Вернись ко мне

…– …в отношениях. Похоже, что мы с тобой в отношениях. Когда эти слова доносятся до ушей Сукуны, он, до этого пустым, невидящим взглядом пялившийся в стену, пытаясь хоть как-то взять под контроль скручивающее ему внутренности беспокойство, резко встряхивается, вскидывается и переводит взгляд на Мегуми. С таким огромным облегчением видит, что глаза у него, пусть еще сонные и не совсем сфокусированные, но вновь открыты, грудная клетка поднимается и опускается в такт дыханию, а собственные пальцы, все это время продолжавшие держать его за запястье, не в силах отпустить, продолжают ощущать успокаивающее биение пульса, его равномерный, сильный, заземляющий стук. …тук. Тук. тук тук тук тук тук Лучшее ощущение, лучший звук в жизни Сукуны. А эти вновь распахнутые яркие, пронзительные глаза – лучшее, что в жизни видел. Так страшно было не увидеть их больше никогда. Вот он, вроде бы, знал, понимал, осознавал, что теперь Мегуми вне опасности и все с ним будет в порядке: его тело вновь полностью функционирует так, как нужно, он уже приходил в себя еще там, в том проклятом здании, так что теперь беспокоиться не о чем. Просто ему нужно набраться сил, которых у него попросту нет, чтобы прийти в сознании, это логично и оправданно. Но все равно никак не получалось успокоится и заставить себя даже на шаг от него отступить, пока теперь наконец. Наконец. Не увидел эти глаза открытым, не услышал звук его голоса. Отступить все еще не способен, но хотя бы ощущает, как постепенно, понемногу отступает беспокойство, страх, ужас, успокаивается загнанное биение за ребрами, вновь возвращается способность глубоко и свободно дышать, пусть даже на самом деле дыхание тысячелетнему демону и не нужно. Или все-таки немного нужно. Потому что из него тут же начинает рваться чреда обеспокоенных вопросов, которые Сукуна, долгие сутки – или века, по ощущениям – существовавший на изломе, боли и тревоге, попросту не в состоянии остановить: – Как ты? Тебе что-то нужно? Что-нибудь болит? Что тебе принести? Только скажи… – Ш-ш-ш, – прерывает его успокаивающее, мягкое, немного сиплое во сна. – Я в порядке. Ну, насколько вообще могу быть в порядке, учитывая, что я, вроде как, умер и воскрес, – фыркает Мегуми, но хоть Сукуна и понимает, что это просто шутка – от такого напоминания он против воли дергается, ощущая, как грудину простреливает болью. Ауч. Интересно, это когда-нибудь пройдет? Выйдет смотреть на гребаного пацана без того, чтобы ежесекундно паниковать при мысли, что, стоит отвести взгляд – и тут же куда-то исчезнет, испариться, выясниться, что чудесное спасение было лишь миражом, а на самом деле персональный мир тысячелетнего демон продолжает рушиться? Сейчас ощущение, что нет. Очевидно, его реакцию замечает этот наглец-суицидник – теперь уже почти буквально суицидник, он же добровольно бросился под ту технику, прикрывая собой Сукуну. Мудак такой. Это же нужно было додуматься, спасать тысячелетнего демона! Ну будто специально искал, где бы, как бы, обо что бы самоубиться, а! Конечно, это не так… но злиться на этого гребаного пацана никак не мешается. Или беспокоиться о нем, быть в ужасе, утопать в страхе за него, а потому – злиться. Но это уже детали. Взгляд у Мегуми чуть смягчается и становится виноватым, и, хотя он правда виноват – нехрен было умирать, как вообще посмел! – такого эффекта Сукуна все-таки не хотел, поэтому он пытается отряхнуться, притвориться, будто совсем не чувствует себя все еще немного разрушенным; оказывается, от этого ощущения сложно избавиться, даже когда смысл жизни уже в безопасности, но все никак не откроет свои долбаные прекрасные глаза. Так или иначе, но он точно не хочет, чтобы сразу после пробуждения, после всего, что пережил – до чего же хорошо, что все-таки пережил! – пацану еще и приходилось разбираться с его кислой рожей. Остается лишь судорожно думать о том, на что бы перевести тему. Тут память вдруг услужливо