть отголосок голоса его матери.       Или… или Сандей не знает, но всегда тянется к знанию. Или к познанию. Себя, мира, который его окружает, даже если порой ему кажется, что его тяга к знанию станет наказуема за превышение понимания.       Замысел людей должен быть понятен для Сандея. Гофер Древ часто говорит, что люди — понятный механизм, который следует Его воле. И создан благодаря Его воле. Сандей верит.       Даже если ему хочется спросить, почему тогда Сандей не понимает замысла Гофер Древа. Даже в тот момент, когда Робин теплила надежду о свободном ветре, благодаря которому они существуют — все еще следуют Его воле, но выбирают собственный путь.       Сандей всегда старался спрятать мысли Робин внутри себя. Не для того, чтобы похоронить ее мысли, а для того, чтобы скрыть их от Гофер Древа.       Он всегда чувствовал себя ужасно из-за этого. Ему казалось, что вся его жизнь проходит в бесконечном круговороте боли, который он должен вытерпеть. Должен. Почему? Потому что Бог создал его с замыслом терпения и искупления за свои мысли и проступки. Взять, хотя бы его дерзость за предположение возникновении о жизни Сандея, за предположении о Божьем замысле, на которого нельзя никогда возлагать ответственность за проступки людей.       А у Сандея? У Сандея ком в горле от вечного страха.       После проповеди и вечерней службы, Сандей ощущал себя получше. Служба немного придала ему сил, однако он все еще ощущал себя неважно. Как будто бы… как будто бы все сошлось в этих глазах, тех самых глазах, про которые Сандей клялся забыть, даже не думать о том… какими они были.       Он слегка волнуется, будто бы его забыли успокоить. В сердце — трепет, в сердце — открылось что-то такое, что хочется аккуратно придержать руками, но не как открытую рану, а как теплую бабочку, случайно залетевшую внутрь.       Бабочка залетела однажды, уснула, а сейчас снова проснулась, еле-еле удерживая свои крылья от очередного полета. Но крылья устали, крылья не могут больше летать, и Сандей вынужден аккуратно придерживать бабочку, желающую лететь у своего сердца одной рукой, лишь бы она не упала вниз, не зная, что летать она уже больше не сможет.       Это вынужденный шаг, и Сандей искренне просит у нее прощение, но поделать ничего не может — сам страдает вместе с ней.       Шаг кажется таким пустым, а солнце уже клонится к земле, устало желая поспать. Сандей не следит за его движением, лишь ненадолго его глаза оборачиваются к заходящему светилу — не в последний раз он видит этот закат, но «сегодня» ощущается так, будто бы и мир, и солнце, и звезды — все они видят Сандея в последний раз. Но если суждено — так уж и быть, Сандей не против раствориться и быть забытым для окружающего мира.       Ведь он знает, что на самом деле он… будет жить. В каком-то смысле. Не загробная жизнь, не жизнь, как духа, а жизнь — как продолжение мысли.       Странная уверенность. Сандей иногда думает, что она от Гофера.       Его ноги сами ведут его к знакомому кабинету Гофер Древа. Не для того, чтобы зайти… нет-нет. Пожалуй, это было бы наглостью и. самовольностью.       Сандей оправдывает себя лишь тем, что его обязанности на сегодня уже окончены.       И он убеждает себя дополнительно тем, что люди всегда воспринимают слово «оправдание», как нечто плохое. Нет, это не так. Или это вера в эту мысль.       Его шаг не замедляется, но становится как будто бы легче и тяжелее одновременно. Легче потому, что душа сама проситься запорхнуть сюда, посидеть на подоконнике в просторном коридоре, как он делал некогда в детстве, скользить между комнат и каменной клади так же просто, как и ветер, который никогда не достигал этих стен, ведь Гофер Древ крайне не любил ни утреннюю, ни вечернюю прохладу открытых окон.       