inspiration for life

      – Шелест листвы успокоит душу.        И расцветёт в ней ветвь        Красного клёна.       Лёгкий ветер перебирал светлые, выбившиеся из под хвоста волосы, слегка мешая. Однако чужой взгляд был устремлён в листы бумаг и полностью сосредоточен на строках, написанных на них. Как давно он не брал в руки своего пера. Кажется, будто вместе с ним все строки складывались сами. И всё-таки, он по прежнему не мог сказать, что какой-то из его стихов или хокку действительно отзывался у него в душе. Может лишь один из всего этого множества. По большей части он просто писал то, что приходило в голову. И когда стопка листов стала приличной, стал слушать. Сначала вслушивался в окружающие звуки природы, что старательно пытались послужить ему вдохновением, а после замерев в ожидании чужих слов.       – Хм, этот звучит неплохо. – Куникудзуши на мгновение погрузился в собственные мысли, видимо, повторяя про себя только что услышанные строки, а после едва заметно кивнул. – Оставь его.       И лист с хокку был аккуратно сложен в маленькую стопку других таких листов.       Душа Кадзухи понемногу возвращалась к родному спокойствию. Погода на улице так же могла им порадовать, будто вместе с самим Кадзухой она тоже проходила тяжёлый период холодных вьюг, а теперь понемногу расцветает вновь. Вряд-ли он смог бы оставить себя без любимого дела на ещё большее время, слишком уж тяжко полностью отказаться. Даже если и оно временами тяготит, слишком уж он к нему пристрастился. Потому и решил понемногу пробовать писать вновь.       Храм встретил его радушно и тепло, лёгким ветерком ласково сопровождая по пути к его особому месту. Первое время он решил привыкнуть к ощущениям, сначала к окружающим его, а после и к своим собственным. И лишь когда обстановка вокруг вновь начала казаться ему родной и наполненной спокойствием, стал выводить первые строки. Не спеша, давая себе время сделать перерыв и подумать, и занятие действительно постепенно затянуло его, принося то самое умиротворение, по которому он так скучал. И строки были обо всём. О тоскливости сердца и бушующих в нём метелях, о затерянности души среди внезапно потерявшего все краски и дружелюбие старого храма, о чае, о природе, лесах, морях. И о чём-то, что отзывалось тихим эхом где-то в самых глубинах души.       Увлечённый своим занятием, он даже и не сразу заметил того, как рядом оказался кто-то ещё. Человек в соломенной шляпе с красными лентами, сером кимоно и с фотокамерой тихо подошёл к Кадзухе, а после осторожно присел чуть дальше, но всё же рядом.       Подняв голову и заметив другого человека, Каэдэхара было растерялся, но тот взглядом дал понять, что на разговор пока не настроен, и чтоб он продолжал заниматься своим делом. А Кадзуха, впрочем, возражать и не стал. Против чужой компании он совсем не был, так что, ненадолго задержав взгляд на чужом силуэте, он вновь вернулся к работе.       Весьма долгое время сопутствующими ему звуками были лишь порывы ветра, время от времени колышущие ветви деревьев, шелест бумаги и звук пера, выводящего на ней различные знаки и кандзи, плавно сплетающихся в стихотворные строки. Об остальном он бы так и позабыл если б через какое-то время его вдруг не привлёк чужой голос.       – Почитаешь мне? – Фотограф рассматривал Кадзуху с любопытством. Его присутствие тоже оказывало на Каэдэхару некое успокаивающее влияние. И, возможно, было бы совсем неплохо прочесть кому-то свои первые после долгого перерыва стихотворения.       С того момента Кадзуха читал ему то, что успел написать, а Куникудзуши, облокотившись на стену храма, внимательно слушал. Спустя какое-то время возле него образовались две стопки с листами бумаги — те, что его собеседнику по вкусу не пришлись, и те, что всё-таки понравится сумели. И если в первую уходила большая часть из написанного, то во второй же находились лишь пара листов. И всё же стихи в ней и впрямь были хорошими, так что писатель совсем и не возражал.       