и очень вовремя подбрасывает ему первые слова, которые Мегуми сказал после того, как очнулся. Сначала-то Сукуна не обратил, попросту был не в состоянии обратить на них внимание, слишком сконцентрированный на самом этот факте. Очнулся. Наконец-то, черт возьми! Он несколько дней провалялся вот так, в отключке – если совсем точно, то пятьдесят шесть часов и тридцать… Сукуна бросает взгляд на часы… пять минут. Но кто считал вообще? Кто все эти пятьдесят шесть часов и тридцать пять минут паниковал, боялся, почти не выпускал из хватки запястье, потому что даже минуту, даже секунду провести без ощущения биения этого пульса под пальцами казалось невозможным, кошмарным, летальным? Точно не Сукуна. Точно не сильный и независимый тысячелетний демон, король проклятий, Двуликий, которому вообще никто не нужен, тем более какой-то там шаманский пацан. Пф-ф. Еще чего! …ладно, да, именно он. Никто все равно не узнает, так что неважно. Ну, никто, кроме Годжо, сопляка и той девчонки, но их всегда можно убить, как ненужных свидетелей. То есть, убедиться, что они вдруг исчезнут в неизвестном направлении по неизвестным причинам, к которым один тысячелетний демон никакого отношения не имеет, конечно же. Или нельзя, потому что Мегуми расстроится, а он и так только-только в себя пришел, не хватало еще, чтобы обратно в какое-нибудь посмертие захотел, за этими придурками гнаться, их спасать… Как же сложно в нынешние дни быть образцовым тысячелетним демоном! Но сейчас Сукуна наконец все-таки припоминает, что же именно этот наглец заявил, только проснувшись; первым делом, как пришел в себя после всего ада, который пережил – пережил, пережил, – и удивленно моргает, не уверенный, правильно ли услышал. Может, на фоне всех этих переживаний слуховые галлюцинации ловить начал? Решает на всякий случай переспросить: – Что ты сказал? – Что я в порядке. А не надо говорить, что это чушь. Ты знаешь, что я подразуме… – Это действительно чушь, но я не о том. Что ты сказал, когда только очнулся? – немного нетерпеливо уточняет Сукуна, перебивая его, и у Мегуми в глазах наконец появляется понимание. – О. Я… – он морщится, вздыхает – как же восхитительно, что этот наглец снова может вздыхать, морщиться, ворчать, быть недовольным, все, что угодно, лишь бы живой, живой, живой – и принимается объяснять: – Наш с тобой последний разговор… Я знаю, что ты тогда просто шутил. А я отвратительно себя повел. Но тогда мне казалось, что у нас будет еще уйма времени для разговоров. Вот только потом я, ну, знаешь… Умер, вроде как. От того, как небрежно Мегуми это бросает, Сукуна опять непроизвольно дергается. Рука, запястье которой он сжимает, выворачивается, осторожно вырываясь из хватки, но лишь для того, чтобы сразу же, раньше, чем успел бы из-за этого запаниковать, переплести их пальцы, успокаивающе поглаживая его костяшки, и это действительно помогает. Очень, очень помогает. Пока гребаный убивающий его одними словами засранец уже напряженно продолжает: – Я просто вспомнил этот разговор. Пока я был в том… состоянии, до того, как пришел в себя, мне только и оставалось, что вспоминать. Собираться себя обратно по кускам в тенях, осознавать, кто я вообще такой, цепляться за образы вас четверых, напоминавших мне, почему стоит вернуться, и… У Сукуны неприятно сжимается сердце от этих слов – так вот, каково это было? То есть, Мегуми помнит то время, пока был… не совсем жив? То, другое слово все еще отказывается произносить даже мысленно. Осознание того, что он оставался в это время один. В тенях. В темноте. Справлявшийся со всем самостоятельно – как с ним всегда и бывает – тошнотворно завязывает внутренности в такие узлы, что не распутаешь. Но, одновременно с этим, потому что остается эгоистичным тысячелетним демоном – сознание цепляется за эти слова. …образы вас четверых. То есть, и сам Сукуна в их числе? Тот, ради кого Мегуми пытался вернуться? Наверное, не просто эгоистично – неправильно, мудацки