Вернись ко мне

…уходит. Этот гребаный пацан уходит от него туда, где Сукуна не знает, как его достать, потому что победа над смертью – что-то, неподвластное даже тысячелетнему проклятию. Можно смерть отстрочить. Можно найти способ заточить свою душу в двадцать пальцев, уничтожить которые будет не под силу даже сильнейшим шаманам. Можно превратиться в самое мощное, известное проклятие, одно имя которого ведомо всем и всех заставляет содрогаться. Можно прожить тысячу лет. Можно стать для других проклятий королем, нацепить на себя личину Двуликого, подчинить себе мир. Или быть на пути к этому. В том и дело, что в этих случаях речь идет не о простых смертных, не о шаманах, не о костях с мешками и мясом, бесполезных, хрупких, убиваемых так легко, что достаточно двух пальцев – ими можно свернуть тонкую шею, как переломить ветку и даже проще. Но и для Сукуны смерть – не полная неизбежность. Его все-таки можно убить, пусть это и очень сложно, вряд ли под силу кому-либо из ныне живущих. Даже шестиглазому и обладателю техники десяти теней. Иначе именно это уже и сделали бы. А после того, как смерть все же нагрянет… Что ж. Кое-какие способы выкрутиться даже из этого все-таки есть. Среди сотен и тысяч техник можно отыскать ту, которая будет способна вытащить из-за грани часть души. Но лишь часть и это калечит саму душу умершего, заставляет его и в посмертии биться в агонии, а эффект все равно не длится долго. Такой способ применим разве что к тем, от кого может быть временная польза и до чьей участи при этом совсем нет дела. Чья душа – просто разменная монета, разрываемая, как хрупкое полотно пергамента. Настолько же легко и небрежно. Еще можно сберечь и защитить, восстановить тело. Заставить его вновь жить. Восстать. Кендзяку – примет тому. Но речь только о теле. А что такое тело без души? Что такое тело без того, кто делал его значимым? Что такое тело, в котором теперь обитает какой-то урод, вроде того же Кендзяку? Как бы Сукуна ни хотел вернуть этого шаманского мудака, гребаного раздражающего пацана обратно хотя бы ради того, чтобы самому его убить и этим проучить – ни на один из приходящих ему в голову вариантов он не пойдет. Потому что рвать его душу – прекрасную, яркую, светлую душу – ради считанных мгновений рядом, обрекая при этом на вечность мучений, не собирается, когда даже нет гарантии, что на эти мгновения пацан останется таким, каким был, не забудет самого себя. Ничто из таких очевидных вариантов не вернет Мегуми в их мир. Не по-настоящему. Это не значит, что он не собирается искать способ все-таки вернуть. Что-то, неведомое всем остальным, до чего может дотянуться лишь тысячелетний демон, король проклятий. Который – не все остальные. Представляет из себя куда большее, способен на куда большее. А ведь Сукуна мог бы сделать этого раздражающего пацана настолько близким к бессмертию, насколько является сам. Говорил ему это. Обещал. Пытался искусить подобными словами, перспективами, возможностями. Предлагал положить к его ногам весь гребаный мир и действительно сделал бы это. Потому что он кто угодно, но все-таки не лжец. Может увиливать, скрывать, хитрить, оперировать удобно словами, обходя правду по дуге, но все это совсем не ложь. Слово тысячелетнего демона чего-то стоит, этим Сукуна всегда мог гордиться, и выполнил бы все данные Мегуми обещания. Уступил бы ему собственный трон, чтобы наблюдать со стороны и наслаждаться тем, как шикарно тот на нем смотрит. Но нет. Гребаному пацану нихрена не было нужно – ни бессмертие, ни власть, ни слава, ни богатства, ни жалкий мир у его ног. Никакие слова Сукуны так и не смогли подействовать, хоть сколько-то приручить, найти способ перетащить на свою сторону. А теперь уже поздно. Теперь этот шаманский мудак посмел… посмел… да чтоб его, а! Нужно как-то выкручиваться и решать те проблемы, которые он посмел создать своей идиотской бессмысленно жертвенностью. Раньше Сукуна не особенно интересовался тем, как вернуть кого-то из-за грани. Его волновало больше, как отсрочить смерть лишь для самого себя, и не было вокруг него тех, кого ему хотелось бы вернуть уже после смерти. Из-за кого заинтересовался бы этой темой всерьез, чтобы перестраховаться. А сейчас он разделяет все свои поиски на две составные части. Первая, конечно же – отыскать тело Мегуми. …мысленно называть его имя все еще почему-то больно. Вторая – если все-таки… если, то найти надежный способ вернуть его обратно. В приоритете, конечно же, первое, ну а второе – что-то вроде запасного плана, в который даже сам не особенно верит, но сдаваться легко не собирается. Сукуна – тысячелетнее проклятие. Пошел этот гребаный пацан