К большому счастью, следующий лист тоже отправился туда. Осталось совсем немного, и Каэдэхара уже было приготовился к прочтению следующего, вот только, заметив первые строки, замер. Этот лист бумаги он решил отложить отдельно, не читая.       – Что там? – Такой жест привлёк куда большее внимание, чем любое из предыдущих стихотворений. До этого момента смотрящий вдаль и будто даже и не до конца присутствующий Куникудзуши взглянул на Кадзуху. И, так и не дождавшись ответа даже спустя время, потянулся за тем самым листом.       – Про море. – Рука фотографа замерла, а сам он с недоверием посмотрел в чужие глаза. Он пытался рассмотреть в них что-то большее и конкретное, быть может, увидеть сам стих, но наткнувшись там лишь на ровное спокойствие, опустил руку.       – Снова? Ты написал весьма много стихов о нём. – Теперь взгляд синих глаз был ещё более пристальным, гуляющим по чужому лицу и каждый раз, натыкаясь на яркий красны цвет, задерживая на нём взгляд. – До летнего сезона ещё далеко, Каэдэхара.       – Потому и пишу. – Кадзуха смотрел на него в ответ, ничуть не меняясь в лице и продолжая держать на нём фасад безграничного спокойствия. Но видя чужое выражение лица, он просто не мог позволить себе молчать. Были вещи, о которых он сказать не мог. Не из желания утаить или скрыть, а потому, что и сам толком понять не мог, чем окажутся эти чувства, если он вдруг решит описать их словами. Но и полностью прятаться от другого человека он не желал, отому разрешил себе слегка вздохнуть и просто отвести взгляд на пустой лес, некогда горящий алой кленовой листвой. – Море слишком далеко. Но мне бы хотелось быть рядом. Этого я пока не могу, так что выбираю писательство, как способ оказаться там хотя бы мысленно.       Куникудзуши ещё какое-то время смотрел, искал, про себя повторяя чужие слова и пытаясь увидеть то, чего не смог услышать. Кадзуха так часто казался искренним, что в такие моменты понять его было трудно. Но всё-таки, долго продолжать эти гляделки он не стал. Когда-нибудь Кадзуха расскажет всё сам, если посчитает нужным. А пока ему бы хотелось услышать ещё один стих.       – Хорошо, продолжай.       

***

      Конечности немели от холода. Идя по то ли пустым, то ли по до отсутствия всякого прохода заполненным улицам, Каэдэхара даже не был уверен в том, что он всё ещё идёт. Больше было похоже на то, будто он так и продолжает стоять на месте, там, у старого храма на склоне горы. Или он всё-таки сумел пройти немного дальше, но у реки застыл, а дальше просто различные пейзажи и образы сами неслись перед глазами. Вот и главный мост с наибольшей достопримечательностью города – храмом, мимо которого он всего проходил, пока шёл к своему, что поменьше и подальше от всех, и каждый раз удивлялся тому, как в таком огромном, наполненном множеством людей здании, что так и кричит обьёмом впитанных в себя моментов, людской печали, гнева, страха и прочих чувств, кто-то может чувствовать покой. В этом храме ведь наверняка столько всего произошло, и не за одну эпоху. Нет, всё-таки в таком месте Кадзуха уж точно успокоиться не смог бы. Почувствовать смог бы много, даже слишком, но не нашёл бы там ничего, что действительно могло бы зацепить.       Следом за ним виднелась и небольшая улочка, на которой он бывал очень уж часто и сумел запомнить каждую, даже самую небольшую её деталь и расположение зданий. Даже большинство людей, что как и он, то просто проходили мимо, сокращая путь по приятному тихому местечку, то спешили по своим делам уже обыденным для них путём. А там и ювелирный, стоявший на углу. Чуть поодаль книжный, а сразу за ним приятный кафетерий. Магазинчик традиционных японский изделий, а там, ещё дальше, его особое, любимое место. Проходя мимо, Каэдэхара задержал взгляд на вывеске. Наверняка сейчас была смена Ёимии, надо бы зайти, проведать. Вот только ноги его так и вросли в пол, а картинка неслась всё дальше, меняя и места, и людей, и события. И совсем ничего он не мог с этим поделать. Только, замерев, смотреть и ждать конца.       