Вернись ко мне

…сам Мегуми развалился на нем, будто так и нужно, и ничего его не смущает, пока Сукуна искоса хмуро на него поглядывает и пытается изобразить недовольный скрежет зубовный. Это же насколько нужно быть то ли храбрым, то ли отбитым, чтобы вот таким образом относиться к самому королю проклятий. Кто б еще дерзнул на это пойти? Только один исключительно ебанутый пацан, таких больше не отыщешь. Ерунда, которая идет на экране, Сукуну мало интересует. Или совсем не интересует. Все настолько скучно и уныло, что он, которому сон даже не нужен, ощущает себя близким к тому, чтобы уснуть. Когда они уже научатся снимать что-то действительно толковое? Ну, например, о великом Двуликом, подчинившем себе этот мир. Звучит, как отличный сюжет! Но Мегуми, вроде как, нравится, так что… Ладно, можно и потерпеть глупые не-шаманские фильмы. Со всей возможной снисходительностью тысячелетнего демона, который идет на уступки и компромиссы. Кто бы еще это ценил! Точно не тот пацан, который сейчас использует Сукуну, как свое личное кресло. Возмутительно. Вот серьезно, привалился к грудной клетке спиной, разлегся на нем вальяжно, лениво откинув голову на плечо, еще и его руки на себе устраивает так, чтобы удобнее и комфортнее было, что за наглец, возомнивший себя бессмертным. – Ты же понимаешь, что я в любой момент могу сбросить тебя на пол? – в какой-то момент не выдерживает и все-таки ворчит… То есть, праведно гневается Сукуна. Потому что именно так ворчат тысячелетние проклятия. Хотя праведно здесь, пожалуй, лишнее, это все-таки не только не о нем, но и вообще держите от него такую бесполезную, утомительную ерунду подальше, фу. Просто само словосочетание хорошо звучит. Но Мегуми остается равнодушен к его заявлению, не выглядит ни испуганным, ни возмущенным, даже не оборачивается, наглец такой, когда лишь флегматично заявляет: – Вперед. Не представляю, что тебя сдерживает. – Не веришь, что могу? – хмуро и недовольно спрашивает Сукуна. Он – тысячелетний демон. Король проклятий. Двуликий. Нет ничего, что ему не под силу! Если бы захотел, подчинил бы себе весь мир… просто лениво как-то, пусть этот мир пока что живет-существует, так уж и быть. Какой-то там смертный… …теперь, после всего, так горько думать о том, что действительно смертный… …пацан двадцати лет отроду не смеет ставить под сомнения его угрозы! – Почему же? Верю, – спокойно и невозмутимо отзывается Мегуми. – Могу и сам уйти, раз уж тебе это так не нравится, – и действительно начинает подниматься. Так! Стоп! Что за вопиющее нахальство? Вот это точно не было частью плана! Куда?! – Куда? – вслух спрашивает Сукуна с глухим рычанием, проскользнувшим в голос, и крепче обхватывает Мегуми поперек живота, потянув его на себя и вновь устраивая спиной на своей грудной клетке. – Кто тебя отпускал? За что получает скептичный взгляд из-за плеча и вздернутую бровь. – С каких это мог мне нужно, чтобы ты меня отпускал? – сухо интересуется Мегуми. …ну да, тебе никогда не нужно было, чтобы я тебя отпускал, вообще ни на что мое позволение не нужно, потому свалил теперь от меня туда, где мне тебя не достать, мудак такой… …мудак… …мудак… …гребаный шаманский мудак… – Кажется, это как раз тебя не устраивало, что я так лежу, а для меня не проблема переместиться, – бесцветно продолжает он, а Сукуна ощущает, как под кожей зудяще разливается легкое раздражение от такого поворота событий. Как так вышло, что его собственные угрозы не сработали. Зато сработали ответные угрозы этого пацана? С какой это стати и в какой момент они так поменялись местами, а? При чем, свои угрозы он еще и тут же вознамерился воплотить в жизнь, свалить попытался, каков уровень дерзости и нахальства! – Когда это я сказал, что разрешаю тебе куда-то перемещаться? – продолжая настаивать на своем, недовольно спрашивает Сукуна и прежде, чем Мегуми наверняка начнет говорить, что никакие разрешения его не интересуют – обхватывает еще покрепче, чтобы этот наглец не вздумал опять попытаться сбежать, и сам продолжает: – Это я могу тебя сбросить на пол, когда захочу, а не ты можешь уйти от меня, когда захочешь. – Тысячелетние проклятия с манией контроля, – возмутительно бесстрашным образом закатывает глаза Мегуми и ворчит: – Как меня вообще угораздило связаться с одним из таких? При этом вместо того, чтобы все-таки вырваться – а ведь мог бы, наглец, – он опять принимается устраиваться с комфортом в руках у Сукуны, из горла которого в ответ вырывается довольный гудящий звук. Но, как только это осознает, чтобы как-то компенсировать момент и вернуть себе статус угрожающего тысячелетнего демона, ему остается лишь с легким раздражением пробурча… опасно процедить: – Но я все еще могу сбросить тебя на пол. – Угу. – Я не шучу. – Знаю. – Угрозы тысячелетних проклятий нельзя так просто игнорировать. – А поведение капризного, непоследовательного подростка в исполнении тысячелетнего проклятия игнорировать можно? – Наглец. – Мудак. – Прямо сейчас тебя на пол и сброшу. – Успехов тебе с этим, – пока Сукуна ощущает себя все более раздраженным то ли из-за этих флегматичных, безразличных ответов, то ли из-за того, насколько собственные угрозы на самом деле не особенно-то и угрожающие, Мегуми вновь бросает на него из-за плеча взгляд, чуть прищуренный, и добавляет серьезно: – Только учти, сбросишь – тогда я больше никогда так сидеть не буду. – Это угроза? – насмешливо спрашивает Сукуна, а уже отворачивающийся Мегуми вновь безразлично пожимает плечами, небрежно отвечая: – Это констатация факта. Вдруг насмехаться Сукуне уже не так сильно хочется. С этого пацана же станется свою констатацию факта в жизнь воплотить. Только что уже чуть не ушел, нахальный засранец! Такая возможность, вроде бы, никак не должна задевать. Но стоит подумать о том, что он больше не будет так доверительно и расслабленно откидываться на Сукуну, не позволит себе быть настолько непривычно мягким – по его меркам мягким – и открытым – по его меркам открытым – у него в руках. Ни за что не станет вновь вот так спокойно подставлять ему спину, будто позади него никакое не тысячелетнее проклятие, способное свернуть чужую, легко маячащую перед лицом шею двумя пальцами. Как вдруг перспектива и впрямь сбросить Мегуми с себя уже не кажется такой уж перспективной. Хотя, если совсем честно, не то чтобы Сукуна всерьез собирался это делать, но… Но. До этого он мог хотя бы притвориться, что это вообще допустимый вариант, который находится в рамках возможностей, а угрозы не совсем пустые и беспочвенные. Хотя именно такими и были. – Вообще-то, я не твое персональное кресло, – ворчит… ладно, на этот раз действительно ворчит Сукуна, одновременно притягивая ближе к себе Мегуми, это твердое, сильное, теплое тело, которое идеально ощущается в руках, будто для них и было создано, и зарывается лицом в его шею, ведя носом по мраморной, бледной коже. Спокойно позволяя это и явно даже не думая возмущаться или сопротивляться, вообще не предпринимая никаких попыток к чему-то такому, он в ответ фыркает: – Это только твое мнение. – Вообще-то, мое мнение – это закон. – Правда? Для того, кто так сильно хочет, чтобы я ушел, ты слишком уж запаниковал, стоило действительно попытаться уйти. – Ничего я не паниковал! Я тысячелетний демон! Я не умею паниковать! – Убеждай себя в этом. Глухо зарычав, Сукуна кусает Мегуми за ключицу, но совсем мягко, без попытки причинить реальную боль, и оказывается вознагражден его коротким смешком. Когда это вообще стало ощущаться наградой? Какой кошмар! Он тысячелетнее гребаное проклятие! Он тьма! Он хаос! Он разруха! Он пепел и тлен! …он – персональное кресло для Фушигуро Мегуми. Как докатился до жизни такой? Почему эта жизнь ему вполне нравится? – Тогда ты – моя персональная дакимакура, которую я могу жамкать в руках, – бурчит Сукуна, пытаясь таким образом восстановить хоть какое-то подобие справедливости для короля проклятий, но Мегуми, засранец такой, фыркает с намеком на веселье. – Тысячелетнее проклятие, которому нужно жамкать дакимакуру? Это уморительно. – Считываешь уморительным тысячелетнее проклятие? – Именно. – Совсем инстинкт самосохранения отшибло? – Встречный вопрос – а он у меня когда-нибудь был? – Здесь нечем гордиться, – недовольно ворчит Сукуна, которому, к сожалению, последний аргумент оспорить нечем, за спиной целые годы их знакомства, наглядно демонстрирующие, что ответ здесь неутешительный. Это точно нельзя причислить к хорошим новостям. Но потом Мегуми вновь фыркает, а веселье вспыхивает искрами в его ярких глазах, взгляд которых вновь сверкает, брошенный через плечо, и он полностью отвлекается на это. …настолько новости не хорошие с болью и горечью осознает уже позже… В эти же секунды Сукуне так хорошо и согревающе, как для тысячелетнего демона не должно быть возможно, и этим пока что можно наслаждаться. Еще не зная, что это такое – продолжать существовать и дышать. Когда предпочел бы быть мертвым…