к дьяволу, если считает, что он сдастся. Или что самому пацану позволено так просто сдаться и получить тот покой, который нихрена ему не светит. А учитывая, что в этом мире за дьявола, пожалуй, сам Сукуна… Вот сюда пускай и идет, мудак. Но дело в том, что нормально сосредоточиться даже на первом, самом важном задании, никак не получается. Проблем с контролем у него никогда не было, он убивал лишь тогда, когда собирался убить, лишь тех, кто был намечен целью, будь то один человек, будь то целая улица таких. Конечно, в нем есть жажда рек пролитой собственными руками крови и воплощенных в пепел городов, не стоит ждать иного от тысячелетнего демона. Но Сукуна не просто король проклятий. Он – расчетливый король проклятий. У него есть мозги, есть хитрость, есть умение добиваться того, чего хочет. Убийства для него в первую очередь призваны вести дальше по намеченной дороге, убирая преграды. В них есть смысл. В первую очередь падут те, кто мешает Двуликому на пути к его цели. Чья смерть поможет на этом пути. Кто посмел предать, попытаться использовать, решил, будто сможет тысячелетним демоном управлять и это сойдет ему с рук. А резня ради резни… это, конечно, может быть весело, но лишь после того, как планы будут воплощены в жизнь, а построенных из черепов трон станет во главе мира. Именно поэтому Сукуна – опаснее простого жадного до крови садиста. Что Мегуми всегда хорошо понимал. Мегуми… Хах. Тысячелетний демон в лице Сукуны, который сам не может вспомнить, когда же в последний раз убивал, не считая проклятий. Когда в последний раз отнимал смертную обычную жизнь ради ли планов, ради ли утоления жажды крови. Звучит примечательно, не так ли? Но, что еще важнее – ему этого и не хотелось. Не нужно было преодолевать себя, пересиливать. А убивать по-настоящему тянуло лишь тогда, когда опасность угрожала одному возомнившему себя бессмертным – но отказывающемуся бессмертным становиться – пацану. Кажется, здесь много пищи для размышлений, да? Нет. Нахрен. Над причинами – одной очень конкретной, посмевшей ускользнуть теперь туда, куда не дотянуться, причиной – таких изменений в себе задумываться не собирается. Сукуна утопит мир в крови, заставит захлебываться этой кровью, если тупой пацан дерзнет не вернуться. А до тех пор у него есть цель, для достижения которой нужны смерти разве что Кендзяку и его шайки, значит, нельзя позволять себе срываться и отвлекаться. Но в том и проблема. Потому что контроль, который неизменно служил ему без сбоев. Теперь то и дело грозит предать. Под закрытыми веками – яркие, пронзительные глаза, всегда пробиравшиеся взглядом так глубоко, как это казалось невозможным. Под пальцами – ощущение мраморной, теплой, мягкой кожи, обтягивающей твердые мышцы и такой интригующей для изучения касаниями. В ушах – хрипловатый голос, вечно спокойный, невозмутимый, спорящий с ним, перечащий ему. В сознании – оттенки, иногда пробивавшийся в спокойствие и пронзительность. Ярость радужек. Раздражение голоса. Уголки тонких губ, поджатых, приоткрывающихся в недовольном цоканье или едком хмыканье, изгибающихся в улыбках, улыбках, улыбках. Таких редких, но бесценных улыбках. Которых теперь Сукуна уже не увидит, не заслужит, не отвоюет жадно для себя одного. А под пальцами у него на самом деле нет мягкости кожи и твердости мышцы, и глаза его смотрят лишь в пустоту, которую этот пацан после себя оставил, и в ушах гулкая, отчаянная тишина, которую, кажется, невозможно будет разрушить, даже если заорать во всю глотку. Скрипнув зубами, Сукуна оглядывается вокруг себя, пытаясь понять, что бы еще такого куда-нибудь швырнуть. Но все уже расшвыряно и разломлено. …включая его самого. Единственный целый участок – это стол с бумагами, исследованиями, вычислениями. Все то, что касается Мегуми, попыток отыскать его или найти способ, если понадобится, вернуть из-за грани, зарычать разъяренно в вечно невозмутимое лицо и тут же к чертям убить. Вот только разъяренно рычать остается лишь в пустоту. Пустоту. Пустоту. Что Сукуна и делает, когда вжимает кулаки в стену, понимая, что разрушит ее полностью, если въебется хоть одним. Даже без мощи своей техники, корча из себя лишь беспомощный мешок с костями и мясом вроде какого-нибудь гребаного шаманского пацана, который посмел… да чтоб его! Но ему нужно куда-то это вылить, пока не подорвало весь мир. В вместе с ним и тело Мегуми, которое тогда, при таком раскладе он уже не отыщет… – Если тебе так хочется кого-то ударить, то вот он я, к твоим услугам, – фыркает со стороны двери фальшиво-веселый голос, на который Сукуна резко оборачивается. Годжо. Гребаный Годжо. Все это – вина гребаного Годжо…