Последним местом его встретил дом. Его собственный, но от чего-то кажущийся таким далёким и чуждым ему сейчас. Особенно тихим и холодным, хотя и изменений никаких он не находил. Всё тот же столик с аквариумом у окна, пиала с чаем, из которой он вновь так и не допил свой напиток. А пройдя в свою комнату, он не был даже уверен в том, точно ли она принадлежит ему. Всё те же зарисовки и рукописи, стопки листов и пара сложенных из них бумажных журавликов. Всё, что он так ценил и чем дорожил находилось сейчас здесь. Вот только Кадзуха, кажется, был сейчас где-то совсем далеко. И от осознания этого он вдруг затосковал по чувству, когда даже далёкое место вдруг могло отозваться в душе чем-то родным и тёплым. И тоска это растворяла в себе всю его душу.              Внезапно перед глазами всплыл облик далёких морей, что отливали красивым синим оттенком в чужих глазах. И их взгляд. Точно холодное море, с виду совсем тихое, но где-то вдалеке несящее за собой страшную бурю. Снова храм, снова надвигающая метель, что вот-вот скроет чужой силуэт из виду, снова тишина и снова он был не в состоянии ни сделать шаг, ни произнести хоть что-нибудь. Этот взгляд ледяным осколком пронзил самую его душу.       А дальше он не осознавал уже почти ничего, поглощённый этим холодом и поселённой в нём тревогой.       Кажется, он был так близко, что и руку протягивать совсем не надо, уже здесь, уже рядом. Но в следующцю секунду расстояние между ними ощущалось невыносимо большим, и масштаб этого расстояния он не уместил бы даже в расстояние между двумя мирами, в одном из которых находился он сам, а в другой никогда бы попасть и не смог. Он уж точно был где-то дальше, просто напросто потерявшийся где-то за пределами временного периода и этой вселенной.       Вот он вновь совсем один постреди непроглядной вьюги, и вновь едва ощутимое тепло привлекает его внимание. Свозь призму закрытых глаз пробивается тёплый свет, и Каэдэхара медленно их раскрывает, лелея в сердце надежду увидеть перед собой того, кого узрел тогда. Но вместо храма, пиалы чая и моря пред ним уютная чайная, спокойный голос Ёимии, что-то рассказывающей, и аромат трав. Не лучший ли исход? Пожалуй, что даже куда более спокойный и умиротворяющий. Это место всегда казалось родным, но почему-то сейчас, осмотревшись вокруг, никаких тёплых чувств он ощутить не сумел. Как бы не старался проникнуться общей уютной атмосферой, душа его всё равно, заледеневшая, находилась слишком далеко от этого места. Знакомый голос был чужим, а место, прежде всегда радушно принимающее к себе посетителя, казалось совсем неживым. Перед ним возникла чаша с зелёным чаем, но, посмотрев в неё, он не увидел ничего, кроме собственного отражения в пустом дне. Искажённого, размытого, едва различимого, но его. И что-то в этот момент пришло ему в голову, тут же теряясь среди мыслей и уходя куда-то на задний план. Что это была за мысль, Кадзуха понять не успел. Но, кажется, теперь он понимал суть происходящего немного отчётливей.       Поднеся чашу к губам, воздух тут же наполнился приятным арамотом, но совсем не чайным. Куда больше он походил на горный воздух, и лёгкий морской бриз. До ушей донеслась приятная мелодия, но вслушавшись в текст, та показалась ему совсем уж страшной. В этот раз он не видел перед собой ничего, однако среди слов он смог разобрать стихотворные строки и восхищение. Не его, не им. Свои стихи он узнал бы сразу. У этих же, как показалось Кадзухе, был более привлекательный стиль, они звучали лучше, написаны грамотней. До такого уровня ему ещё далеко. И тут он вспомнил о себе, о своих стихах, и о том, как сам же от них отказался. Его стихи не слышали сладостных восхищений человека, но в памяти всплыл образ незнакомца, и его слова. Начиная репликой о таланте, заканчивая последним «не хотел».       Всё его пространство перед глазами вдруг залило глубоким синим цветом. А сердце пронзили насквозь пробивающиеся из под толщей снега цветы. Острые и ядовитые. Точно цветение красного ликориса, пустившиим свой яд.       На снег упала капля яркого красного.       