Тяжелее. Тяжелее потому, что каждый шаг кажется решающим. Каждый шаг обдуман и каждый шаг… имеет значение. Сандей ходил сюда целенаправленно, вынужденно, проходил мимо совершенно случайно и не было ни одной трещины, ни одного кусочка этой поверхности, по которой бы не прошла нога Сандея.       Знание этого ужасало, привязывало к его к этому месту, и дарило ему чувство безопасности одновременно.       И вот он, именно тут, да, прямо тут, и его ноги уже замирают, а сердце стучит и стучит — оно больше не трепыхается, и… кажется, что те ужасные, ужасные глаза уже совсем ему забылись, потому что на их место пришли мысли о твердой, но нежной руке и о теплом взгляде Гофер Древа…       … до той поры, как Сандей не услышал смех, который звучал прямо там… да, именно там, за дубовой дверью… в кабинете Гофера.       Сглотнув, пытаясь не вздохнуть в лишний раз, Сандей встает у самой стены чуть ли не на цыпочках, слегка поддавшись ближе, к стене, и прижавшись ухом к каменной кладке.       Это не был смех в привычном понимании: это не был звон колокольчиков Робин, это не было чем-то… чем-то теплым или завораживающим… нет.       Но от смеха и не веяло холодом — не было похоже, что этот смех был осуждающим или резким. Он просто был. Как смеются над шуткой, брошенной случайно вне круга друзей.       Но Сандей все равно ужаснулся.       Голос. Голос. Галлахера.       Сандей совсем застыл. Не рискнул пошевелиться. Он лишь стоял, и слышал какие-то… слова, которые звучали за стенкой. Один голос принадлежал Галлахеру, другой — Гофер Древу.       И голоса… звучали так, как будто бы знали друг друга. Причем долгое время. Хотя… наверное, неудивительно? Учитывая репутацию Галлахера.       Слегка закрадывалась… нет, не сомнение — тихая зависть и чуть детской обиды в душе у Сандея: если Гофер и Галлахер были настолько хорошо знакомы… тогда почему Сандей об этом не знал?       Тихий вздох прозвучал в странной тишине коридора — Сандей не выдержал, еум захотелось вздохнуть, чтобы лучше дышать и… лучше думать. Странной потому, что за стеной разговаривали люди. Застыв, Сандей спешно решил покинуть свой неразрешенный пост наблюдателя.       Тихие его шаги глухо отзывались в стенах монастыря. Когда-то Сандей мечтал быть прозрачным в этих стенах, когда-то он мечтал свободно перемещаться так, как ему удобно, здесь, да, прямо здесь! Быть почти призрачным, быть… просто быть.       Но сейчас ему кажется, что собственное тяжелое сердце тащит его ко дну.       — Вы услышали? — Гофер Древ смотрит Галлахеру, стоящему возле его стола, прямо глаза. Взгляд за взглядом. Если бы Гофер был бы женщиной, интерес к Галлахеру можно было бы назвать любовным. А так… он просто нездоровый.       Но не романтический.       Глаза у Галлахера любопытные. Кажется, что карие, как древний дуб в темном лесу подле монастыря, а затем эти глаза похожи на спелый гранат.       Не поймешь эти глаза, не разберешь эти глаза, и к этим глазам Гофер испытывал примерно те же чувства, что и к Михаилу — смесь теплоты, раздражения и чего-то… недосягаемого.       Недосягаемым были не сами чувства Гофера, а эти люди.       – … почувствовал, — кивнул Галлахер, коротко вздохнув. Руки Галлахера были без перчаток, и взору Гофера была доступна грубая кожа, которая раньше относилась к Священным текстам так же, как и рыбак к газетам.       Даже будучи преемником Михаила Галлахер был упрям. Он одновременно и пошел в своего наставника в своем деле, продолжив его путь, и одновременно руки Галлахера все еще помнили тяжесть оружия, запах смерти и тихие поля, на которые смотрели холодные звезды. Видны были трупы. И еще многое, что недоступно людям, далеких от битв, а это в их времена было редкостью.       Конечно, Гофер сам не будет точно говорить, как он узнал о присутствии Сандея здесь — услышал ли он тихий его вздох, почувствовал ли напряжение стен или просто знал о том, что Сандея влечет во время его самых сильных чувств именно сюда.       А Галлахер никогда не скажет, как он почувствовал Сандея.       — И что вы скажете?       — А я должен что-то сказать? — Галлахер слегка удивленно приподнимает бровь, и его почти равнодушное лицо принимает странное выражение — как будто бы Галлахер пытается выразить чувства через лицо, чтобы передать мимикой недоумение в своем вопросе, но на деле не испытывает ничего.       Гоферу не нравилось его такое лицо. Ему нравилось живое лицо. К примеру лицо Михаила, умеющее передавать сотню самых различных эмоций за раз, будто бы маленькая свеча разгоралась до костра и умела угасать обратно.       — Мне казалось… вы… увидели друг друга.       Вздохнув, Галлахер лишь опирается обеими руками о край стола, слегка наклонив голову вниз, словно пытаясь посмотреть ближе на Гофера, однако он не делает этого — лишь приближает голову, но не смотрит… его взгляд проходит куда-то сквозь.       — Увидели, — этого Галлахер не стал отрицать. — Может, даже почувствовали бы, если бы этот юноша не захотел рассматривать меня и дальше, — окно и то сейчас казалось интереснее, чем происходящее. — Но вы же меня меня не за тем, чтобы своих священников обсуждать?       Вопрос повис в воздухе. Опасный вопрос в своей сложности и важности одновременно.       – … подготовка. Как она идет?       Гофер не скрывал своего интереса, однако он старался усмирить маниакальное желание в своих глазах, и сделать его менее явным.       — Оптимально, — просто ответил он. — Еще немного и все будет готово.       — «Еще немного?» Как «еще немного»? — долго или медленно? — вздох Галлахера был почти не слышен в голосе Гофера, который явно ждал наилучших результатов.       — Столько, сколько следует.       Этими словами были сказано все, и Галлахер позволил себе осмотреть кабинет Гофера, который он, хоть и видел не в первый раз в жизни, но, все еще умудрялся раз за разом удивлять его чем-то новым.       Чем-то новым… чем главное? Казалось, в кабинете ничего не добавилось, интерьер не изменился, но…       Но что-то новое возникло в этом… ощущении здесь. Как будто бы минимальные цвета, бывшие здесь, начали уходить полностью — если раньше здесь можно было хоть как-то дышать, то теперь Галлахер думал о том, как Гофер выживает в этом… безжизненном кабинете.       Раньше тут были хотя бы минимально разбросанные вещи, которые не замечаешь с первого взгляда — недописанные письма, отчетные бумаги, ручка, случайно упавшая на пол.       Сейчас же… как будто бы никто не занимался этим кабинетом, а лишь пытался поддерживать в нем какое-то подобие жизни.       Разумеется, Галлахер понимал, почему так. «Злодеи» никогда не доживают до конца. Потому что они стремятся к концу и для себя, и для всех. Неважно: конец духовного существования или телесного — злодеи потому и называются злодеями, что приводят мир к концу.              Хотя… возможно, называть Гофера злодеем будет слегка… неуместно и слишком трагично. Но кто как не Гофер был трагиком, в конце концов?       Измученный жизнью, он не показывал этого, а заставлял всех верить, что именно Гофер был причиной боли других людей. Поэтому как-то и забывалось то, что изначально Гофер страдал. Что душа Гофера была слишком… вымотана.       Они смотрели друг на друга — наследие Часовщика, наследие тихо бьющихся сердец Грёзавиля, которые запускались по механизму Часиков, которые и были каждым отдельным Часиком — стук и эффективность, выверенный ритм для каждого сердца, для каждого сердечка, любящие и прославляющие жизнь.       И наследие тишины после.       Смерть Михаила... ударила по всем ним. Особенно бывшего священника главной церкви Грёзавиля, которая почти сразу после его смерти развалилась изнутри и теперь духовность перешла в эти стены, в эту церковь при монастыре под началом Гофера несколько лет назад, священник которого любили все, и даже Гофер, ох, этот вечный цинник, которого Галлахер помнил еще своими детскими глазами, а затем и тихими воспоминаниями Миши — своего младшего брата…       Думалось иногда Галлахеру, что Гофер завидовал тому, что Галлахер был сыном Михаила. Скрытым, но сыном. Однако Галлахер старался не думать об этом слишком часто.       