inspiration for life

      Мелкие хлопья снега медленно погружали весь город в холодную белую пелену. В Удзи редко бывают снежные зимы, а уж тем более столь красивые, так что нередко в такую пору множество людей решают выйти прогуляться и полюбоваться ею. Центральную площадь заполняли толпы людей, но трудно назвать это таким уж неудобством. В вечернее время суток здесь было красиво. Всё горело яркими огнями фонарей и света из окон, гирлянд и небольших подвесных лампочек. А белый снег под ногами словно сиял. Красиво. Невольно на лице Каэдэхары появилась улыбка, давно он не видел такого, а уж тем более не чувствовал себя так. Конечно, сам он не так редко, бывало, выходил прогуляться по улицам города. Это было чем-то сродни привычной ему рутины для успокоения души. Вот только он не помнил, когда в последний раз ему доводилось ходить по тем же улицам с кем-то другим.       Куникудзуши шёл рядом, укутавшись в тёплое кимоно и, как и сам Кадзуха, рассматривал оживлённые улицы. Не сказать, что они его впечатляли, но иногда в чужих глазах всё же удавалось увидеть заинтересованность. Время от времени они останавливались у разных магазинчиков и прилавков, то просто рассматривая товар, то решая прикупить что-то небольшое и для себя. Многословен он не был. Впрочем, как и сам Каэдэхара, лишь изредка что-то спрашивающий или высказывающий в слух своё восхищение природой и зимней порой. А фотограф, между тем, поддерживал каждый небольшой диалог, но всё же куда больше предпочитал слушать.       То, что любимая осеняя пора осталась позади слегка расстраивало, но глядя на всю прелесть последних дней, Кадзуха мог и порадоваться. Осень непременно ещё будет, а этот момент, возможно, никогда уже и не повторится. Зимы в городах, прилегающих к Киото, будто бы совсем отличались от остальных. Взять, например, то же Токио или Нагою. Перед рождеством улицы города становились ещё более заполненными, чем обычно. Огромные яркие вывески на больших зданиях, и всюду народ, готовящийся к празднику. Наверняка очень шумная атмосфера. В самом Киото, впрочем, тоже весьма часто бывает довольно-таки многолюдно, но всё же жить чуть подальше было для Каэдэхарыя пожалуй, главным счастьем. Небольшой, но приятный город, а зимы тихие и спокойные. Вместо ярких торговых центров — маленькие улочки, где из вывесок лишь приглашения попробовать фирменный чай города и скромные магазины. И всё это порой радовало куда больше. По крайней мере, Кадзуху уж точно.       – Мы пришли.       Как раз на одной из таких улиц, что уже была знакома писателю, располагался район с несколькими закусочными, раменными, или просто прилавками с горячей едой и сладостями. Аромат привлекал с самого начала переулка, и чем глубже заходишь, тем сильнее все привлекательные здания манили зайти внутрь. Очень жаль было бы побывать в подобном месте, и так ничего и не попробовать. Когда-то давно и Кадзуха решил не терять этот шанс, по пути небольшой прогулки зайдя в скромную, но приятную на вид закусочную. Её владелец оказался весьма дружелюбным и даже составил Каэдэхаре в тот день небольшую компанию, когда посетителей было совсем мало. Но, конечно же, и еда здесь была отменной. Наполняющий помещение аромат жареных якитори, привлёкший с первого раза, как удалось здесь побывать, заманивал к себе ещё какое-то время после первого визита. Вот и отложилось в памяти больше всего именно это место.       Открытию входной двери сопутствовал негромкий звон традиционных колокольчиков фурин, висящих около неё. Резким контрастом к морозному зимнему воздуху стал аромат уже успевших позабыться вкусных горячих блюд и тёплый воздух помещения.       – Не дурный у тебя вкус.        