Вернись ко мне

…ведь так же, да? Их с Сукуной почти ничего не связывает и Мегуми не знает, почему именно его образ здесь, в густых вязких тенях, оказывается ярче всего. Не Сатору, который в каком-то смысле стал родителем – ну, как сумел, чего уж там, особенно учитывая, что он вообще ничего не был должен делать. Не Юджи или Нобара, которые стали для него лучшими друзьями из возможных, а других никогда не хотелось и не нужно было. Не они, по-настоящему живые, светлые, дышащие, важные ему, к которым должно в первую очередь тянуться то, что от него в этих тенях еще осталось. А именно Сукуна. Из всех возможных вариантов, из всех близких и дорогих людей… который даже, в общем-то, не человек. Один из тех, с кем Мегуми должен был бороться. Да и назвать его близким или дорогим? Хах. Смешно тем, что совсем не смешно. Хотя сам Сукуна наверняка от таких заявлений посмеялся бы. Глупый двадцатилетний шаман, думающий о тысячелетнем проклятии, короле демонов, Двуликом так. Смешно ведь, правда? Во всем этом нет смысла. Но факт остается фактом – среди теней его сотканный из тьмы образ так и остается ярче всех. Оскаленный. Злой. Отчаянный. Острота татуировок, о которые, кажется, сейчас можно было бы порезаться. Алое пламя преисподних в глазах, о которое, кажется, сейчас можно было бы обжечься. Хотя сейчас это и невозможно физически, потому что физического не существует теперь по определению. Возможно, это именно Сукуна потому, что Мегуми сам теперь – сотканный из тьмы, а подобное тянется к подобному? Или что он такое вообще сейчас? Прислушавшись к себе, ему не удается отыскать никаких признаков жизни в себе самом. Нет дыхания. Нет сердцебиения. Нет каких-то базовых человеческих потребностей, вроде жажды или голода. Есть только мысли, которые становятся все более отчетливыми, ясными по мере того, как он осознает себя. Вспоминает собственную жизнь лучше и лучше с каждой секундой… минутой? Днем? Веком? Здесь вообще есть такое понятие, как время? В любом случае, этого ведь недостаточно. Лишь из мыслей человек не может состоять, пусть без них тоже невозможно человеком быть. Что такое тело без души, но и что такое душа без тела? А является ли Мегуми сейчас этим, душой? Память, осознание себя, эмоции… это и есть душа? Можно ли так называть? Кажется, теперь как раз самое время такими философскими вопросами задаваться. Ну а что еще делать-то? Хотя что-то сделать все же нужно, по крайней мере попробовать вместо того, чтобы просто смириться с этим странным неопределенным существованием. Будучи никем. Будучи нигде. Поэтому Мегуми пытается сосредоточиться. Осознать хоть какое-то окружение вокруг себя. Но ничего не выходит, сплошь тени, из которых состоит мир, он сам, его мысли. Тени. Тени. Тени. Все эфемерное, зыбкое и бесформенное. Никто и нигде. Нигде и никто. Никакого ориентира, ничего, за что можно было бы зацепиться. Вот только откуда браться теням, если света нет? А может быть, все-таки есть. Светом сияют улыбки Сатору, Юджи и Нобары. Ясные и грустные. Зовущие к себе, помимо этого, взглядами, выражениями лиц, фонящей от них тоской. Да, они переживут потерю Мегуми, но… Им будет больно, верно? Боль. Конечно, он помнит, что такое боль. Помнит, как терпеть физическую, которая теперь ему недоступна. Помнит, сколько разрухи приносит внутренняя, сейчас принимающаяся скрести по теням, из которых весь состоит. Но не за себя, за себя и при жизни не болело, не заслуживал этого. За них. Потому что их боль – это то, чего ему сильнее всего хотелось бы избежать. Всегда. При жизни ли, после смерти ли. Сам тоже, может быть, по итогу сумел бы потерю