***

      Осень уж как две недели оставила себя позади, где-то в прошедших днях. И лишь Кадзуха, мучимый собственными тревогами и терзаниями души, так и не мог понять, в какой из пор года он застрял. Кажется, где-то слишком уж далеко, чтоб вспомнить об этом хотя бы на мгновение. И задумавшись, он сумел найти себя на том, что или думает он о чём-то постоянно, нагружая себя ещё больше, или доступ к мыслям заблокирован полностью, превращая их в неслышимый белый шум, что ему удобней было бы назвать холодной метелью или густым туманом. И, наверное, сумел увидеть там себя. Найти, где он всё-таки затерян, но так и не получить ответ на вопрос, как себя спасти.       Время было раннее, однако в комнату почти не проникало света. Шум стучащих по крыше капель и время от времени царапающих стены его дома ветвей клёна дали знать о дожде. Видимо, тёплых дней и хорошей погоды в ближайшее время ожидать не стоит. Сонливость ещё не прошла, а тепло постели так и тянуло лечь и полежать чуть подольше. Но неприятное ощущение от такой перспективы последовать ей не дали. Поздних подьёмов он не любил. Если встал рано, значит пора начинать день уже сейчас. И успеть можно больше, и главное, именно ранним утром, как ему казалось, он мог ощутить наибольшее спокойствие. И из всех возможных оттенков этого чувства, именно по утрам оно ощущалось наиболее приятно. С этим временем он, можно сказать, ощущал особую связь. А потому больше всего любил именно его.       Утренняя рутина его не тяготила совсем, скорее наоборот, помогала расслабиться и успокоиться. А вот уж потом, как начнёт пора дня будить и остальную часть жизни, так и появлялись в ней источники шума, напряжения и дела, даже если вокруг было совсем тихо. Скорее, всё остальное время текло слишком уж быстро, неся с собой поток напряжения и усталости. А вот утром время будто останавливалось. Вокруг тишина, природа ещё не проснулась, и этот момент ты можешь провести наедине с собой, никуда не торопясь. Наверное, как раз в каком-то полюбившемся ему раннем утре он и остался. И, честно, такой перспективе он бы даже порадовался, будь оно так.       Декоративный фонарик тётин осветил комнату приглушенным тёплым светом. За ночь не слишком то спасающие от холодных ветров стены не сумели уберечь и в этот раз, так что внешнее присутствие чего-то тёплого помогало создать хотя бы косвенное ощущение его самого. И всё же, чаще от холодов спасал тёплый вариант домашнего вафуку. Данзен в приглушённых коричневых тонах был его любимым. Не хватает только нашивки в виде красных клиновых листьев, и точно снимать было бы жаль. Кленовые листья. Пожалуй, теперь ему и впрямь будет их не хватать, раз уж осень миновала.       Задержавшись у письменного стола, взгляд упал на один высушенный, приклеенный к стене как декорация, листочек. Ярко красный оттенок давно выцвел, оставляя после себя что-то приглушённое, больше напоминающее коричневый. Каэдэхара мысленно даже отметил небольшую схожесть между ними. Тоже словно выцветший, и без своего любимого красного. Чуть ниже набросок того храма, в который он любил ходить. Записей и стихов у него от туда, конечно, куда больше, но и один рисунок имелся. Любоваться им всегда было приятно. Каждой детали передать в паре штрихов не удалось, но даже так, глядя на него, мысленно он каждый раз мог вспомнить об этом месте.             Всё-таки это место не могло быть ему чужим. Всё здесь было ему знакомо и каждая вещь принадлежала ему. Всё здесь было пропитанно им самим, и от осознания этого в душе возникло новое, пока ещё недоступное для понимания и совсем невесомое, но ощутимое чувство.       Холодная вода с утра была не самой приятной, но именно она помогала окончательно проснуться и умывание ею входило в обязательную часть его рутины. Над раковиной висело небольшое зеркало, в которое подолгу он обычно не засматривался. Вот только сегодня взгляд решил задержать подольше. Погружённый в себя столь долгое время, он совсем и не замечал ничего внешнего. Потерял себя не только мысленно, но и физически. Усталость была заметна ярче обычного, волосы небрежно взъерошены и чуть отросшие. А красная прядь затерялась где-то среди множества белых, выступая лишь немного. Даже в своих алых глазах своего отражения он разглядеть не сумел. Плохо.       Глядя на себя, Кадзуха лишь устало выдохнул и выключил текущую из крана воду. Дальше он обычно заваривал себя чай и завтракал вместе с рыбками, если те ещё не спали. Сегодня же вновь встретила его только Лирика, сонно выплывая из своего домика и лениво проплывая от одного края аквариума к другому. На мгновение, что удивило, показалась и вторая рыбка. Но скрылась она куда быстрее. В прочем, чтобы не заставлять ждать, первым делом Каэдэхара решил подкормить их, и лишь после направился к столику, за которым обычно готовит.       