В конце концов, он тоже здесь, он тоже погряз в этом всем. Люди не знали Галлахера, как сына Михаила. Но люди знали Галлахера — заслуга и самого Галлахера, и Гофера, благодаря которому эта странная жизнь стала… более туманной.       — Тогда жду сигнала, — после долгого разглядывания «чего-то» на лице Галлахера, Гофер наконец сказал это. Это был так же одновременно знак выметаться из кабинета Галлахера, прежде чем они снова начнут впиваться друг другу в глотки и заново переживать ту самую ночь, когда умер Михал.       — Я надеюсь смерть прошлого графа несколько месяцев научила тебя осмотрительности, Гофер, — хмыкнул Галлахер. Оттолкнулся руками от стола, на который он опирался, и вышел из кабинета Гофера с какой-то странной ухмылкой на губах.       Вот и поговорили. «Заговорщики Божьи», честное слово. 2.       Слухи всегда распространяются быстрее пожара. Или пожар сам и есть сам различные сплетни.       Сандею стоит признать, что в последнее время Грёзавиль неспокоен. Небольшой мир Сандея внутри него не сможет сравниться с тем, что происходит в графстве. Хотя, может быть, именно отражение небольших миров внутри них всех составляют трагедию этого места, на которое Бог глядел нещадное количество раз.       На службе Сандей выполнял много почти заученно, словно какой-то старый механизм — все его мысли были заняты Галлахером. Но не мужчина сам проник в его мысли, а то, с кем этот мужчина был.       С Гофер Древом. Пожалуй, это было самым страшным открытием.       Хотя Сандею никогда не было свойственно думать о себе как о фигуре положения высшего, однако он скромно считал, что был довольно приближен к Гофер Древу. Вернее, что он может находится рядом с ним, при это      м не вызывая лишних вопросов.       Робин так не могла. Она и не любила «сражаться за место подле», сколько бы раз ее Сандей не убеждал, что это не «сражение» и никакое не соревнование за то, чтобы остаться в памяти людей человеком, стоящим рядом с Гофер Древом — это было бы наглостью.       … он и сам не верил своим словам, и Робин, ох, его проницательная сестра, она верила ему потому, что это были его слова, однако, как грех внутри себя, она хранила недоверие к Сандею, но не из злобы, а из желания защитить Сандея от его же амбиций.             Сейчас же не было никаких амбиций, никаких целей — был лишь мучительный путь, который Сандей принял тогда, когда перестал навещать могилу сестры.       Однако присутствие Галлахера в кабинете Гофер Древа… оно всколыхнуло в душе Сандея что-то… что-то забытое, что-то старое…       Чего Сандей почти не помнил, если бы не запоминающийся стук колокола в его сердце, которое несколько лет назад наполнилось пониманием и ревом самого ценного механизма внутри каждого человека — часов, часов жизни и смерти… — наследие, данное имя Часовщиком и так безжалостно забытое еще до того, как Сандей с Робин оказались здесь…       В миг, когда Сандей узнал известие о смерти Робин, он увидел в глазах Гофер Древа отражение чего-то знакомого — понимания.       Ту ночь Сандей потратил вне скорби по своей сестре. Ту ночь Сандей провел, слушая историю о священнике и о его друге. О том, как то, что поддерживало сердце друга рухнуло со смертью священника. О том… что Гофер Древ испытывал после смерти Михаила.       И Сандей был рядом. Сандей наконец-то был посвящен, и… если бы не смерть Робин, он был бы поглощен… был бы увлечен тем, насколько ему было позволено проникнуть в сердце того, кого он безмерно уважал… на кого он… опирался.       И Галлахер. Этот… святой отец. Что его связывает с Гофером? Что еще хранится в стенах этой церкви, этого монастыря, что еще скрыто в сердце Гофера, о чем он не успел узнать?...       Неужели… Сандей, находящийся подле был… недостоин?       