этих, самых важных людей пережить, как-то приспособиться к новому существованию, подняться и потащиться дальше. Но точно потерял бы огромную часть себя, которую уже невозможно было бы отыскать. Да и не хотелось бы искать, потому что эта часть ушла бы вместе с ними туда, за грань. Туда, где, кажется, Мегуми сейчас. Тогда, может быть, их образы в тенях – это как раз и есть та часть, которую они отпустили от себя вместе с ним? Которую от них оторвало и утащило за грань против их воли? Почему тогда Сукуна – отчетливее и ярче всех? В этом все еще нет смысла. Нет. Но если у Мегуми есть хоть какой-то мизерный шанс вернуться, то нельзя так просто сдаваться. Он ведь никогда раньше и не сдавался. Иначе вообще так долго не прожил бы. А если уж Годжо Сатору чему-нибудь научил, так это до последнего продолжать двигаться вперед, через боль, через невозможность подняться, скрипеть зубами, но ползти, карабкаться, взбираться вновь на ноги, даже когда сил уже больше нет, насколько бы жизнь не била по коленным чашечкам и почкам, пытаясь сломать. Хотя и до него тоже пришлось этом научиться или их знакомство вовсе могло бы не состояться. Так если Мегуми все еще способен мыслить. Как он может просто сдаться? Допустить, чтобы им было больно хоть какую-то лишнюю секунду? Не сделать все и намного больше ради того, чтобы любой намек на боль для них искоренить? Поэтому Мегуми цепляется – за образы перед собой, за их свет, который создает тени, свивая из них мир и его самого. Сатору. Юджи. Нобара. Сатору. Юджи. Нобара. Сатору. Юджи. Нобара. …Сукуна. …Сукуна. …Сукуна. У них, разделенное на двоих, еще там, при жизни, до грани, за которую Мегуми упал, было ведь не только яростное и злое, так ведь? Сейчас, когда осколки памяти все яснее собираются в цельную картину… Там очень много невысказанного, скрытого. Но ведь на самом деле и… Кажется, теплое там тоже было. Нежное. Светлое от того, кто сам весь создан из тьмы, стремится накрыть ею остальной мир. Кто ставил своей целью тьму Мегуми наружу вытащить. Даже если Сукуна его позабыл тут же, стоило исчезнуть из его поля зрения. Даже если выдохнул с облегчением, что надоедливый пацан больше не мельтешит где-то по периферии зрения. Даже если в это самое время, пока самому остается лишь тонуть в тенях – прошли, схлынули в никуда десятилетия, столетия, тысячелетия. Мегуми все равно был бы рад вновь заглянуть в эти сверкающие алой опасностью глаза. Ему все равно хотелось бы – хотелось бы, хотелось бы, он все еще помнит, что это такое, чего-то хотеть – провести подушечками пальцев по татуировкам так, чтобы под ногтями не оставался багрянец. Мягче и ласковее. Изучая тактильно чернильные изгибы. Даже если бы у тысячелетнего проклятия его нежность вызвала бы лишь глумливый смех. Хотелось бы наконец озвучить хотя бы часть из невысказанного. А для этого нужно хотя уметь говорить. Дышать. Осязать. Осознавать себя не лишь как поток мыслей в неизвестности. Лучше сосредоточившись и сконцентрировавшись, Мегуми упрямо пытается заставить себя почувствовать хоть что-нибудь. Осознать себя, как физически существующее тело. Вспомнить, как поднимать веки, чтобы смотреть глазами. Как открывать рот, чтобы им говорить. Как ощущать что-нибудь под ладонями и что такое вообще ладони, пальцы… О. О-о-о. Кажется, руки у него все-таки есть, и под ними – что-то твердое, ощущаемое до сих пор существующим осязанием. Так он лежит? Умеет лежать? Осознает, что это такое – лежать? Забавно, как когда-то само собой разумевшееся теперь ощущается откровением и открытием. Достижением. Уж кто бы и впрямь посмеялся, так это точно Сукуна…