Что до готовки, то готовил он не много. Чаще что-то простое, но сытное и вкусное. По утрам предпочитал что-то лёгкое, ибо много в раннюю пору сьесть было тяжело. Иногда обходился одним только чаем, ведь временами казалось, что больше для хорошего и приятного утра ничего и не нужно. Разве что немного спокойствия для полной гармоничной картины. А в остальном многого нужно не было. Ему в целом никогда не было необходимо много. Кадзуха всегда предпочитал обходится чем-то малым, довольствуясь спокойствием и радостями в мелочах. Пиалы небольшие, порции еды тоже. Говорил не так много, предпочитая либо слушать, либо рассказывать уже готовое и хорошо подобранное. Но эти небольшие моменты он ценил, каждый считая важным и по-своему значимым.       Иногда он пытался окружить себя такими небольшими действиями намеренно. Если нервничал, думал о чём-то, или просто не мог успокоиться, то какие-то спокойные занятия, что и сил не много тратят, и по времени совсем чуть-чуть занимают, всегда помогали расслабиться.             Волосы расчёсывал деревянным гребешком из самшита – качественной древесины. Стиль его был похожим на его перо, тоже ручной работы, тоже с красивой гравировкой в виде его фамилии и красных кленовых листов. Пускай этот способ был дольше, но куда приятней, и успокаивал больше. Медленно, водя по волосам и расчёсывая отдельные пряди, он так же медленно погружался в это занятие, постепенно находя в этом покой.       На завтрак времени так же уходило не много. Чай он выбирал по настроению и внутренним ощущениям, а еду предпочитал заготавливать заранее. Хотя иногда и по утрам что-то готовить тоже было весьма приятно. И всё-таки, сегодня выбор пал на зелёный чай ходзича – мягкий и приятный на вкус и хорошо успокаивающий. Аппетита для большего сегодня совсем не было. Пускай на какое-то время в этих вещах он и мог найти то, что поможет успокоиться, спустя время все его внутренние переживания возвращались, а разум наполнялся очередными тяготящими размышлениями.       Окно сегодня он решил оставить закрытым, раздвигать сейчас деревянные сёдзи, подставляя всего себя холоду и дождю, пока желания не было. Хотя, будь это какой-нибудь приятный, в меру тёплый летний день, то он оппеделённо сделал бы это в первую очередь.       Света в дом проникало не много, но было достаточно, чтобы осветить помещение для средней видимости. И Каэдэхара ничуть не жаловался. Жить в традиционном японском доме он желал всегда. Вырос там же, вот и не лежит душа ни к каким другим. Гармония и связь с природой больше всего ощущались именно в таких, а эти две вещи он ценил превыше всего. Сквозь оконные рамы виднелся силуэт веток невысокого дерева и растущего снизу куста, что изредка задевали дом. Тоже ведь наверняка замёрзли, и желали бы оказаться в каком-нибудь более тёплом месте. И наверняка не нашли бы они ничего лучше дома Кадзухи, где, возможно, и сами сумели бы найти для себя что-то приятное и зная, что здесь уж точно можно будет успокоиться хоть на время.       Сам Каэдэхара тоже ценил такую возможность. В меру тёплое помещение, уютная обстановка и ощущение спокойствия здесь можно было найти легко. Да в итоге так и погрузиться в них, что и покинуть было бы тяжело. Вот только он, хоть и дорожил своей обителью, очень её ценил и любил, никогда не считал себя привязанным к этому месту. Словно телом он пребывал здесь, но душа всегда находилась далеко, свободно витая меж самых разных далёких мест. И никогда это его особо и не напрягало. Такое чувство было лишь обыденной частью его жизни и ничем более, ничего странного или напрягающего его он в этом не видел. Но когда всерьёз задумался, где же он тогда находится, то из размышлений выбраться оказалось труднее. Они тоже затягивали его куда-то далеко, унося ещё дальше не только душой, но и разумом.       Пиала с чаем давно опустела, а писатель так и сидел за своим столом котацу, находясь то ли где-то в состоянии полусна, то ли просто глубоко в себе.       Где-то за окном взмахнула крыльями и приземлилась у деревянной рамы птица, возвращая в реальность. Теперь же Кадзуха стал прислушиваться. По звукам он бы не сказал, что та большая, может воробей или синица. Во всяком случае, улетела она так же быстро, как и посетила окрестности чужого двора, оставляя Каэдэхару ещё какое-то время вслушиваться в тишину. Дождь тоже уже стих, и в голову пришла мысль о том, что ему бы и самому было бы куда лучше выйти, нежели продолжать сидеть на одном месте, то и дело то уходя в себя, то на короткий миг возвращаясь в реальность. Уж лучше бы полностью погрузиться в пейзажи и спокойствие настоящих мест. А там, быть может, и вдохновение придёт. Но в этот раз пункт с вдохновением он решил оставить на конец. В последнее время запутанность в себе ощущалось столь ярко, что для начала стоило бы решить проблему с ней, а уж потом и возвращать себе страсть к писательству.       