Эта мысль на секунду выбила Сандея из себя. Если он менее контролировал себя, то сбил бы ближайшие несколько свечей, или сдул бы их потрясенным вздохом — душой, вышедшей из его рта, которая была бы слишком ошеломлена, чтобы возвращаться обратно в тело…       Нет… нет…       Оглядевшись и поняв, что он был в укромном уголке церкви, который был почти не виден для прихожан и других служащих, Сандей поспешно вышел в сад, чтобы подышать свежим воздухом.       Идея была хорошей. Сандей смотрел на цветы, а цветы смотрели на него. Карсивые, пышущие жизнью, которой так не хватало Грёзавилю последние несколько лет. Вся жизнь будто бы ушла в эти цветы, но не они сами забрали ее — земля сделала это, подарив им жизнь.       Он не любил цветы. Может, именно по этой причине.       Однако от созерцания цветов его отвлекли шаги рядом. Слегка застыв, Сандея уже готовился было мягко улыбнуться, как и делал всегда, будучи примером спокойствия, послушания и примера для прихожан, однако…       Что же, хорошо, наверное, что он бросил беглый взгляд на этого человека раньше, чем поднял к нему голову.       Галлахер. Перед ним стоял тот, кто читал проповедь вчера в церкви, и Сандей почувствовал целый спектр эмоций.       Невыносимо.       — Добрый день, отец Галлахер, — Сандей опять не смотрит ему в глаза, но старается сделать видимость, что это не так. — Непривычно видеть Вас за пределами часовни, — тон Сандея был ровным, но Гофер, если бы тот был здесь, потом бы покачал головой, зная, что на деле Сандей так выражает… презрение? Хотя, скорее, просто легкую неприязнь, презрение — слишком сильное слово.       Против своей воли (целенаправленно) Сандей вчера вечером и немного сегодня утром узнавал о Галлахере чуть больше той информации, которой знал ранее.       Галлахер служил в часовне, это было ближе к югу графства, где сам Сандей никогда не был.       Ходили так же слухи, что Галлахер был когда-то в той церкви, что была заброшена после смерти Михаила, но… Сандей не был в этом уверен.       Мало ли какой ветер донес этот слух — его правдоподобие было сомнительным, а Сандей предпочитал опираться на известные факты. Туманность слухов окутывала разум слишком сильно в лббые времена.       — Полагаю, ради небольшой проповеди тут… стоило покинуть часовню на время. Однако моя служба все еще продолжается, даже здесь, благодаря тому, что епископ Гофер любезно позволил мне остановиться здесь.       Лучше бы Сандей не прислушивался: голос Галлахера слегка притягивал его, словно не давая выпутаться из бесконечной череды мысли, и, вынужденный слушать, Сандей чувствовал себя… подавленным. Но не в плохом смысле, скорее, это ощущалось как погружение в теплую ласковую воду.       И даже упоминание Гофер Древа не разозлило Сандея.       – … Вам у нас нравится? — неожиданно для себя самого спросил Сандей. Это был… странный шаг. Но разговор по-другому казался бы ему еще более неуместным. А, возможно, Сандей просто еще не пережил вчерашний шок от риска быть застуканным у кабинета Гофера.       Закралась шальная мысль, что Галлахер мог бы подойти к Сандею сегодня именно по этой причине. Или потому, что Сандей вчера полностью ответил на вчерашний взгляд Галлахера.       Или все вместе. Если все вместе, то этот вариант был бы совсем отвратительным.       — Да, — и Галлахер, кажется, не стал размышлять на тему того, что вопрос был слегка… не к месту и не к атмосфере. — Здесь довольно хорошо и… мирно.       И тут уже Сандей почувствовал, как какой-то неизмеримый узел в груди развязывается. Хорошо. Это было… неплохо. Определенно лучше, чем их первое «знакомство».       Это не было доверием, но это было чем-то знакомым. Чем-то… стоящим внимания. Может быть, общение с Галлахером было бы неплохим.       — Если желаете, то я могу показать Вам ближайшие окрестности после службы. Наверняка Вы нескоро будете здесь вновь.       И Сандей не знал, насколько он был прав.

