Баланс

— …Ничтожество. Голос ректора Кима звучит глухо, почти устало — и от этого только страшнее. Комната словно сжалась в ответ на это слово, воздух стал плотнее, тяжелее. Студент Бан, стоящий перед перед ним, подаётся вперёд: — Господин Ким, пожалуйста… Давайте без эмоций. Мы… я и Хенджин… Мы оба понимаем, что были неправы. Парень хоть и просит, но говорит ровно, даже спокойно — но под этой спокойной маской что-то скребётся. Тонкое, натянутое, как струна перед разрывом. — Оба? — ректор медленно склоняет голову набок. Его голос льдистый. — Ты всерьёз решил, что здесь оба виноваты? Он встает. С каждым его словом в комнате становится теснее, как будто стены подступают ближе. — Тут виноват только ты. И скажи мне, Бан, где были твои мозги, когда ты, с этим… идиотом, устроил перепалку на виду у всех? — Можно… можно без оскорблений? — голос Чана тихий, но в нём слышен сдержанный рык. Грань. как острый край стекла. Молчание. Затем — шипение. Ядовитое: — Ты что, рыкнул на меня, щенок? Ким приближается, его лицо почти рядом. — Я тебе сейчас покажу, где твоё место. Да мне плевать, сколько у тебя медалей и достижений! Хочешь — будешь отстранен. А лучше — вы оба вылетите отсюда! ТЫ — АЛЬФА. И НЕ СМОГ ЗАТКНУТЬ КАКОГО-ТО ОМЕГУ! Резкий звонок, словно выстрел. Ректор не сразу берёт трубку — смотрит Чану в глаза, прищурившись, будто уже знает, что скажет. Потом все же поднимает и произносит: — Да. Нет, я сказал, никого нет… Хотя... Пауза. Правый угол губ ректора Кима поднимается, а в глазах вспыхивает опасный блеск. — Кажется, у меня уже есть именно та пара, которую вы ищете. Альфа и омега — лучшие из участников пилотного этапа. Они прошли полевой модуль и заранее утверждены для межведомственного обмена. Ваш случай идеально подходит под требования их программы. И, разумеется, они смогут продемонстрировать вашему подразделению поведенческий протокол в условиях отсутствия препаратов. Они в восторге от методики и давно мечтали применить ее в реальных условиях. Через неделю? Прекрасно. Он опускает трубку. Смотрит на напряженного парня перед собой. – Поедешь с Хваном в зону Б, к нашим военным на границу. Там будете обкатывать программу сдерживания инстинктов — в полевых условиях. Ким подходит ближе. Голос стал почти ласковым: — Как он там говорил? «Осознанный контроль без подавления»? – смакует ректор свою идею, — И раз уж он так рвался быть примером — вот и будет, а ты поможешь ему в этом. — Военные? Зона Б?.. — Бан Чан моргает. Словно слова не доходят до сознания. — Да. Военные. Зона Б. Действующая площадка. Медикаменты там не введены полностью. Особые обстоятельства. Труднодоступная зона и остатки несогласных местных, которые не признают препарат. Мужчина делает шаг ближе, и теперь его голос — ледяной нож. — Там вы оба и продемонстрируете пример. Поиграете в героев. Изобразите подопытных крыс. Крыс, которые принимают свои дурацкие методы, а не Санкор. И покажете, что лекарства — “не нужны” согласно вашей теории. Вернетесь в прошлый век. Ректор замирает и смотрит Чану в глаза. Медленно. Проникающе. — Всё, как пытался доказать этот несносный омега. А ты — позволил ему. Ким отворачивается, идет к двери. И уже, кладя руку на ручку: — А теперь — вон. Пока я добрый. И передай это тому недоноску тоже. Чан хлопает дверью, оставляя за ней глухую и давящую тишину. _________________ Хенджин сидел на подоконнике в пустой аудитории, закусив костяшку пальца. Рядом на столе лежала куртка и телефон, а погасший экран отражал тусклый свет от окна. Снег шёл плотной стеной, будто хотел скрыть всё, что происходило внутри. Дверь открылась. Он даже не обернулся на звук. — Ну? — только спросил. Бан Чан не сразу ответил. Он закрыл за собой дверь, подошел ближе, остановился напротив и прислонился к стене. В глазах больше чистая усталость, та что обычно приходит после провала. — Нас не исключили, — сказал он наконец. Длинноволосый парень, продолжал смотреть в окно, чуть вскинул