Куникудзуши без лишней спешки зашёл следом за Кадзухой, осматривая новое место. Сам интерьер не слишком броский, скорее даже скромный. Отличий от других традиционных закусочных было совсем немного, но атмосфера здесь всё же была приятной. Тёплый, приглушённый свет, большая часть мебели из натурального дерева. У барной стойки стоял небольшой горшок с бонсаем, а в паре других мест можно было увидеть вазы с икебаной. Раздвижные перегородки и бамбуковые стены, отделяющте друг от друга некоторые столики. На некоторых из них висели красивые свитки с изображениями традиционных картин или просто каллиграфически выведенными кандзи. И пожалуй, самое яркое во всём помещении — красные фонарики тётин, украшающие потолок и создающие ту самую традиционную атмосферу. На фоне играла ненавязчивая, спокойная музыка с японскии мотивом, а посетителей было не так много, из-за чего и шумно в помещении не было. Первое впечатление здешний интерьер точно производит хорошее.       Выбор места пал на одно из крайних, чуть поодаль от входа. Небольшой деревянный столик, отделённый от соседнего стеной сёдзи. Всё минималистично и просто. Вазочка с икебаной на краю стола около стены, и два традиционных меню. Оба сели друг на против друга, каждый на свой дзабутон, привыкая к ощущению нового места. В мягком освещении облик его спутника показался вдруг Каэдэхаре особенно завораживающим, что заставило его невольно улыбнуться, глядя на то, как глазами тот наблюдал за обстановкой. Хотя в глубине души он всё же немного беспокоился, что место могло оказаться не лучшим.       – Надеюсь, такие место не вызывают у тебя дискомфорт?       – Вовсе нет. Да и ты ведь заранее сказал, что хочешь сходить в закусочную. Примерно такое представление о ней у меня и было.       Установив зрительный контакт, Куникудзуши отрицательно помотал головой. Свою соломенную шляпу он снял и оставил рядом, так что глядя на него, никакого беспокойства или негативных эмоций Каэдэхара пока не замечал. Выражение его лица было спокойно, даже с проблеском заинтересованности. Это успокаивало.       – Вот как. Тогда я рад.       Всё-таки с местом не ошибся. На приятную атмосферу, пожалуй, у него было нечто сродни природному чутью. Всегда все самые приятные места будто сами звали и притягивали к себе писателя. И это небольшое местечко исключением не оказалось.       Начинать разговор никто не спешил, оба спокойно сидели каждый на своём дзабутоне, изучая осинагаки. Куникудзуши спокойно, читая названия блюд и отмечая те, что, кажется, приходятся ему по вкусу, а время от времени ожидающе поглядывая то на фонарики с растениями, то на Кадзуху, в то время как сам писатель со своей привычной безмятежностью, будто уже заранее выбрал себе блюда, теперь же просто любовался красотой места в ожидании персонала.       – Надо же, Каэдэхара-сан?       Подошедший владелец явно был удивлён посетителю перед собой, в то время как Кадзуха ещё заранее знал, к кому идёт, и был готов к встрече. Услышав знакомы голос, на его лице появилась приветливая улыбка.       – Добрый вечер, Тома-сан. Тоже рад вас видеть.       – Да уж, давно же я вас здесь не видел. Удивили меня. Но так же и я крайне рад вашему визиту. – Выражение лица с удивления уже совсем скоро сменилось такой же доброжелательной улыбкой. – Гляжу, вы сегодня со спутником?       – Верно. Время сейчас славное, не так часто увидишь заснеженный удзи. Вот и захотелось прогуляться, да зайти вновь отведать ваших вкусных блюд.       – Рад слышать. – владелец заведения перевёл взгляд на Куникудзуши и поклонился тому в знак уважения. – Добрый вечер, надеюсь, что моё заведение придётся вам по душе. Уже выбрали, что хотели бы заказать?       Фотограф лишь молча поклонился в ответ, любителем светских бесед он всё же никогда не был.       – Порцию отядзукэ и хияякко. – Ровным тоном ответил тот, на всякий случай сверившись с точностью в названиях, а после отложил осинагаки в сторону.       – Хороший выбор. А что на счёт вас, господин писатель?       – Пожалуй, в этот раз возьму чадзукэ с умэбоси и момидзи темпуру. – Кадзуха же напротив, вглядывался в названия и следил за произношением чуть более внимательно. А после, чуть помедлив, обратил своё внимание на Куникудзуши. – Может хочешь чего-нибудь выпить? Здесь подают чудесный сакэ.       В ответ же на это фотограф лишь нахмурился и вздохнул, вновь возвращая взор к осинагаки и после ответив так же уверенно, как и прежде.       – Только чай.       – Вот как, хорошо. Тогда и мне тоже       – Ваши вкусы, гляжу, не изменились. Как всегда что-то с природным нравом. – Отметил себе владелец помещения и сделал запись в своём блокноте прежде, чем удалиться. – Скоро подойду.       Проведя взглядом старого знакомого, Кадзуха вновь вернулся взглядом к Куникудзуши. Вот только тот почему-то казался теперь слегка напряжённым, в атмосфера ощущалось более холодной. Его взгляд был устремлён в сторону барной стойки, куда только что ушёл владелец, но Каэдэхаре этот взгляд был знаком. Бывает так, что засмотришься на что-то, и сам не заметишь, как перед глазами уже нечто совершенно другое, да и сам ты будто бы где-то далеко-далеко. И сейчас, глядя в эти глаза, точно можно было сказать, что вновь он был не здесь, вновь о чём-то задумался. Всё-таки часто так бывало. После встреч у храма они иногда разговаривали, проводили время друг с другом или решались вместе пройтись по улицам. Но оживлёнными эти разговоры получались редко, так как пускай они и находились рядом всё чаще, слишком сильным было ощущение того, что душа каждого лежала к чему-то другому, и терзало её немое, личное беспокойство, что и не покажешь. Вот и не выходило никак побыть вместе полноценно. Хотя в последнее время Кадзухе всё же начало казаться, что эти встречи у храма идут к лучшему, как и само самочувствие писателя. За последнее время он даже успел написать пару успешных стихотворений, чему действительно был рад. Вот только сейчас он и сам был недалёк от того, чтоб вновь провалиться в пучину размышлений и воспоминаний о недавнем прошлом, что непременно затянули бы его куда-то поглубже, если б затянувшееся молчание не прервали.       – Ты, кажется, хотел о чём-то со мной поговорить?       Теперь же Куникудзуши сидел ровно, глядя на Каэдэхару. Ощущение лёгкого холода от его взгляда не изменилось, но, по крайней мере, он сейчас был с ним.       – Верно – Писатель кивнул в согласном жесте и вернул себе состояние спокойствия. Он действительно ждал этой встречи и хотел побеседовать, так что это точно не момент для ухода в себя.       – И о чём же? – Не дождавшись продолжения чужой фразы, фотограф сложил руки в рукавах своего кимоно и слегка склонил голову набок.       – О тебе.       На чужом лице появилось недоумение, и ещё хуже было то, что сейчас Кадзуха в своих словах был кроток, хотя обычно из его уст текли потоки красноречивых строк даже в обыденной речи. Приходилось уточнять, говорить. Но, к счастью, спустя какое-то время он всё-таки продолжил сам.       – Наши встречи в последнее время довольно частые, вот только на них мы почти не разговариваем. Я читаю тебе свои стихи, ты говоришь, что думаешь. Но за всё это время я так и не узнал почти ничего о тебе. Я бы хотел узнать немного больше.       Чужой ответ последовал далеко не сразу. Такая просьба была весьма неожиданной. Обычно Куникудзуши привык слушать, и хотя изредка у него и возникало желание что-то рассказать, он предпочитал сводить слова к минимуму, не говоря слишком многого. Так что такой вопрос показался ему несколько сложным.       – Что именно ты хочешь услышать?       – Что угодно. Ты всегда с камерой, хотя я ни разу не видел ни твоих снимков, ни того, как ты их делаешь. И всё же, она ведь что-то для тебя значит?       Верно. И пожалуй, даже больше, чем хотелось бы. Куникудзуши тоже перевёл свой взгляд на камеру. Такая старая. Свой первый снимок он сделал совсем давно, и даже так, за всё время, что она была с ним, фотографий он сделал не так много. Лишь парочку, но каждое из них было особенным и важным. И важным до того сильно, что страшно было и просто выпустить камеру из рук. Не то чтобы потерять, разбить или лишиться её окончательно. Несмотря на всю нелюбовь к жизни прошлым, эти воспоминания были ему слишком дороги, чтобы их отпустить.       – Вдруг не хочешь об этом, я с интересом послушаю о другом – вновь обратился к нему Каэдэхара, заметив, что тот вновь начинает отдаляться и погружаться куда-то в себя. И последняя фраза прозвучала уже тише, но была такой важной, что звучала почти мольбой. – Только прошу, не молчи.

