Вернись ко мне

…смешно – застрять где-то на полпути между жизнью и смертью, даже не зная, существуешь еще или это всего лишь агония умирающего разума. Возможно, именно Сукуна с его специфичным чувством юмора и впрямь оценил бы. Но вот Мегуми как-то не особенно. Наверное, один конкретный тысячелетний демон сказал бы – это потому, что он просто невероятно унылый шаманский пацан, у которого в анамнезе чувство юмора не числится. Ну уж что есть. Ему в какой-то момент показалось, что, может быть, раз уж хотя бы частично тактильные ощущения вернулись, это можно считать хоть каким-то прогрессом и дальше станет немного проще… Но нет. Если так припомнить – то и при жизни никогда и ничего для него не оказывалось по-настоящему проще, разве нет? Кроме твердой поверхности под, предположительно, все-таки руками, он больше не чувствует ничего. Это разочаровывает. Подавляет. Угнетает. Теперь негативные эмоции возвращаются в полной мере и начинает постепенно, планомерно под собой погребать, накатывая все мощнее, так, что остается ими захлебываться без возможно отмахнуться, запереть, отгородиться от всего этого. Почему вместо такой лишь вредящей ерунды не могло вернуться в ощущениях что-то, от чего есть какая-то польза? Лишь тогда Мегуми наконец понимает, что до этого эмоции в целом почти и не ощущал. Только теплые отголоски к дорогим ему людям, о которых вспомнил первыми. Конечно, из этой картины сильно выбивается Сукуна, который не человек, а называть его дорогим себе кажется чем-то сюрреальным и абсурдным. Но то, где Мегуми находится сейчас, и реальностью-то не назовешь. Когда еще быть абсурдным, если не сейчас? Да и эмоции конкретно к Сукуне изначально оказались гораздо сложнее, чем ко всем остальным: смесь из теплых – и огненных, обжигающих, яростных. Нежных – и мрачных, пасмурных, ядовитых. Мягких – и колючих, оскаленных, острых, как нити татуировок на его коже. Он смутно припоминает, что раньше отлично умел эмоции контролировать, запирать те, которые были слишком сложными, а разбираться с ними в конкретный момент времени не оставалось возможности. А ведь полезное умение, стоит признать, которое сейчас, очевидно, ему неподвластно. Поэтому накатывающее негативные эмоции подавляют. Угнетают. Призывают сдаться и перестать стараться. Зачем, если на самом деле ему некуда возвращаться, и никто по-настоящему с той, светлой стороны посмертной грани не ждет? Они все будут в порядке и без него, в конечном итоге, даже если для этого понадобится немного времени. Ну а уж Сукуна тем более, этот вряд ли даже на недолгий период почувствует себя не в порядке. Поэтому нет никаких причины выворачивать свое сотканное из теней нутро и так сильно пытаться. Какой. В этом. Смысл? Существование Мегуми никакой толковой пользы миру не приносило, а, может быть, в результате близким ему людям станет даже проще без него. Возможно, он был лишь тяжестью за их плечами, горстью наваленных в рюкзак камней, которые оттягивали назад и норовили сломать хребет, доставляя лишнее беспокойство, неудобство, без которого станет проще дышать. Звучит логично. Здраво. Может быть, его смерть – это благо, с которым на самом деле не стоит бороться. Наоборот, нужно за него поблагодарить. А еще теперь наконец можно было бы отдохнуть. Перестать ежесекундно сражаться. Перестать раз за разом швырять себя из битвы в битву. Разве это плохо звучит?.. …но нет. Так нельзя. Это звучит больше, как слабость и малодушие, попытки найти себе оправдание для того, чтобы сдаться, чем как логика и здравый смысл. Напоминают о себе и врожденное упрямство, и вшитая в кожу привычка сражаться всегда, не опуская руки до последнего, и чувство ответственности, которое никогда не позволяло бросать дела на полпути, отказываться от своих решений и слов или переваливаться последствия за них на других. Разве смерть – это оправдание для того, чтобы стать жалким, никчемным и выбрать простой путь? Ни один из них, ни Сатору, ни Юджи, ни Нобара, не одобрили бы рассуждения о том, что им без него будет лучше. Наоборот, они, вероятно, были бы в ужасе от таких слов и сделали бы все, чтобы доказать – это неправда и никогда правдой не станет. Если уж Мегуми сам привязался