Приятных мест, где можно было бы отдохнуть, в городе было достаточно. Начиная местным ботаническим садом и национальным парком, до небольших традиционных садов при храмах, которых здесь было так же в меру много. Свой город за такое наличие спокойных мест он так же безмерно уважал и считал ценным. И побывать сейчас в каком-нибудь из таких было бы весьма хорошо.       Погода встретила его холодом, но не таким уж сильным, как он ожидал изначально. Очередной, более тёплый вариант кимоно и шарф позволяли задержать домашнее тепло на небольшое количество времени. Но всё-таки, долгой прогулка будет вряд-ли. Пройтись бы немного, отдохнуть, навести порядок в голове, а там и со спокойной душой можно возвращаться домой.       Идти куда-то далеко не хотелось, ни к главному храму с его прекрасным дворовым садом, ни к своему маленькому и забытому, настроение не лежало. Хотелось просто пройти переулками и дворами до ближайшего, а там и остановиться, осмотреть те окрестности, в которых часто он не бывал.       Земля после дождя ещё невысохшая, мокрая. Воздух сырой и влажный, но он был Кадзухе приятен. Тем более с утра. Была в этом своя, особенная и умиротворяющая атмосфера. Некогда цветущие или являющие себя в самом прекрасном, но увядающем виде деревья сейчас совсем опустели. Ни листочка на них не осталось. И Каэдэхара, глядя на такой пустой пейзаж, даже было затосковал. Слишком уж много в последнее время наполнено пустотой. Словно в один миг из всего, что его окружало и что ранее было наполненно яркой жизнью, эту жизнь просто медленно забирали. Либо же, правильнее сказать, она сама куда-то уходила, оставалась в минувшем времени, не желая его покидать, и терялась там, не найдя своего места и затерявшись окончательно. Всё-таки свою связь с природой он и впрямь ощущал весьма сильно, почти сливаясь с ней в одно целое. Тоже являлся маленькой её частью, и вместе с ней то расцветал, то увядал, то становится совсем уж замёрзшим под толщами снегов, даже если и находился в помещении. Просто слишком много чувствовал, и слишком хорошо понимал. Вот только ничего, что пошло бы ему на пользу, сделать в этих случаях он не мог. Лишь дожидаться, когда и в его сердце начнёт цвести весна, пробиваясь зелёными ветвями сквозь трещины потрескавшихся стен храма его души.       Ближайшим от его дома местом с красивым садом оказался небольшой двор при малом храме. Совсем небольшом, но рабочем и регулярно посещаемом. На тот, его храм, этот похож совсем не был. Здесь было уютно и ухоженно. Растения посажены аккуратно и гармонично, а на конструкции для развешивания дощечек эма их было весьма много. Некоторые совсем новые, а некоторые, пускай и висящие уже какое-то время, но всё равно аккуратно привязаны и дополняя общую картину. Этот храм был живым, приятным местом. А вот Эйсин-ин же был совсем далёким, всеми забытый и жизни в нём почти и не было. Местами слегка обрушившийся, стены давно потресканы, а в источниках воды её давно уж и нет. Казалось, словно у всего этого храма кроме Кадзухи никого больше и не было. И даже в этом он его очень хорошо понимал. Точно так же, как и у самого Каэдэхары, в какое-то время кроме этого случайно найденного им храма он больше не имел почти ничего. И всё-таки храм ему было жаль куда больше. Ведь время пройдёт, и Кадзуха может уйти, уехать далеко-далеко, отправившись в свободное путешествие по течению жизни. И тоже станет тем, кто оставил в этом храме лишь какую-то частичку себя, но так и не остался. А храм так и продолжит стоять, постепенно разрушаясь и пустея всё больше, пока в конечном итоге не забудется всеми окончательно. Рано или поздно этот момент наверняка настал бы, но пока он может, то продолжит приходить к склону горы так часто, как может.       Врата, ведущие в сад, были большими. А за ними сразу располагался вид на прекрасный сад. Каменные изделия, композиции из разных, но хорошо подобранных друг ко другу растений, мосты и ручьи. Место было приятным, такое точно придётся по душе. И хотя сад наверняка был бы краше в весеннюю пору, когда всё вокруг цветёт, сейчас же его атмосфера была наполнена большей меланхоличностью и тишиной. Но от того лишь больше располагала к себе писателя. Моменты, когда он может найти отражение своего внутреннего состояния в окружающих вещах или природе, ощущались им по-особенному.       