бровь. — Удивительно. И? — Стажировка. Пауза. — Полгода. Программа управления инстинктами. Военные условия. Полная изоляция… от цивилизации. Там только база и несколько сотен местных… Хенджин резко повернул к нему голову. — Что? Голос срывается чуть на смешок, в котором уже слышится тревога. — Это вместо исключения. Но да, эта та самая проблемная зона. Чан говорит спокойно. Будто проговаривает это вслух не ему, а себе. Чтобы самому поверить. Он хотел бы не вспоминать, но это возвращается само, особенно выражение лица ректора Кима в ту секунду, когда он произнёс в трубку: «… у меня уже есть именно та пара, которую вы ищете». И тот взгляд.. Приторно ласковый. Хищный. Как будто он только что поймал птицу, отрезал ей крылья и теперь любуется, как она бьётся у него на ладони. Именно тогда Чан понял, что всё возможно было решено ещё до его объяснений. И возможно даже это была не импровизация. — Он… он что, издевается? — Да, — коротко ответил Чан. — Издевается. Системно. Легально. С наслаждением. Хенджин соскальзывает с подоконника. Неуклюже. Будто земля под ногами поехала. — Это наказание? Или что? — Думаю, он бы сказал — "возможность проявить себя". — И ты просто... согласился? — А ты думаешь, у меня был выбор? Молчание. Хенджин отходит к окну, смотрит на белое марево снаружи. — Они нас там просто сломают. — Его голос тише. — Без медикаментов. Без поддержки. Мы не готовы. У нас будет синдром отмены. Мы будем одни. Они хотят доказать, что я не прав. Они же нас сделают главными морскими свинками. Всем же прекрасно понятно, что наши тела практически с рождения были на препаратах и отказ незамедлительно вызовет реакцию обострения. Мы с тобой с катушек там слетим. — Именно поэтому мы поедем, — жёстко говорит Чан. — Потому что если мы откажемся — они сделают это по-своему тут. Тем более ты уже месяц пробовал продержаться без препаратов в твоем эксперименте. И учитывая сорванную репутацию…– он замолкает, явно пытаясь правильно подобрать слова, – в общем есть шанс справиться вместе. Хенджин резко вскинул взгляд, но промолчал. Чан не знал — или делал вид, что не знал — какой ценой давался тот «месяц». Его ГИД всегда держался на нижней границе нормы — аномально низкой для омеги. Сенсоры считали колебания фоном. Он заменил часть дозы собственной микро-модуляцией — экспериментальным протоколом, который система не могла отличить от слабого остаточного действия Санкора. Так он и скрывал отмену: балансируя на краю, между допускаемым порогом и собственным телом, которое каждый день требовало препарат обратно. Он будто хочет рассмеяться. Но не может. — Вместе ? Это смешно, — выдыхает. — Мы с тобой едва не убили друг друга на глазах у всей комиссии. И моя программа не идеальна. Флешбек. Центр Научного Регулятора. Зал заседаний Сектора Био-стабильности с приглушенным светом, на постаментах — эмблема Системы Баланса: круг, разделенный линией, внутри которого знаки омеги и альфы.       Завешанные флаги института и министерства. На сцене — стеклянный подиум, под ним — блестящий пол, отражающий силуэты. Ряды строгих кресел, и каждый занят. В зале — преподаватели, чиновники, кадеты. Камеры, фиксирующие каждое движение. Воздух — сухой и звенящий от ожидания. Хенджин стоит у микрофона. Без костюма. В простой черной рубашке, с собранными волосами до плеч. Прямой, напряженный, как натянутая струна. Пытаясь доказать всем: — Проект "Третий Путь" — это не бунт. Это альтернатива, – Хенджинон поднимает взгляд на публику, — я не предлагаю отказаться от контроля. Я предлагаю заменить разрушение вызванные Санкором — осознанием.        