***

      Будучи человеком, легко взболтнуть лишнего, сказать то, чего не стоило бы, или ошибиться в выбранном ответе. И слишком уж часто слова могут быть расценены выше, чем они есть, как обещание или бесспорная истина, за которую несёшь ответственность. И не страшно ошибиться раз-другой, вот только если лишних слов будет слишком много, то это всё не более, чем пустой звук, и вовсе не имеющий цены. Потому слова он обдумывал куда чаще, чем озвучивал. Хотя порой всё же появлялось сожаление и чувство того, что стоило бы сказать. Что эти слова всё-таки были важны. И порой сожалеть приходилось чаще, чем хотелось бы.       С Кадзухой ему было спокойно просто слушать. Он был вполне себе предсказуемым, стабильным, и главное, было в нём это ощущение гармонии и безмятежности, что от одного присутствия и самому чуть легче становилось. Он не мог описать это чувство словами так, чтобы полноценно их передать. Да и вряд-ли бы такие слова нашлись. Но своё желание вновь встретится с этим человеком он ощущал отчётливо. И каждый раз этому желанию потакал.       Что-то начало меняться с того момента, как Куникудзуши впервые увидел одинокого писателя у старого храма. В тот момент, как ему показалось, это был лишь мгновенный интерес. Это место и само по себе всегда было одиноким, хотя и нашёл он его не так давно. Совсем случайно, поддавшись желанию уйти куда-то подальше, получилось забрести к подножию горы, что вся словно пылала обилием ярких кленовых деревьев. Найти это место в самый разгар осени определённо было большим везением. Но почему-то его начало тянуть к нему всё чаще. Город казался тоскливым, отталкивающим, пустым. Словно не было там действительно такого места, где хотелось бы остаться. Но старый храм тянул, хотелось возвращаться туда вновь, ходить меж деревьев и осматривать следы некогда существующей здесь жизни. А может и никогда и не существовавшей вовсе. Слишком уж тихим было это место. И всё-таки, сравнивая с городом, нигде он не ощущал того, что позволяло почувствовать всеми позабытое, тихое строение. Почему-то ему казалось, что оно понимает его. Возможно печалится, а возможно, таит в себе глубокую обиду на то, что все о нём позабыли и покинули. Как бы там ни было, он приходил сюда часто. И каждый раз наблюдал одни и те же пейзажи.       Хотя может, дело было вовсе и не в храме.       Что-то определённо начало меняться, когда он впервые подобрал унесённый ветром лист бумаги и решил прочесть написанные на нём аккуратным почерком строки. Стих был красивым, написанный пусть и не столь сложным, но глубоким метафорическим языком. И, кажется, будто во всей этой паре строк уместились все его чувства. Что-то столь близкое, чего он никогда не мог объяснить, находилось прямо в его руках, написанное так чётко передавая всю суть этих чувств через яркие словестные образы.       И в день, когда он впервые заговорил с Квэдэхарой Кадзухой, что-то изменилось окончательно.       Он был уверен, что точкой невозврата стал тот день, когда он решил ему помочь. Когда нашёл его, укрытого снегами в старом храме и подарил тепло, такое несвойственное самому себе. Когда пытаясь оттолкнуть холодом, то ли по жестокому велению судьбы, то ли по собственной прихоти, он разрушил всё, что у него было, окончательно, и впустил в свою душу другого человека. Стоило почувствовать на себе его взгляд в первый раз, внутренний мир словно раскололся на две части. Одна желала, чтоб никогда больше его не ощутить, убежать как можно дальше, позабыть и скрыться, а другая горько жаждала того, чтоб на него этими глазами смотрела сама вечность.       