***

      Слова рождаются из мыслей человека. Люди стремятся к осознанности, стремятся к тому, чтобы их оформленную в слова мысль невозможно было отличить от высказывания Бога в своей индивидуальности и мудрости, однако многие закрываются в себе именно по причине того, что не хотят быть услышанными.       Таким образом, Сандей частенько воспринимал слова окружающих его людей, как нечто, к чему стоит прислушаться хотя бы на мгновение… дать шанс в начале, а затем уже позволить себе сделать вывод.       Галлахеру Сандей в начале почти никак не дал шанса, поэтому сейчас, чувствуя такую нежелательную для себя вину, Сандей старается исправиться, слушая и учавствуя в разговоре с Галлахером.       Они идут вдоль озера: Сандей его любил, и эта любовь была видна в его взгляде и в его походке. Сандей не видел себя со стороны, он просто… чувствовал, что любовь конкретно к этому озеру ему не удавалось скрыть.       Галлахер же смотрит слегка заинтересовано, но как только Сандей начинает говорить о чем-то, связанным с этим озером, с этими окрестностями и с этим монастырем, он становится необычно внимательным, будто бы новобранец, слушающий старшего товарища.       И, наверное, именно из-за такой       реакции, Сандей не может не перестать говорить, не может перестать постараться хотя бы на секунду отвести взгляд от Галлахера.       Это контраст по сравнению с его первой реакцией, однако контраст приятный — как будто бы разум, долго боровшийся с неправильной мыслью, наконец нашел свою гармонию.       — И не подумаешь, что здесь по преданиям раньше было море, — и в этой фразе для Сандея было олицетворение самого Галлахера: неверие, пренебрежение, но… доброта.       Странная доброта. Ей хотелось верить, хотелось… не вслушиваться в слова… а лишь оставить эту интонацию.       Да уж, считалось, что давным-давно, когда еще Бог ходил по Земле вместе с людьми, когда его взгляд был обращен на всех одинаково, и когда графство не знало ни смерти, ни власти… здесь было море.       Море… с величественными китами, которые жили в гармонии с людьми.       – … полагаю… в это действительно сложно поверить, — Сандей не смотрел на Галлахера прямо, однако почему-то кончики его ушей слегка покраснели. От смущения — Сандей старался понять слова Галлахера, активно рассуждая о чем-то таком, что раньше для него было чуть ли не богохульством.       — Однако, если это озеро осталось, то наверняка это означает то, что святость этих земель все еще жива.       Слегка замерев, Сандей, не в силах сделать еще один шаг далее, поймал взгляд Галлахера, который тоже остановился, видя, что Сандей не идет далее.       … если честно, то Сандею нравятся слова Галлахера. Но… интонация. Она давит. Она заставляет его чувствовать себя… как-то странно…       Будто бы Галлахер говорит это не с надеждой, а с какой-то спокойной уверенностью, что он знает, о чем говорит. Либо вера Галлахера так сильна, что он, хоть и позволяет себе скептично высказываться об истории этих земель, либо… либо Галлахер… сочувствует людям, верующим… всем здесь…       И главное — Сандей не против этого. Он будто бы в глубине души уже смирился с этой натурой Галлахера.       Глупый, глупый Сандей! Как он может так лояльно относится к… к нему.       Но сердце не слушает. Поэтому Сандей лишь слегка рассеянно улыбается, все же, продолжая шаг, тихими словами соглашаясь с Галлахером.       Это времяпровождение оказалось по-своему ценным — как будто бы Сандей на мгновение попал в мирный ясный день, даже среди этого легкого осеннего холода. Слова лились так, как будто бы это было задумано, а каждое движение, каждый взгляд хотелось поймать и заключить в одном мгновении… и сохранить.       О Боже, как же хотелось сохранить это внутри и трепетно оберегать еще несколько веков.       И ждать… пока воспоминание будет жить вечно.

***

      Для Галлахера осень всегда была изменчивой. И тяжелой.       Он не любил ее как человек, но как житель он признавал все… «удобство» осени.       Осенью всегда казалось, что происходит и возносится новая жизнь. А оттого Галлахеру казалось до смешного неловко в собственном теле, которое ощущало вокруг эту жизнь и эту атмосферу чего-то, что далее после своего последнего вздоха затаиться на несколько месяцев — несколько вздохов Бога.       Да, возможно, Галлахер не любил осень, но сейчас, спустя неделю, после того, как он оказался здесь и сопровождая Сандея по пути на службу в церковь, он думал о том, что осень бывает терпимой.       Ни хорошей, ни плохой — просто терпимой. Той, которую можно не только пережить, а даже смириться в какой-то степени.       Он чувствует на себе взгляд священника, который становится для него интересным…       Сандей наконец-то видит его, а Галлахер не прочь быть увиденным. Если не считать несколько мелких стычек во время службы и в совершенно случайных местах, в которых их занесло, то за последнюю неделю это — их вторая целенаправленная встреча.       За это время Галлахер не расслабляется: он уже видит людей здесь, он уже понимает их, присутствуя рядом с Сандеем тихой необученной тенью, наблюдая за тем, как священник общается с детьми, как он успокаивает взрослых.       