Дальше от ворот простирались две каменные тропинки, одна из которых вела вглубь, а там и к реке. А вторая, кажется, к небольшому чайному дому. Его Каэдэхара решил пока оставить, выбрав первую.       Тропинка вела к мосту над небольшим участком реки. Где-то находились каменные фонари торо, а всё остальное место занимала растительность. Самые разные деревья, от небольшой вишни или сливы, до высоких сосен и ели. Из кустов можно было узнать азалии или камелии. И хотя ни одно из растений не находилось сейчас в состоянии цветения, их опознать Кадзуха мог без особых трудностей. С самого моста открывался вид почти на весь сад. В некоторых местах реки находились каменные композиции. Где-то просто из камней, а где-то и такие, что сочетают в себе небольшие бонсаи или другие маленькие кустарники. В центре всего сада находился ещё один мост, с небольшой традиционной беседкой. А чуть ближе пирс, с которого можно было вблизи рассмотреть обитателей здешних вод. Кажется, это были карпы. Большие и красивые. Чем-то они напомнили ему и о своих собственных рыбках. Намного меньше, но почти таких же. И если б наблюдение за рыбками можно было бы назвать полноценным увлечением, то оно уж точно находилось бы среди небольшого списка Кадзухи.       Пройдя дальше, через традиционный деревянный мост, тропинка вела к совсем маленькому, но красиво сделанному водопаду. Вода аккуратно разливалась по углублениям, и втекала в основную реку. Уж за этим наблюдать можно было бы столь же долго, как и за речными обитателями.       Казалось, будто весь сад был положен прямо на реке. Следом за водопадом находилась каменная тропинка, что у самой реки превращалась в дорожку из отдельных больший камней. Где-то можно было задержаться и посмотреть на сад или растения с разных ракурсов, и с каждого из них вид был уже совсем другим. И в конечном итоге дорожка эта сводила с тропой, вновь ведущей к изначальному мосту. На мгновение Каэдэхара замер у реки, рассматривая видневшийся перед ним пейзаж. Мост находился чуть поодаль, а по ту сторону реки можно было заметить крышу чайного домика. И почему-то именно эта картина, среди всех, что здесь можно было увидеть, откликалась в душе больше всего. Мост и эту часть реки укрывали собой ветви плакучей ивы. Наверное, именно по этому выглядело это место так красиво и спокойно. Пожалуй, это дерево нравилось ему ничуть не меньше клёна. Слишком прекрасно. Достав из небольшой сумки листок бумаги и карандаш, Каэдэхара даже сделал небольшой набросок. Небрежный, спешный, но вышло всё-таки хорошо. По крайней мере, то, что он хотел, он запечатлеть сумел.       Последним же пунктом в саду был чайный дом. На тропинке, ведущей к нему, так же находился каменный фонарь, только в этот раз чуть побольше. Справа сливовое дерево, что сейчас было совсем пустым, и лишь маленькая синица отдыхала, сидя на одной из ветвей. Прежде чем пойти дальше, Кадзуха задержал на ней свой взгляд. Красивая.       У самого дома росли пара кустарников круглой формы и небольшой бонсай. У входа находился деревянный выступ. Возможно, в силу ещё раннего времени, дом оказался закрыт, так что, не входя внутрь, там писатель и присел. От чего-то вдруг ему вспомнился храм. Склон горы, кленовые деревья и стоящий посреди всего этого пейзажа старый небольшой храм. Это место показалось ему чем-то похожим. Тоже небольшое спокойное место посреди окружающей природы. Быть может, кто-то и задерживается здесь на время, чтобы рассмотреть, однако вряд-ли надолго, и вряд-ли потом возвращается вновь.       Каэдэхара достал из сумки ещё пару листов, и принялся делать набросок и этого места тоже. Фонарь, деревья и кусты, выступ и сам фасад здания. Этот набросок он пытался сделать более детальным, осторожным, красивым. С каждым штрихом он словно всё больше оказывался там, где всё это было ему уже знакомо. Те же чувства и почти тот же момент, только вместо рисунков стихи.       Справа от него присела птица, любопытно наблюдая за чужим занятием. Кажется, та же синица, что до этого сидела неподалёку на ближайшем дереве. Вглядываясь в свой рисунок, ему почему-то казалось, что всё-равно, несмотря на детальность, выглядит он уж слишком пустым. И, не долго думая, нарисовал рядом птицу.       Сидя сейчас здесь, в прохладном, но спокойном месте, ему было хорошо. Он даже успел и позабыть о том, что его беспокоит, что его окружает, и что существует вообще что-либо кроме этого места и мгновения. Птица взмахнула крыльями и, насмотревшись, быстро покинула писателя. А тот всё сидел у небольшого чайного дома, погружённый в своё дело.       