Но, к сожалению, ни того, ни другого, ему дано не оказалось. Вместо этого появились встречи у храма, где никто не смел произнести лишних слов, а страх перед тем, чтоб спугнуть или нарушить атмосферу столь велик, что лишним кажется каждое. Появились жалкие попытки оставаться рядом, когда каждая встреча словно тянула всё глубже на дно. Он видел беспокойство в чужих глазах, был способен ощутить его на себе, но был не в силах произнести хоть что-либо. Всё, что у него было, это тишина. Но не совсем пустая. Именно в ней он и передавал всё, что так желал донести что другого человека. И за всё время терзаний собственной души и сомнений, в том, что эту тишину поймут, он не усомнился ни разу. Каэдэхара словно был отражением всего того, что было в самом Куникудзуши, схожий жизненный опыт, те же чувства и мысли, вот только жизненный путь совсем иной. В то время как сам он решил установить в себе непоколебимый стержень и избавиться от тех ненужных черт, что причиняют боль, Кадзуха позволил им существовать, только в другой форме. Пока для фотографа это – мучение, застывшее на плёнке, что невозможно изменить, но причиняющие неимоверную боль при каждом взгляде, для писателя это – искусство, плавно текущее из головы на бумагу и растворяющееся в ней без остатка.       И это ему понять было нелегко. Несмотря на схожесть, было так же и немало того, что довольно-таки сильно отличало их друг от друга. За всё время их встреч, Куникудзуши услышал от него многое, но так же и не мало чего успел заметить самостоятельно. Когда он писал, его взгляд казался разочарованным, словно совсем погасшим, и наблюдать за этим каждый раз было так непривычно. Такие яркие глаза, а совсем не горят. Кадзуху мучило одиночество и тоска о чём-то. Его мысли то и дело от повседневности и окружающего его пространства было способны пробраться в самую глубь собственной души, и в ней же затеряться. А вот выбраться, как показалось, самостоятельно ему было уже трудно. Он казался вмеру простым, но внутри него чувствовалось что-то такое, что создавало резкий контраст с этой лёгкостью характера, и это что-то было так глубоко, что, видимо, понять мог лишь один Каэдэхара. В какой-то степени фотографу хотелось, чтобы ему рассказали и об этом, но ощущение того, что пока это всё же не то, что ему следовало бы знать, удерживало от вопросов. Слишком тяжёлым бременем становился каждый пустой взгляд, замораживающий всё сильнее не только свою, но и чужую душу.       И всё же, в последнее время, кажется, самочувствие у Каэдэхары идёт к лучшему. Стихи, конечно, пока казались пустоватыми и совсем не такими насыщенными, как раньше, но это всё-таки лучше, чем совсем уж ничего. Да и честно, почти за каждой из встреч слушать чужой голос было весьма приятно. Вслушиваясь в эти строки, и самому можно было понемногу расслабиться. И в такие моменты он уж точно мог понять смысл каждой строчки и метафоры с вложенными в них чувствами.       Но того, чего он сколько бы ни пытался, а понять всё никак не мог, это его любовь к собственному городу. По словам Каэдэхары, ранее его главным вдохновением был именно он. Спокойствие, гармония, тяга — именно так он объяснял свои чувства к нему. Хотя по мнению фотографа, все эти слова казались совсем далёкими ассоциациями, когда речь шла о городе. Куникудзуши жил здесь давно, но за всё время так ни разу и не почувствовал к этому месту хоть что-то. Каждая улица была ему чужой и далёкой, сколько бы раз он по ним ни проходил. Словно весь этот город просто отталкивал, не принимал его. И Куникудзуши невзлюбил его в ответ. В нём не было ничего, что он мог назвать бы родным, но даже так он всё равно продолжал здесь жить.       