думать об этом в такой момент, но сложно не ощутить тепло из-за вероятности того, что так было. Впрочем, он не успевает задать никаких вопросов, даже сформулировать их, тот уже продолжает: – Знаешь, шанса может не быть, – криво дергает Мегуми уголком губ, выглядя решительным, и вместе с тем редким для него образом неуверенным. – Когда если не сейчас? Поэтому… Даже если мы не в отношениях, я хотел бы, чтобы мы были в отношения. Такая формулировка, наверное, вернее. Но я понимаю, если ты не… – Я тебя бросаю, – импульсивно выпаливает Сукуна, прерывая. Глаза Мегуми пораженно округляются, когда он застывает, несколько раз непонимающе моргает и хрипло переспрашивает: – …что? – Я тебя бросаю, – тверже, решительнее повторят Сукуна, вроде бы более осознанно, но вместе с тем совсем нет. Совсем немного рычаще, яростно… но, скорее, с всплеском остаточной яростной боли, вырывающийся из скопившихся за эти дни вековых залежей, принимается пояснять: – Потому что ты, мудак такой, посмел умереть. Прямо у меня на глазах. Я несколько дней верил, что ты правда мертв. Это меня разрушило, Мегуми. Так, как, я думаю, ничто не может разрушить. Я же гребаный тысячелетний демон! Меня в свое время даже победить не смогли, лишь запечатать, а ведь те слабаки мнили себя величайшими шаманами своего времени. Но вот появился какой-то гребаный шаманский пацан, сначала приручил, одомашнил, а затем разрушил меня, когда посмел сдохнуть. Ну и как это называется?! Наконец замолчав, он болезненно, рвано выдыхает, последние слова выплевывая со злобным отчаянием, когда вспоминает те кошмарные, мрачные, пустые дни, наполненные лишь болью, яростью по упомянутому раздражающему пацану, этому наглецу, и потребностью его отыскать. В любом из миров – отыскать. Встряхнувшись и собравшись, Сукуна уже ровнее, раздельно, рвано бросает, припечатывая каждое слово, как приговор: – Так что я. Тебя. Бросаю. Взгляд Мегуми становится совсем виноватым и разбитым, но понимающим, отчаянно-смиренным, что совершенно Сукуне не нравится, потому что не такой реакции он добивался… да никакой реакции не добивался, вообще-то. Просто выпалил все это на эмоциях, которыми переполнило нутро за прошедшие кошмарные дни, когда их и отпустить было некуда – попросту не до того было. Но все-таки этот наглец должен был бы возмущаться, взрываться, схватить его и не отпускать. А не смиряться тут!.. Вот только выдержать такой разрушений взгляд этого наглеца Сукуна не в состоянии, поэтому вздыхает, сдувается, сдается, сам смиряется с тем, какой он прирученный и одомашненный, и следом произносит ворчливо, непримиримо, куда более монолитным и серьезным приговором: – …а теперь мы снова вместе. – Подожди. Что? – ошарашенно моргает Мегуми, выглядя еще пораженнее прежнего, и Сукуна закатывает глаза – ну чего этот пацан такой непонятливый, а? Все ему объяснять надо! Даже настолько очевидные вещи. – Я тебя бросил, отвел душу, немного попсиховал, немного выпустил на свободу все то, что во мне скопилось за эти дни. А теперь мы снова вместе, – пожимает он плечами, немного раздраженный тем, что вынужден проговаривать все вот это очевидное вслух. – Стоп, Сукуна, – чуть осознаннее, но все еще в явном состоянии охреневания, отвечает Мегуми. – Это так не работает. – Для меня – работает. Я – тысячелетний демон. Попробуй мне рассказать, что это там для меня не работает. Мы в отношениях. Вместе. Встречаемся. Называй, как хочешь. Это уже детали. Но теперь ты от меня уже никак не избавиться, я за тобой хоть в посмертие отправлюсь, учти. Так что вот с этим тебе действительно придется смириться, – твердо, чуть угрожающе припечатывает Сукуна. Конечно, он отлично помнит тот их разговор. Как мог бы не помнить? Особенно, когда боялся, что это может стать их последним воспоминанием на двоих прежде, чем все… разрушилось. А ведь в тот день казалось, что как раз разрушение и произошло – просто тогда не знал еще, что такое настоящее