Он включает проекцию. На экране — графики мозговой активности и сравнение: — Как вы можете увидеть из статистики и научных исследований, Санкор – это резкое подавление, затухание эмоций. С огромным побочным эффектом. Новый “препарат” – мягкая модуляция. Сохранение чувств без пиков и обострений. Хенджин набирается смелости: — Текущая модель работает за счёт уничтожения гормональной системы. В конечном итоге, мы стерилизовали гормоны, обнулили запахи, отучили нас быть полностью живыми, – говорит он на одном вдохе, – но человек не может бесконечно сдерживать природу. Он ломается. Мы видим это — в отчетах по самоубийствам. В импульсивных срывах альф. В омегах, которых запирают в изоляторах после пробоя феромонной блокировки. Шепот в зале, который Хенджин пытается игнорировать — …мы называем это «самообладанием», но даже не задаемся вопросом, что медикаменты делают с нашими телами. С нашей психикой. С нашими жизнями. Это не просто план действий. Это разрушение. Разрушение нас самих. Особенно для омег. Ведь как показывает статистика, побочный эффект у них проявляется сильнее из-за менее подготовленного организма к внешним раздражителям. За его спиной — глухое одобрительное шевеление: несколько молодых кадетов переглядываются, кто-то кивает едва заметно. Но дальше по рядам — каменные лица старших. Комиссия не двигается. Только один из профессоров тихо, почти с отвращением, шепчет соседу: — Опять это… популистское самовыражение. Чан, уже отчитавшийся ранее, стоит сбоку сцены, в строгом классическом костюме. Освещенный словно на витрине, он держит руки за спиной, поза выверена до миллиметра — идеальный образ лучшего ученика академии, который выступал до Хенджина с другой теорией. Он считает, что Хенджин слишком много берёт на себя, и Кристофер уже не в силах сдерживать себя, делает шаг вперёд: — Хенджин, — говорит он спокойно, — мы здесь не для того, чтобы спорить с медициной, которую одобрил Совет или говорить о неправильности применения нейтрализаторов. Сегодняшний форум был создан, чтобы доказать, что генетическая инженерия позволила нам обрести контроль. Что мы — больше, чем просто инстинкты. Но твоя теория подразумевает полный отказ от препаратов. И я понимаю, что ты сейчас хочешь сказать, но не думаю что это касается темы. Плюс, все эти опыты были необходимы. Хенджин поворачивается к нему. Глаза сверкают. — Не касается темы? А ты… Ты вообще понимаешь, что ты только что сказал?! Ты, чёрт возьми, когда-нибудь стоял на их месте? Без права на отступление? Когда у тебя ломка после всех этих экспериментов? Ты знаешь что было потом с ними? Кто-нибудь афишировал? Или это ты всё время вместо них сидел в лаборатории, где за тобой следят двадцать сенсоров и пять альф? И вообще, твой доклад жопализанный фарс для чертовых стариков. Шум в зале нарастает. Кто‑то шумно выдыхает. Камеры переводят фокус на Чана. Чан замирает на секунду, будто внутри что‑то хрустнуло. Его голос тише, опаснее, но сдержан: — Мне жаль. Что так было. Но это не оправдание для истерики. Иногда жертвы необходимы. — Необходимы? — с ехидцей отзывается Хенджин и делает шаг вперёд. — Я вижу, тебе слишком привычно прятаться за своей «совершенной дисциплиной», чтобы хоть раз почувствовать, что значит быть человеком. Ах, простите, — он едва сдерживает улыбку, — показное альфа‑прилежание, да? Щеночек? В глазах Чана что‑то сверкает. Хенджин его достал. Чан хищно улыбается и произносит, как лезвие: — А ты в течку можешь говорить так же красиво, не туманя свой разум? Или всё же стонешь, как течная сука? Тишина. Тяжёлая, натянутая. Кто‑то в комиссии чуть откидывается назад. Пожилой член Совета поправляет очки. Ректор Ким всё ещё неподвижен, но пальцы его начинают постукивать по подлокотнику — нетерпеливо, точно отмеряя такт надвигающейся катастрофы. Хенджин рвётся вперёд: — Ты… да ты… как ты посмел?! Ты понятия не имеешь, что значит быть куском мяса для эксперимента! А если бы им стал ты — твои «контролируемые инстинкты» сожрали бы тебя заживо! — Истеричка, — холодно парирует Чан, голос резче, чем он рассчитывал. — «Почувствовал» слишком остро? Ты вообще видел, что творится в отдаленных районах, когда все ведут себя как ты сейчас? Где многие, не получившие лекарств, слетают с катушек? Где альфы грызут глотки ради омег в течку? — По крайней мере они хотя бы