Потому что где-то далеко, ещё на плёнке старой камеры, здесь сохранились моменты, что забывать не хочется. Моменты, что были наполнены таким теплом и нежностью, что глядя на себя прошлого, сейчас он и вовсе не смог назвать бы того человека, коим он являлся, собой. Тогда, кажется, что-то у него ещё было. И город этот ему нравился. Останься он таким, каким был прежде, несомненно понял бы Кадзуху. Возможно, даже их общение было бы совсем другим, и познакомились бы они при других обстоятельствах. Хотя, может тогда им и вовсе не суждено было бы встретиться. Понять любовь он бы смог, но вот одиночество и эта тоска, будто свойственная лишь им двоим во всём этом городе, была бы тогда только у Каэдэхары. И при таком раскладе событий, Куникудзуши в его истории уже быть не должно. Столькое могло пойти иначе, не пойди всё не так. И самым болезненным было то, что всё-таки ничего так, как хотелось бы, не осталось. Всё самое тёплое и приятное, всё, что он любил, осталось лишь замороженным фрагментом воспоминаний на плёнке фотоаппарата. Ему бы следовало просто отпустить, жить дальше, как сказали бы многие. Но как можно просто продолжать жить, когда то, что было раньле, было для тебя всем? И теперь этого всего просто не осталось. Каждый раз эти мысли и воспоминания оставались ноющей болью в самой глубине его души.       От тепла, близости и привязанностей он отказался по собственной воли. Столь велика была боль потери, что ощутить её вновь было бы невыносимо. Так что всё это, как и своё сердце, оставалось скованным цепью его же чувств.       Но в последнее время что-то приятное разливается в груди, когда рядом он слышит стихотворения и хокку о морях и природе. Отчего-то напряжение за размеренными разговорами сходит с плеч, а на лице изредка даже появляется улыбка. Некоторые моменты хотелось бы продлить подольше. И, кажется, чувствуется это даже чаще, чем хотелось бы. Вспоминаются чужие глаза и взгляд, которым он всегда ищет его среди кленовых деревьев у храма, с каким смотрит, когда что-то рассказывает или читает.       Несмотря на яркий цвет, он отчётливо видел, что эти глаза давно угасли. Постоянно, глядя на него что издалека, что находясь рядом, в его голове кричали мысли: «Почему твои глаза пусты, когда ты пишешь стихи? Почему не горят во время любезных диалогов с другими? И почему же пылают таким ярким пламенем, когда ты смотришь на меня?»       И каждый раз этот взгляд заставлял что-то внутри болезненно сжиматься. Что-то, существование чего Куникудзуши так сильно пытался игнорировать на протяжении многих лет. Что-то, от чего так отчаянно хотелось просто избавиться, заморозить. И у него даже почти получилось.       Почти.       Как бы то ни было, он уже сделал свой выбор, избрав одинокого писателя и взгляд его погасших алых глаз, хотя бы на время позволив себе убрать боль былых переживаний чуть подальше.       И прямо сейчас, когда он вновь смотрел на него так, он просто не мог не поделиться хотя бы частью того, что у него есть.

***

      – Приятного аппетита.       И всё-таки Куникудзуши вновь совсем выпал из реальности на какое-то время, явно слегка обеспокив своего компаньона. Кадзуха уж было подумал, не поспешил ли он с подобной просьбой, но неожиданно для него самого, фотограф всё же прервал все его опасения.       – Извини, задумался. Довольно неожиданная просьба. – Он кивком поблагодарил владельца за еду и вздохнул, обдумывая дальнейший рассказ. – Но если тебе интересно, то немного рассказать я могу.       С этими словами он бережно вынул из футляра старый фотоаппарат, взглянул на него с какой-то глубокой печалью, ранее Каэдэхаре незримой, и протянул её к чужим рукам.       – Благодарю за еду.       А Кадзуха лишь с немым восторгом лицезрел совсем неожиданный от другого человека жест и с особым трепетом перенял в свои руки самую сокровенную часть чужой души.