разрушение. Все из-за одной глупой шутки, которая на самом деле была опасливой, завернутой в шутливый манер попыткой сказать то, что давно просилось. Попробовать и выяснить, проверить, есть ли вообще шанс, какой будет реакция, если бросить важные слова вот так, небрежно, весело, будто значения не имеют. Допроверялся, ага. Настолько, что никто не сбегавший пацан взял, да и… сбежал. А Сукуна лежал там, на полу, где Мегуми его оставил, и горько смеялся в потолок, прикрывая ладонью глаза устало. Думал о том, что, вот оно как – сердце у него, у тысячелетнего демона, вроде бы, лишь мышца, перекачивающая кровь. А этот шаманский пацан все равно умудрился сделать так, что чувство было, словно от него остались теперь одни только острые, зазубренные, стальные осколки, расцарапывающие внутренности в кровь. Тогда казалось, хуже быть уж не может. Но вселенная заржала над ним и в ответ подбросила самый кошмарный сценарий и возможных. Такой, что Сукуна теперь отчетливо осознает – на самом деле не быть с Мегуми далеко не худшее, что может произойти. Худшее – это если Мегуми нет вообще. Нигде. Никак. Не на одной земле с ним. А все остальное вполне можно пережить. Можно справиться. Можно. Но теперь, когда раздражающий пацан сам об этом заговорил, то нет, ни за что уже больше ему не выкрутиться. Да, Сукуна немного поплевался ядом, порычал – а теперь вцепится в него так крепко, как возможно, добровольно ни за что не отпустит. Самому придется прогонять, если захочет. – Вообще-то, если уж на то пошло, то в тот день я только притворялся, будто все это шутка, но на самом деле хотел проверить твою реакцию на такую… перспективу. Получилось хреново, признаю, – напоследок решает все-таки прояснить он, чтобы все было предельно понятно. Взгляд Мегуми смягчается, в нем мелькает облегчение и теплая, немного раздраженная нежность, когда он ласково фыркает: – Ты такой идиот. – Твой идиот, – припечатывает Сукуна, и это не вопрос, ну уж нет, просто факт, и Мегуми чуть улыбается, сжимая его ладонь крепче и подтверждая сипло: – Мой идиот. От этого уголки губ сами собой приподнимаются, а прогнившее нутро тысячелетнего демона пропитывается светом, потому что – о, звучит просто прекрасно! Особенно, конечно, первое слово, но и второе, когда оно сказано этим голосом, с такой нежностью – вполне подходит. Вот только эффект быстро уходит, когда Мегуми вдруг пасмурнеет, бросает взгляд на свою грудную клетку, касается ее ладонями, будто проверяя, нет ли там больше пустоты. Нет, точно нет, Сукуна сам то и дело все эти дни касался, убеждаясь. Отчаянно нуждающийся в напоминании, что сердце вновь там, вновь бьется и вновь все в порядке. В порядке. В порядке. Или скоро будет. – Я теперь даже не уверен, что меня можно назвать человеком, – вздыхает нахмурившийся, поджимающий губы Мегуми. – То есть… Я долго вообще не понимал, что происходит. До сих пор не могу сказал, что понимаю. Не представлял себе, что техника десяти теней может быть на такое способна. – Да. Как и я. За тысячелетие такого ни разу не встречал, – подтверждает с кивком Сукуна. Он знал других обладателей этой техники, уж за тысячу-то лет существования, но никто из них не был на такое способен, это только Мегуми, совершенно исключительный. Восхитительный. – Думаю, это просто ты, – не может не добавить Сукуна не без некоторого восторга и благоговения за ребрами, в интонациях. – Никто другой не сумел бы так реализовать потенциал этой техники. Только ты. Потому что ты всегда прыгаешь выше головы на чистом упрямстве, а таланта и силы в тебе столько, что остальные могут только завидовать. Ты такой охренительный, что прямо-таки раздражаешь, – с ухмылкой добавляет он уже куда менее серьезно, немного поддранзивающе. Правда, шутка не срабатывает, а сам Мегуми, кажется, со всем услышанным не особенно согласен. Слова Сукуны, похоже, не только его не убеждают, но он лишь хмурится сильнее, выглядит так, будто думает, что все это