знают, что делать с омегой, — шипит Хенджин, — в отличие от тебя. Кто‑то в зале тихо, но отчётливо фыркает. Несколько человек встают, кто‑то хватает за руку соседа: «Альфа стерпит такое? Я бы врезал этому выскочке!» Комиссия шумно перешептывается. Один из техников на пульте тянется к кнопке отключения микрофонов, но ректор Ким поднимает палец — не смей. Он наблюдает. Ждёт. Чан делает шаг к Хенджину. Медленный. Его взгляд холоден, как северный лёд. — Ты — омега, — говорит он тихо, с ледяным презрением, — даже не пытайся указывать мне, как должен быть устроен этот мир. Если бы ты сам не пользовался Санкором, я бы ещё подумал рассмотреть твои слова. Хотя это бы нарушало все догмы нашего мира. И сейчас ты оскорбляешь науку, институт и память тех, кто отдал свои жизни за стабильность. И если бы ты не был таким слабым, возможно, ты бы пони… — Слабым? — Хенджин перебивает и делает ещё шаг. Почти вплотную. — Хочешь, я врежу тебе первым, как тут тебе советуют? А то ты ж не можешь на слабого руку поднять, да, Чанн~и? Ещё немного — и кажется, Хенджин дорвется до удара. Зал готов взорваться. — Довольно, — звучит голос ректора Кима. Тихий, как хруст инея. — Достаточно этого балагана. Он поднимается. И в этот момент в зале — идеальная тишина. Взгляд — пронзающий. Голос — без тени эмоции: — Один из вас — только что публично дискредитировал институт. Другой — допустил это. Пауза. Он медленно смотрит по сторонам. — Решения приняты. Закрыть трансляцию. Документы с извинением подготовим к вечеру. Бан, ко мне в кабинет. Гаснет экран. Люди встают. Кто-то уже не скрывает презрение, кто-то — интерес. Журналисты уводят камеры, будто возвращаются с охоты. Чан остаётся стоять на месте, словно статуя. Только чуть сжаты губы. Хенджин — будто выдохся. Не говорит ничего. Коридор Центра. Слишком белый. Слишком тихий. После темноты зала свет бьёт в глаза, как плеть. Хенджин стоит у стены, тяжело дыша. Руки дрожат, будто до сих пор готов ударить. Чан рядом. Ни слова. Только стеклянная дверь за их спинами — медленно захлопывается, отрезая сцену, на которой они проиграли. — Это всё было… я.. — Хенджин не договаривает. — Сделаю вид, что принимаю извинения, — перебивает Чан. Холодно. Сдержанно. Он отходит на шаг, будто хочет стереть прикосновение, которого не было. А где-то внутри парня все еще звенит голос: "...ты ж не можешь на слабого руку поднять? Да, Чанн~и." Конец флешбека. — Потому что ты не умеешь держать язык за зубами. — А ты — не умеешь признавать слабость. Голоса их глухи, как раскаты грома. — Ты всегда раздражал меня, — говорит Хёнджин. — Своей ледяной выдержкой. Своими театральными паузами. Как будто ты выше всех. — А ты раздражаешь меня тем, — отвечает Чан, — что каждый раз лезешь в бой, даже не понимая, за что сражаешься. — Потому что кто-то должен был сказать правду. — Иногда молчание спасает больше, чем бой. Они смотрят друг на друга. Долго. Тяжело. Последний зимний снег за окнами падает беззвучно — холодный, как их взгляды. — Мы не друзья, — спокойно говорит Чан. — И не станем. — Согласен, — кивает парень в ответ. — Но, похоже, теперь нам действительно придётся стать напарниками. — В этом аду, — добавляет старший. — В аду, — повторяет Хёнджин. — Если мы друг друга не убьём — у нас будет шанс выжить. Чан хмыкает, но в его голосе нет ни тени лёгкости. Только усталость и сдержанная ярость, которую он давно научился прятать. — Звучит вдохновляюще, — Чан усмехается и отворачивается. — Чья это вина, защитник несчастных омег? Старший уже делает шаг прочь. — Пошли. Через неделю — старт проекта. Хенджин не двинулся. В горле пересохло. Он слишком хорошо помнил отчёты: судороги, потеря ориентации, панические атаки. Ломка, когда организм требовал препарат, а его не давали. Он видел таких людей — бледных, дрожащих, с пустыми глазами. И теперь понимал, что сам станет одним из них. — Я не… — голос предательски сорвался. — Не обязан участвовать в этом. — Обязан, — холодно бросил Чан.