Тогда Галлахеру становится хорошо. Тогда он почти забывает о том, ради чего приехал сюда. Но стоит ему отойти от Сандея, как все сразу же теряет свой облик. Сразу же Галлахер впитывает незримый страх этих земель — страх смерти.       … вины Галлахер перед этим не чувствует, однако и оправдывать себя не стремится. Он знает, что страх смерти ему лишь чудится вместе со знанием того, что не знает никто из них.       Ни прихожане, которые, хотя и не наслаждаются жизнью, но проживает ее — серьезно и со своими целями, стремясь к любви Бога за свое послушание. Ни служители церкви — они вообще для Галлахера как размытые фигуры перед глазами. Ни Сандей…       Вот уж за кого Галлахер… нет, не переживал. Чувствовал какую-то незримую ответственность, словно один вид Сандея, одно его слово могло остановить все и одновременно сделать ничего.       Грёзавиль уже давно уничтожен изнутри — по мнению Гофера каждый из них потерял тут почти все, если не все целиком, и Галлахер до сих пор помнил, каким ужасающим Гофер был спустя время после смерти Михаила.       Сам Галлахер был не лучше, но у Галлахера был Миша, который был и надеждой и жизнью в одном лице. Миша остался быть всем миром для Галлахера, вместе с часовней, в которую они перебрались.       … если бы только… если бы только Галлахер сумел предвидеть, что трагедия, что страшный яд смертей и страха, опутавший графство в последние годы, решит забрать у него брата прежде времени. возможно, его бы здесь не было.       Возможно, он бы не убивал Графа, лишь бы оставить графство беззащитным. Оно и было беззащитным, вот только в панике люди начинали осознавать трагедию собственной жизни. Некоторые начинали бороться, другие — уезжать, а третьи… жить тихо, как будто бы на них смотрел сам Бог и защищал от всего.       Взгляд Галлахера упал мимолетно на Сандея, идущего рядом. На легкий румянец после завтрака и теплого чая перед осенней прохладой. На тонкие пальцы. На… на его душу.       Сандей явно относился к третьим — приняв смерть своей сестры, далекую смерть, про которую Галлахер знал лишь со слов Гофера, а значит кратко и лаконично, тот явно жил, как будто бы происходящее вокруг перестало иметь значение.       Если бы какой-то фанатик услышал Галлахера со стороны, то подумал бы, что речь идет про того, кто возвысился.       Но нет.       Замечая легкое движение плеч Сандея от холода, Галлахер имеет дерзость снять свой шарф, на ходу окутав им шею слегка ошеломленногО Сандея, который, впрочем, не останавливает свой шаг.       Это должен быть жест заботы, или, «дикостью» одинокого служителя часовни, однако плевать уже Галлахеру, что подумает Сандей.       Слишком мало времени, слишком мало… всего. А ему нужно больше времени. Чтобы Сандей продолжал смотреть на Галлахера все больше и все яснее, как солнце, встающее из утреннего тумана. Чтобы Сандей мог… понять Галлахера.       Но пока что ему остается лишь смотреть на Сандея, чувствовать явное смущение со стороны священника, быстро бьющееся сердце и почти шокированное осознание уюта в из совместном сопровождении.       Слегка ухмыляясь, как обычно — нагло, пока чужие взгляды не смягчают сами эту ухмылку до сдержанной улыбки, пока другие взгляды не окутывают их, делая их профессионализм более заметным, Галлахер наблюдает.       Хочет поглотить, хочет забрать и хочет укрыть, но при этом смотреть, как этот молодой человек понимает сущность этого мира за пределами боли прихожан, своей собственной, и в этой совместной боли найдет свою свободу.       … пока Гофер не убьет желание жить… не только желание — само слово «жить» на несколько тысяч душ вокруг.       Они доходят: Галлахер смягчает ухмылку — вот уже первые служащие смотрят на него, приветствуют взглядами Сандея, и поэтому на слова «Плодотворной службы Вам, отец Галлахер», он только кивает, не боле.       И за пределами Сандея его взгляд ужесточается.       Что-то идет. Грядет, размашисто и грозно, однако Галлахер понимает, что и как. И это не кажется ему чём-то… ужасным именно по этой причине.       Отворачиваясь от Сандея, Галлахеру кажется, что он окончательно отворачивается от самой веры, но теперь уже навряд ли это имеет значение, когда он зашел так далеко.       Когда они с Гофером зашли так далеко в желании… в желании подарить Грëзавилю. «отдых».       План Гофера заключался в уничтожении. Во взрыве и подрыве множества жизней во всех значениях. Раньше, еще когда Миша был жив, Галлахер не понимал этих амбиций, но его усталость в какой-то момент взяла управление, взяв на себя задачу сработаться с Гофером.       Ужасный план, на самом деле. Зверский.       И именно на него согласился Галлахер: смех да и только.       Они с Гофером значительно отличались: в мысли и в отношении к Богу, однако на фоне того, что у них, как оказалось, была общая трагедия, они… сработались.       Вот только Галлахер видел: разум Гофера был отравлен. Отравлен мыслью, что каждый в этих землях несчастен, и каждому нужно избавление от трагизма в своей жизни.       Понимая это, Галлахер долго думал, что это — в порядке вещей. Эта мысль, надо признать, успокаивала.       … вот только теперь уже лишь одна мысль не давала ему покоя.       … как… как можно убить милую птицу, смотря на которую, кажется, теряешь все свое горе?