незаслуженно, вот же вечно недооценивающий себя наглец. Который шумно выдыхает. Морщится и качает головой, отвечая тихо: – Не думаю, что в этом есть что-то особенное или дело в какой-то моей силе и таланте. А теперь у меня и сердца теперь нет. Я… Что? Состою частично из теней? Из тьмы? Как это работает вообще? Я теперь чудовище какое-то… – слова его с каждым новым звучат все сильнее с горечью, с боль, даже с направленным вовнутрь презрением. Ну уж нет. Так не пойдет. Это еще что такое?! Ему бы восторгаться и восхищаться собой за то, что умудрился провести долбаную вселенную и такой трюк провернуть, а не вот это все! – Мегуми. Ты можешь хоть весь состоять из теней и тьмы, но все равно будешь человечнее всех в этом мире, – твердо говорит Сукуна, который точно не собирается молча выслушивать весь этот необоснованный абсурд, оскорбления в адрес единственно-важного ему, самого ценного человека от… этого самого человека. Успевший отвести взгляд Мегуми вновь смотрит на него и глаза у него – уязвимые, ранимые, мрачные – чуть-чуть теплеют и светлеют. Он дергает уголком губ и отвечает: – Учитывая, как ты всегда хотел вытащить из меня тьму, ты, наверное, только рад. Но в этом нет обвинения или подозрения, хотя в нем все еще улавливается горечь, тон становится скорее шутливым, поддразнивающим. Так что Сукуна фыркает. – Будто я или кто-то еще на это способен. Ты – это ты, Мегуми, – серьезнее произносит он, полностью убежденный в том, что озвучивает, здесь-то точно ни секунду не сомневаясь. – А твое сердце самое прекрасное и всегда будет таким оставаться, состоит оно из плоти и крови или из теней. Это никогда не изменится, могу тебе гарантировать. Гарантия от тысячелетнего демона чего-то стоит, а? – коротко ухмыляется Сукуна напоследок. Взгляд напротив еще чуть-чуть, на несколько тонов смягчается и теплеет… Чтобы тут же вновь стать напряженнее, немного опасливее, с каким-то озарением и отдаленной тенью неуверенного беспокойства, когда Мегуми неопределенно спрашивает: – А… Здесь только мы, да? Так вот, в чем дело. Никаких уточнений или продолжений Сукуне не нужно, чтобы понять, в каком направлении у него утекли теперь мысли. Так что он закатывает глаза и ворчит недовольно, думая о днях, прошедших уже после того, как они Мегуми привезли сюда: – Да я еле этих троих отсюда выгнал. Особенно Годжо, – Сукуна морщится, вспоминая, скольких усилий стоило выгнать его в дверь, а не вышвырнуть в окно – упирался и отказывался куда-либо идти до последнего, да и наверняка опять скоро заявится, поэтому он закатывает глаза и чуть раздраженно вносит конструктивное предложение: – Думаю, нам нужно поменять замки. И купить какое-нибудь средство от шестиглазых паразитов. Будет очень кстати. Хотя у Мегуми приподнимаются уголки губ, взгляд остается напряженным и неуверенным, поэтому Сукуна, все еще понимающий, откуда это помрачневшее настроение, куда размышления и переживания раздражающего пацана по-прежнему уносятся, серьезнеет и продолжает: – Мегуми. Я уверен, им всем троим плевать настолько же, насколько и мне, что у тебя теперь сердце состоит из теней. Главное, что оно бьется. Главное, что ты с нами. Здесь. Живой. Они от тебя отходить вообще не хотели, не то что уходить отсюда. Особенно Годжо. Твоя… потеря тебя, – сдавленно исправляется Сукуна, оказываясь до сих пор не в состоянии заставить себя выдавить то самое слово, начинается на с-, заканчивается на -мерть, – сломала его с той же силой, что и меня. По-другому, но со схожей мощью. Я, конечно, не выношу этого шестиглазого уебка, но ты – его семья и его ребенок. Он ради тебя готов жизнь отдать. Отдал бы, если бы мог. А это я могу уважать. Из Мегуми вырывается рваный, шумный выдох, он пару раз моргает и кивает, пока напряжение и неуверенность в нем наконец немного ослабевают. Чтобы они полностью ушли понадобится, наверное, время, и немало. Но это уже лучше, чем ничего. Теперь у них есть это самое