Он взял следующий лист бумаги, и на этот раз стал выводить строки. Лёгкое хокку про сад, следующее про холод и желание остаться в этом месте, а дальше про далёкость от дома и пустоту. Все стихотворные строки, что у него получилось вывести, были похожими. Писал он до тех пор, пока на листе не закончилось место, но даже так не смог написать того, что ему понравилось бы. И всё же, сейчас он был сконцентрирован совсем не на этом. Даже при написании того, что он вряд-ли возьмёт перечитать вновь, ему нравилось. Даже небрежные штрихи и заметки вызывали в нём умиротворение и успокаивали. И он точно просидел бы так ещё какое-то время, если бы холодная пора не начала ощущаться отчётливей.       Посидев ещё немного, в конечном итоге он решил обойти сад ещё раз. Мосты, тропинки, красивые пейзажи. Ему бы хотелось запомнить всё это.       Птица сидела у пруда. И Каэдэхара тоже решил подойти. Вглядываясь в воду, в ней он увидел своё отражение. Сегодня он практически не ощущал того, что его тяготило бы. Даже наоборот, сумел словно вернуть себе своё безграничное спокойствие. И в тот момент он решил задуматься, что же действительно его так тяготит. Что бы он чувствовал, если бы не было храма, если бы не было ни чайной с Ёимией, ни фотографа в соломенной шляпе, ни его собственного дома? Что бы он делал, если бы всего того, что ему дорого, всего того, что его окружает, никогда бы и не существовало? Наверное, стал бы странствовать. Наслаждаться единением с природой, прекрасными пейзажами и вкусным чаем. Писал бы стихи для самого себя и не волновался бы о сроках и о том, подходят ли они для издательства.       Наверное, он был бы спокоен. Вот только ему бы уж точно всего этого не хватало.       В воду упал с дерева последний кленовый лист. А Каэдэхара в этот момент что-то для себя почувствовал и осознал. Больше всего он, наверное, всё-таки любит красный. И находился он совсем не далеко у кленовых храмов, где этот цвет повсюду, а здесь. Прямо здесь, наедине с собой, где этот цвет отражается прямо в его глазах.

***

      – Кадзуха, – Куникудзуши придвинулся чуть ближе и заглянул в самые глбины алых глаз, тем самым затягивая его и в свои собственные. И, ох, из них выход отыскать уже не получится, в этом Каэдэхара был верен. – где ты сейчас?       Кадзуха на мгновение замер. Он понял суть вопроса, но так и не сумел понять, какой ответ на него он должен дать.       – Я бы очень хотел сейчас быть рядом. – Устало выдохнув, он позволил себе любоваться чужими чертами лица и затягивать себя настолько далеко, насколько позволили бы масштабы его вселенной. – Но иногда это тяжело.       Он видел перед собой так много, и одновременно будто находился среди сплошной пустоты. О, как же ему нравились глаза, что с утомлённостью, но всё равно ещё присутствующим интересом смотрели сейчас прямо на него. Нравился цвет волос, притягивал голос. Ему в самом деле до невозможного хотелось находится рядом с этим человеком, и он даже невольно потянулся рукой, желая взять в неё чужую. Но оборвал своё действие в тот же миг, что и начал. Нельзя. Не сейчас. Не тогда, когда этот самый человек был сейчас так близко, не тогда, когда он смотрел на него так. Близость обманчива. Что толку от того, что чужое тело в паре жалких сантиметров от собственного, что толку от тепла морских покачивающихся в сердце волн, если в душе всё так тяжело, и ею находился он далеко-далеко? И в чужих глазах он видел отражение всего этого.       – А ты? – Ровно, но всё же с нотками звучащей в душе усталости спросил Кадзуха. – Где сейчас ты?       Куникудзуши молчал. Молчал долго, лишь разглядывая лицо напротив. Казалось, что этот взор синих глаз успел изучить и запомнить каждую деталь на нём, от явных и открытых, до самых мелких, едва заметных. Но Каэдэхара знал, чувствовал, что даже находясь так близко, оба сейчас ощущали и видели перед собой одно. И как бы тяжело и печально не давалось осознание этого, их пустота была сейчас глубже синих морей и куда шире кленовых лесов, расположенных где-то у подножий гор       В конце концов, он всё-таки отстранился, вновь облокотившись на стену старого храма и устремил взгляд вдаль.       – Я бы тоже хотел быть рядом.       И дальше снова всё затихло, пряча эхо стихшегл голоса за природными мелодиями ветров и птиц. И вряд-ли кто-то мог бы подобрать сейчас ещё хоть что-нибудь из слов. Слишком много было сейчас в душе каждого, но один так и не мог выносить всё это без тяжести. И Каэдэхара мог лишь надеяться, что течение времени, что позже принесёт им цветение самой яркой поры, сумеет им помочь.       Когда-нибудь обязательно станет легче.       В тишине старого храма       Спрятан покой.       Оставайся.