Вернись ко мне

…хорошо уже никогда и ничего не будет. Не то чтобы Сукуна хоть когда-нибудь за целое тысячелетие своей жизни рассчитывал на какое-то там хорошо. Он король проклятий. Двуликий. Тысячелетний демон. Ему нужно лишь торжествующе, мрачно, ликующе, с абсолютной властью в руках и злорадным, безумным смехом, льющимся в такт рекам крови, а не глупое, слащавое, выхолощенное хорошо. Но проблема в том, что с Мегуми… С ним хорошо было. Этот идиотский пацан показал ему, что такое это хорошо. А еще что такое счастливо. Тепло. Светло. Чтобы теперь свалить, сбросив с себя всю ответственность за то, что сам же натворил. Перековал тысячелетнего демона под себя, переплавил фундамент его тысячелетнего существования, чтобы по итогу оставить одного разбираться с последствиями всего этого. Справедливо ли это? Не особенно. Ну и где сейчас все твои рассказы о том, что от своей ответственности никогда не отказываешься и не бежишь, а, гребаный пацан? Теперь выясняется, что благородные мудаки. Это худшая разновидность мудаков. У них еще и аргументы найдутся, почему поступают правильно, когда на самом деле просто ведут себя, как, в общем-то, мудаки. Наверняка пацан мог бы целый трактат для Сукуны написать о том, почему уверен в своем суицидально-жертвенном поступке и ничего менять не стал бы, да чтоб его. Ведь не пожелал бы ни на единую гребаную секунду, верно? Наверняка еще и повторил бы это выступление, выдайся ему такой шанс. Ну как есть мудак! По крайней мере, на этот раз им с Годжо уродливо и клыкасто ухмыляется хоть какая-то удача. Еще бы из нее что-то стоящее выгорело. Они действительно после всех бездарно потраченных усилий и времени находят место, где Кендзяку собрал всю свою бесполезную шайку и где эти уроды расслабленно себе играют в футбол головами друг друга – чтобы от безделья пинать хоть что-то, видимо, – и строят какие-то кривые, нерабочие планы по захвату мира, пока по их вине этот самый мир рушится. Даже если исключительно в локальных масштабах одного Сукуны. Хотя он в принципе не понимает, как так выходит, что весь остальной мир не рассыпается пеплом следом за его собственным, раз Мегуми больше не может ступать по этой земле. Ведь ради него все мироздание и существовало, разве нет? А без него. Какой во всем этом, нахрен, смысл?! По крайней мере, теперь Сукуна наконец сможет отпустить свою ярость на свободу и оторваться на тех, кто действительно виновен и того заслуживает… Но проблема в том, что нет, пока что до сих пор не может. Если он взорвется и испепелит это место сейчас, то вместе с ним испепелит и тело Мегуми, которое, предположительно, должно находиться где-то здесь. Именно он для Сукуны – первоочередная задача, а не возможность утопить мир в потоках крови, рожденных его гневом и болью. Именно к нему на самом деле рвется все нутро. А месть за него… Это потом. Позже. Будет еще время, когда увидит собственными глазами. Когда наконец точно убедится… Им с Годжо достаточно лишь раз пересечься взглядами через немалое, разделяющее их расстояние. Они могут во многом расходиться во мнениях, по уйме поводов сраться, найти тонну причин для презрения друг к другу, но есть кое-что, в чем все-таки безоговорочно сходятся. Это Мегуми. Может, он важен им и по-разному, конечно, вот только Годжо, хоть и бесполезный сэнсэй, так очевидно относится к нему, как к собственному ребенку. Эти двое давно стали друг для друга семьей, даже если оба продолжали притворяться, будто это не так. Потому для него это потеря, как для родителя. Тогда как для Сукуны… Для Сукуны это потеря, как для того, кто нашел весь свой мир, но даже не успел толком к нему прикоснуться, узнать его, изучить, исследовать, хоть сколько-то насладиться им, молиться и поклоняться ему, как должно, как хотелось бы. Когда тот рухнул прямиком в руках. Но в этот момент, когда они смотрят друг на друга, Двуликий и шестиглазый – это абсолютное понимание. Без сомнений. Без заминок. Без слов. Им оба здесь в первую очередь с одной целью – Мегуми. Мегуми. Мегуми. Найти. Убедиться… Или хотя бы не позволить этим уродам использовать его тело в собственных целях. Им даже не нужно ни о чем сговариваться, это просто понимающий, мрачный кивок от Годжо, который с широким оскалом и угрожающе-жизнерадостным: – Ну что ж, проклятьюшка очаровательные, давайте поиграем! – бросается в битву бок о бок с сопляком и девчонкой, которые настояли на том, чтобы тоже сюда отправиться, и никакие уговори и аргументы Годжо их не убедили остаться и не влезать. В это время Сукуна, как бы сильно ему ни хотелось присоединиться к веселью – бросается в другую сторону по их молчаливому сговору. На поиски этого гребаного пацана. Здание огромное, напоминает какой-то долбаный лабиринт, в котором, наверное, можно было бы плутать сутки, чтобы по итогу обнаружить: на самом деле все это время наматывал круги. Потому что нихрена не может быть просто даже в чем-то таком обыденном, как гребаный план здания, верно? Вот только для Сукуны это не проблема, потому что ведет в эти секунды не зрение. Даже не техника. Не тысячелетний опыт. Его ведет чуйка, настроенная на одного лишь Мегуми. Та самая, которая часто приводила к этому раздражающему пацану, стоило ему в очередную суицидальную хрень ввязаться. Ведет туда, в темноту, пока он ускоряет шаг, быстрее, быстрее и быстрее, ощущая нутром, что тот где-то здесь, здесь, здесь, уже совсем близко, осталось еще