время, все, которое необходимо, а значит, нужно лишь постараться вытравить из него эти необоснованные сомнения в себе словами, поступками, доказательствами того, что вся эта новоявленная неуверенность, все оскорбительные слова в собственный адрес – чушь. Но это будет потом. А сейчас Сукуна наклоняется ниже. Ласково и нежно касается губами сначала костяшек Мегуми, затем скользит выше, до запястья, с упоением ощущая биение его пульса, и хрипит, глядя в эти яркие, пронзительные глаза, которые вновь может видеть и это восхитительно: – Не заставляй меня через такое проходить. Никогда больше. Я один-то раз не знаю, как выдержал, а второй точно не смогу. Если соберешься сдохнуть опять, сволочь, хотя бы мне скажи. Я тогда сдохну вместе с тобой. Потому что я все равно за тобой отправлюсь, слышишь? Но я не могу тебя потерять опять. Я не могу. Только живы, ладно, Мегуми? Это самое важное. Чтобы ты жил. – Я постараюсь, – с нежностью и грустью отвечает Мегуми. – Не могу ничего гарантировать, но я точно постараюсь. Но если… Если не получится… – хмурится он с упрямой, беспокойной решительностью. – Ты же не должен идти за мной, Сукуна. У тебя же бессмертие, тысячелетние планы… – Я тысячу лет думал, что живу ради чего-то. Что сам смысл – это просто существовать в свое удовольствие, – хмыкает и качает головой Сукуна в ответ на это, потому что для него уже все решено, в чем бы там этот принципиальный благородный упрямец теперь ни пытался убедить. – А только после знакомства с тобой понял, что такое настоящий смысл. Без тебя у меня нет причин существовать дальше. Это просто факт, Мегуми, – пожимает он плечами. Когда-то его пугала мысль о собственной смерти. Теперь его пугает мысль о смерти Мегуми. Никогда бы не подумал, что все так обернется, но вот Сукуна здесь и не может об этом хоть сколько-то пожалеть. Напротив – кажется, только теперь, спустя тысячу лет и начал действительно жить. Дышать. Не просто бессмысленно существовать, убеждая себя, будто какой-то эфемерный смысл есть. А по-настоящему обретя этот смысл. Но без него… Зачем вообще продолжать существовать без него? Какое-то время Мегуми просто ему в глаза смотрит странным, сложным взглядом, который вроде бы кажется нечитаемым, но на самом деле в нем столько всего, что трудно на составляющие разобрать. Даже Сукуне, так много времени потратившему на все более и более восторженное наблюдение за этим раздражающим наглецом. А затем наконец он сипло выдыхает: – Я видел тебя там. В тенях. Когда цеплялся за жизнь. Слышал тебя. Как ты звал меня. Думал, это просто иллюзия. Что-то вроде предсмертной агонии, последнего подарка собственного разума напоследок… Но, может, ты, вы все четверо, но особенно ты, пробились ко мне даже через смерть. Какой-то частью себя оставались со мной. Я хотел вернуться к вам. Я хотел вернуться к тебе так сильно, что пережил смерть. Я вернулся, Сукуна. Я буду возвращаться столько, сколько смогу. Тысячелетнее демонское сердце, которое по всем законам не должно уметь чувствовать – но один шаманский пацан научил его чувствовать – спотыкается на признании того, что все же Мегуми и впрямь видел его образ в те минуты сокрушительного, страшного одиночества почти за гранью. Или совсем за гранью? В любом случае – тянулся к нему, хотел вернуться к нему. А дальше, по мере того как Мегуми продолжает выдыхать слова – это самое сердце только принимается буйствовать и безумствовать сильнее и сильнее. Обнадеженное. Окрыленное. После дней, когда истекало кровью и болью – наконец исцеляющееся. Наверное, большего Сукуна не может требовать. Не может и впрямь заставить дать обещание, что случившееся никогда не повторится. Никто не в состоянии такое уверенно обещать, даже он, тысячелетний демон, все еще способный умереть – просто для него это гораздо сложнее, чем для всех остальных. Но ведь этот переупрямивший смерть наглец действительно вернулся вопреки тому, что ему буквально вырвали сердце из