***

      Третья встреча с Галлахером… не состоялась.       А Сандей ждал. Он стоял на берегу прежнего озера, смутно о чем-то волнуясь. Как будто бы мысль, ох, шальная чья-то мысль, вгрызлась ему в голову, заполонила все его существо и теперь… теперь Сандей был вынужден волноваться.       Прохладный ветер заставил его слегка поежиться. Шарф Галлахера, который Сандей так и не успел отдать, был в его руках.       Он не любил прохладу. Ассоциировал ее с наказанием и холодом взгляда Гофера.       Гофер…       Может быть, Галлахер у него? Или… или что?       Или Галлахер уехал, покинул это место раньше времени, возвращаясь в часовню, где он был несомненно одинок… или Сандей так думал?       Но что-то становится незримым приговором в его душе, как вдруг, с холма, где располагались монастырь м церковь при нем, Сандей слышит… слышит что-то взволнованное.       Волнение в душе Сандея отзываетая, и не обращая ни на что внимания, и крепче сжав кусок ткани в своих руках, Сандей спешит, чуть ли не бежит, преодолевая расстояние, чтобы…       … столкнуться с одним из служителей церкви — бледного, как полотно, но слишком паникующего и живого, чтобы быть бледным как смерть.       Страх. Страх отражается в глазах Сандея, который подходит к служителю — тот явно искал Сандея, и найдя его, от переизбытка чувств, падает на одно колено, пытаясь удержать равновесие. Плохо получается.       — Господин Гофер… мертв, — сказал шокированный юноша, и Сандей замер, прежде чем успел успокаивающе прикоснутлся к человеку, чтобы поддержать его.       Рука замерла над плечом, и воздух вышел из легких.       … как это… мертв?       Вечер, ночь… дальнейшее утро — все это смешалось в холод. В отвратительный, непонятный и адский холод, заставляющий Сандея думать о том, что больше не осталось в мире ни тепла, ни боли, а лишь пронзающее ощущение дискомфорта как такового.       Холод.       Ноги Сандея, как и его голова, как и каждая частичка его тела болят, когда он выскользнул из своей небольшой комнаты, в которую зашел буквально пару минут назад, не успев ни поспать, ни отдохнуть, поскольку не мог он сидеть спокойно после… после этого.       И нет никого, кто бы больше рассказал ему о своем горе, когда потеря Сандея настигла его — окончательная и бесповоротная, поскольку остался Сандей один.       Сжимая шарф, потрепанный уже шарф после нескольких длинных часов, когда Сандей успел не единожды оббежать территорию монастыря, не едиожды пасть в церкви, Сандей думает о том, что даже нечто мимолётное и прекрасное покинуло его. От этой мысли становится еще холоднее. Где же... где же Галлахер?       Смерть епископа Гофер Древа принесла немало горя всем жителям Грëзавиля, однако виновный до сих пор не был найден. Среди народа царят неспокойные слухи и каждый из жителей графства вместе со скорбью за господина Гофер Древа, чувствуют свою собственную трагедию наиболее сильно.       «Смерть, смерть царит в этих землях,» – подобные панические высказывания стали не чужды жителям Грëзавиля.       Осталась ли вера? Остался хоть кусочек надежды в этом краю, на который Бог взглянет, если мы все помолимся вместе за наше благополучие?       Да, ведь настал день, когда миру явится преемник Гофер Древа — отец Сандей. Ежедневный номер газеты Грёзавиля.