чуть-чуть, пока в это время внутренности сжимает страхом и надеждой. Конечно, тысячелетним демонам не положено ни бояться, ни надеяться. Но гребаный пацан все переиначил и переиграл для него. Сдвинул тектонически плиты существования. Когда Сукуна наконец врывается в одну из комнат, почему-то уже, заранее уверенный, что попал именно туда, куда нужно – он замирает. Ему даже не нужно оглядываться вокруг, потому что взгляд моментально прикипает к правильному месту. Узнавание приходит тут же. Сходу. Будто мог бы не узнать. Один взгляд – и обрыв внутренностей в пропасть. Ступор, ошарашенный, неверящий, обнадеженный, длится всего долю секунды, но Сукуна уже в следующее мгновение срывается вперед. Туда. К нему. К нему. К нему… Закрытые глаза. Мертвенно-бледное лицо. Никаких признаков увядания тела, несмотря на то что прошло уже несколько дней, но, возможно, его поддерживают какой-то техникой, потому это ничего положительного, к сожалению, не доказывает. В самом помещении довольно тепло, даже если внутренности сковывает льдом. А там. Там, где раньше была грудная клетка. Там, где раньше билось это прекрасное, огромное сердце… Действительно та осевшая в памяти, такая страшная, приводящая в ужас тысячелетнего демона сквозная дыра, сквозь которую даже видно стол, на котором пацан лежит. Нет. Нет. нет нет нет нет нет… …да. Ведь Сукуна на самом деле всегда знал ответ, верно? Все эти дни, недели, века, тысячелетия… сколько там прошло с тех пор, как тупой пацан полез своей идиотской – прекрасной, бесценной – жизнью ради него жертвовать? Кажется, эта агония длилась дольше, чем все существование до, чтобы теперь наконец оборваться именно так, как и следовало ожидать. Надежды нет и никогда не было. Он ведь видел все собственными глазами! Его обрушивает на колени так, будто на спину падает небо. Протянув руки вперед, Сукуна осторожно, бережно стаскивает тело Мегуми – больше не дышащее, такое страшно-холодное, мертвое, мертвое, мертвое тело – к себе на колени, к своей грудной клетке. Прижимает его ближе, мягко и трепетно, как самое драгоценное, что когда-либо было в его жизни. Потому что это и есть самое драгоценное. Но теперь его больше нет. Ничего теперь больше нет и не будет. Внутренности опустошает той болью и скорбью, которые он пытался игнорировать и не замечать, заталкивать глубже в себя и отрицать все эти дни-недели-века-тысячелетия. Все то время, когда надеялся там, где надежды никогда на самом деле и не было. Прижимает к себе чуть крепче, но нежно, ласково, так, как Мегуми всегда заслуживал, чтобы с ним обращались. Сколько же времени Сукуна бездарно потерял? Почему не ценил каждую секунду, проведенную с ним? Почему не выцарапывал каждое возможное мгновение, которое мог быть рядом? Почему не наслаждался просто возможностью смотреть на него, теплом его тела, его дыханием, биением его прекрасного сердца, которое эти уроды вырвали? Почему не сделал все, чтобы заставлять его почаще улыбаться, смеяться? Почему не приложил максимум усилий к его счастью? Почему только теперь, так поздно, поздно, слишком поздно, приходит осознание, насколько это все важное, бесценное? Почему только теперь… …когда всего этого больше нет? Ткнувшись лицом в сгиб плеча и шеи – холодно холодно холодно – Сукуна ощущает, как в его глазах начинает жечь. Это невозможно. С тысячелетними демонами так не бывает. Но по щекам начинает стекать соль, контрастно горячая на фоне всего остального обледевшего мира, падая, падая, падая и разбиваясь о мраморную кожу Мегуми. Мертвенно-бледную. Ледяную. Даже в смерти он остается восхитительно красивым, но это больше не имеет смысла, потому что оболочка без того, кто ее заполнял, ничего не стоит. Боли столько, что, Сукуна уверен. Ею можно разрушить мир. Именно это он сделать и собирается. Больше у него нет причин что-либо сдерживать. Нет смысла дальше терпеть. Боль воплощается в ярость, потому что весь мир тоже должен познать эту боль, все ответственные за это уроды должны прочувствовать на себе муки тысяч преисподних, Сукуна окунет в разруху вселенную, такую равнодушную к потере того, ради кого все это существует. А потом разрушится сам. Неизбежно. Необходимо. Этот гребаный пацан. Подарил Сукуне тепло целого мира, заставил его отбросить ярость и ненависть в пользу исходящего от него света, а потом исчез. Теперь в пустоте и боли внутри. Лишь ярость и осталась. – Я сложу по тебе погребальный костер и заставлю его запылать, – хрипит с разбитым, яростным отчаянием Сукуна на ухо Мегуми. – А потом отправлюсь за тобой следом. Потому что ты не сбежишь от меня так просто, Мегуми. Даже не надейся. Но в этот момент. В этот самый момент. Когда он хрипом, яростью, болью, безнадежностью, угрожающим обещанием, которое собирается сдержать, выдыхает эти слова – там, где одна из его рук бережно перекрывает сквозную дыру на спине, ему вдруг мерещится одно короткое, важное, бесценное. …тук. Отголосок того самого сердца, которое было так прекрасно, огромно и неповторимо, вмещало в себе звезды, собирающиеся бесчисленными сияющими галактиками – потратить бы следующее тысячелетие, а лучше всю вечность на то, чтобы изучить. Сукуна замирает. Весь мир вокруг него застывает. Не может быть. Не может. Наверное, просто совсем рехнулся на почве такого горя и такой боли, каких за тысячу лет никогда не ощущал. Никогда не думал, что ощутить в один день придется. Ведь этого сердца больше нет. Нет…