грудины. Куда уж тут требовать большего? А если вдруг что… То Сукуна просто отправится следом. Это решение такое простое, логичное, правильное, что вообще ничего ему не стоит, никаким сомнениям не подлежит. Иначе просто не может быть. Зачем ему вечность существования – без Мегуми? Лучше вечность не существования. Но с ним. – Конечно, я не могу отвечать за тех трех придурков, – сипло отвечает Сукуна. – Но, учитывая, как у меня все нутро рвалось к тебе, и я был готов шагнуть за любую грань, лишь бы тебя вернуть – уверен, какой-то частью себя действительно оставался там, с тобой. Потому что… – шумный, рваный выдох… Ну а что он теряет, собственно? Так что продолжает тише, серьезнее, болезненно-искренне, вытаскивая слова из-под ребер под ясным и нежным взглядом пронзительных глаз: – Потому что все, что есть во мне: уродливое демоническое сердце, изрубцованная тысячелетняя душа – все это твое, Мегуми. А значит, всегда с тобой. С тобой оно было и там, почти за гранью. Я так хотел дозваться до тебя, пытался это сделать. Рад, если все-таки получилось. – Еще как получилось, – с теплым блеском в глазах отвечает Мегуми. Протягивая руку, чтобы скользнуть ласково пальцами по нитям татуировок на скулах, заставляя Сукуну радостно подставляться под касания. А затем этот засранец вдруг задумчиво склоняет голову набок. В радужках у него загорается такой знакомый веселый блеск, там бесы вновь пляшут, нахальные и опасные, но такие ласковые, глотку бы им с восторгом подставлять, и как же все-таки один безнадежный тысячелетний демон по этому скучал. Хотя и понимает, что ничего хорошего для него это не предвещает. Оказывается прав, потому что Мегуми уже продолжает небрежным тоном: – Но если вдруг что и вы меня похороните… Закиньте мне в гроб телефон с полным зарядом, вашими номерами и несколько пауэрбанков на всякий случай, ладно? Если что – я вас наберу, чтобы вы пришли откапывать. Сукуна ошарашенно моргает. Пораженно выдыхает, не в состоянии подобрать слов: – Ты… Ты просто… – Еще рановато для таких шуток? – вздергивает бровь Мегуми, но ни тени раскаяния в нем не виднеется, а бесы в радужках, напротив, лишь ярче отплясывают. У Сукуны вздрагивают уголки губ и наконец он не выдерживает, все-таки смеется, немного истерично, рвано, но смеется по-настоящему, искренне, даже немного весело, потому что это было абсолютно ужасно, но в мрачном смысле все-таки забавно, приходится признать. – Я скучал по твоему смеху. Там. В тенях, – тепло улыбается в ответ Мегуми. – А я скучал по твоему, но, видимо, мне придется приложить больше усилий, чтобы опять его услышать, но я только рад их прилагать. Ну а пока что буду довольствоваться твоей прекрасной улыбкой, – довольно ухмыляется на это отсмеявшийся Сукуна. Действительно довольствуясь, наслаждаясь, и наслаждаясь еще сильнее, когда Мегуми улыбается шире, светлее, восхитительнее и недоверчиво качает головой, отводя руку в сторону и отвечая: – Иди сюда, тысячелетний татуированный идиот. А Сукуна – послушно идет. Безусловно. Будто мог бы или захотел бы ослушаться. Осторожно укладывается на кровать рядом с Мегуми, очень стараясь ничем не потревожить. Прижимает ухо к его грудной клетке, восторженно слушая, впитывая этот восхитительный звук, который слушал бы с радостью вечность, а затем еще одну, и еще. …тук. Тук. тук тук тук тук тук Нет звука в мире лучше. Прекраснее. Подняв взгляд, он смотрит Мегуми в яркие, пронзительные глаза, по которым так, так сильно скучал, и, просто чтобы убедиться, точно увериться, шепчет: – Ты вернулся ко мне? На что получает нежность в этих восхитительных радужках и мягкий, но уверенный ответ этим восторгающим хрипловатым голосом: – Я вернулся к тебе. На губах Сукуны расползается широкая, довольная улыбка, все нутро переполняется светом, нежностью, счастьем, счастьем, счастьем. Которого, возможно, тысячелетнему демону не положено, но тем не менее. Наконец-то все так, как должно быть. Восхитительно.