к этим людям и привязал их к себе, то не может теперь их бросить, пока у него еще есть хоть какой-то выбор, делать это или нет. Стоит попытаться вернуться хотя бы ради того, чтобы продолжать их защищать, как умеет. Ведь если он может ощутить хоть что-то. Даже твердую поверхность под собственными существующими ладонями. Возможно, это все-таки значит, что Мегуми все-таки чуть больше жив, чем мертв? Что шанс вернуться до сих пор существует, хотя бы эфемерный и зыбкий? Мертвым не положено ничего чувствовать. Ни физически. Ни внутренне. Разве не так? Хотя бы за это стоит цепляться, чтобы пытаться. Хах. Похоже, даже после смерти отдых ему не светит, сам же добровольно от него отказывается, продолжая сражаться за что-то зыбкое в тенях. Ну не дурак ли? Может, и дурак. Но иначе все равно не получается. Да и увидеть охреневшее лицо Сукуны, когда он сделает невозможное и восстанет из пепла, вновь ожив даже с дырой у себя в грудине – это может быть весело. Тут и тысячелетний демон, стремившийся к бессмертию, должен оказаться хотя бы немного впечатлен. Сукуна. Сукуна… Ведь это Сукуна – тот, кого он тогда бросился собой прикрывать? Ведь это Сукуна – тот, чьи полные ужаса, пылающие алыми преисподними глаза увидел прежде, чем тени обняли и утащили к себе? Ведь это Сукуна – тот, кто бросился к нему тогда и попытался ответно перехватить, не позволить собой жертвовать? Успел ли? Хотя бы после того, как сердце из грудины вынесло ударом? Этого Мегуми уже помнит. А что помнит – так это как именно Сукуна почему-то на протяжении долгих лет их знакомства все чаще становился тем, кто скалился и рычал на него из-за подобной жертвенности. Хотя в этом нет особого смысла. Возможно, дело в том, что он просто не понимал, зачем так делать, а от того и рычал? Еще один повод ему посмеяться – тупой двадцатилетний шаман, который попытался защитить собой тысячелетнего демона, короля проклятий, Двуликого. Даже звучит, как несусветна глупость, а Мегуми это, похоже, воплотил в жизнь. Ну как есть дурак. Он просто… кажется, совсем в тот момент не думал. Инстинктивно кинулся вперед, как только увидел, что Сукуна в опасности. Забыл и о тысячелетней жизни, и о бессмертии, и о силе, и о проклятости, и вообще обо всех рациональных причинах, почему этого делать не стоило. Наверное, более алогично себя ни разу за всю жизнь не вел. Самое абсурдное в том, что даже сейчас о своем выборе не жалеет. Наверное, поступил бы также, даже если бы был шанс вернуться и все переиграть. Вот уж и правда. Тупой пацан. А Сукуна едва ли его порыв оценил. Едва ли его толком на самом деле даже заметил. Едва ли ему было и остается теперь хоть сколько-то не плевать на такой исход и на Мегуми в целом. Но… Наблюдают ли с таким ужасом за смертью тех, на кого на самом деле плевать? Или, может, тот ужас в полыхающих алыми преисподними радужках тоже – предсмертная агония умирающего разума? Как прощальный подарок от мироздания, бытия, собственного сознания – просто иллюзия того, чего хотелось бы. Тысячелетнему проклятию все-таки не совсем плевать на тупого двадцатилетнего шаманского пацана. Но чего на самом деле нет. Вот только почему-то совсем не верится в то, что это была лишь иллюзия. Слишком реально, слишком ярко, слишком по-настоящему ощущается. Даже здесь, в зыбких тенях. Ладонь на твердой поверхности сжимается в кулак, разжимается вновь, а под пальцами – да, у него есть пальцы, теперь уже точно – ощущается легкая шероховатость. Кажется, что, предположительно в ушах – если допустить, что все-таки есть уши, которыми можно слушать – отдается гул всего одного уверенного, глухого, твердого стука, резонирующего откуда-то из грудины, которая должна пустовать. Наверное, только кажется. Хотя, возможно, оттуда Мегуми все вырвал даже еще раньше, чем это произошло буквально. Вырвал и отдал Сукуне, этому тысячелетнему татуированному мудаку, которому оно никогда не было нужно. Которого как-то застал – удивительно дело для тысячелетнего демона, которому это даже не нужно – спящим. Лежащим лицом тоже на твердой шероховатой поверхности, вот только тогда уж точно стола. Видеть не мудацкие, более мягкие стороны мудака. Это все-таки странное чувство…