Баланс

Спустя неделю. Граница зоны Б Они стояли на просёлочной дороге, засыпанной гравием и пылью. Позади — гулко хлопнула дверь армейского грузовика, уносящего в часть последнего офицера. Перед ними — внедорожник цвета сгнившего мха, со сколами краски и вмятиной на боку. Всё это выглядело как плохая шутка. Хенджин морщится, вжав руки в карманы, будто ему физически больно смотреть на эту машину: — Я никуда в этом не поеду. Это вообще безопасно? — Безопасно, куколка, привыкай, — отзывается пожилой альфа в выцветшей форме, протягивая руку и с хрустом в пальцах доставая из кармана ключи. — Что, дальше своего города ни разу не выезжал? — хмыкает, а затем смотрит на Бан Чана, — Водить умеешь? — Да, только… как это заводится без смартфона? — Бан Чан ошарашенно смотрит на ключ, будто ему вручили артефакт из доисторической эпохи. — Городские, — фыркает старик, с нажимом суя ключи Чану. — Смотри. Ключ — вот туда. Да, вон в ту дырку. Впихнуть-то умеешь, надеюсь? Чан моргает, сжав челюсть, решив проигнорировать сальный намёк. Хенджин качает головой, скрывая улыбку. — А навигатор в нём есть? — осторожно спрашивает Чан, глядя на механику, как на мину с таймером. — Самый продвинутый. — Старик с удовольствием открывает бардачок и выуживает оттуда сложенную вчетверо бумажную карту, мятый край которой уже начал крошиться. — Это что?.. — Бан Чан берёт карту двумя пальцами, как заразную. — Карта? — Местный high-tech. У нас тут с сетью могут быть проблемы, так что карты — ваше всё. Дальше — дело привычки. Хёнджин наконец загрузившись в реальность, тяжело вздыхает: — Подождите, а мы не с вами в часть поедем? — В части нет мест, — пожимает плечами альфа. — Вам выделили здание на нашей старой базе, казармой было. Нормальное такое… крыша есть, стены стоят — уже хорошо. Повезло вам, могли и на морозе оставить. Вы ж тут как гром среди ясного неба. С вашей программой-то. Ладно еще таблетки, привыкли к ним. А теперь, как вы там говорите… Он бросает взгляд на Хёнджина — тот всё ещё в белоснежном пальто, светлых джинсах, с идеальной укладкой. — Кому тут нужна ваша городская ересь? — ворчит старик. — Сколько жили как-то, и нормально. А вы — то с таблеточками, то с программками, тьфу. Он перекидывает сумку через плечо и уходит, не прощаясь. И лишь напоследок бросает парням: — В воскресенье — в часть. Продукты, отчеты, проверка. Заблудитесь — спросите в посёлке. Там бабка одна есть, с навигацией у неё явно лучше, чем у вас будет. Молчание. Грузовик исчезает в облаке пыли. Только ветер и щебень под ногами. И стоящий в одиночестве внедорожник, словно из старого кино. Бан Чан оборачивается к Хенджину: — Что. За. Хрень? Хенджин поправляет рукав, не глядя на него. — Не думаю, что это ошибка. Скорее… наказание. Или проверка. Или и то, и другое. — Это не стажировка, это ссылка. — Ну, зато теперь ты узнаешь, как выглядит мир вне “стеклянной башни”, в которой все тебя любят — огрызается Хёнджин, бросая свою сумку в багажник. — Поехали, навигатор. Бан Чан застывает на месте. — Ты точно не хочешь сам вести? — Я даже не знаю, где у него капот открывается, — пожимает плечами Хёнджин, — ты альфа, вот и рули. Омега делает паузу, чуть нагло улыбаясь: — Впихнёшь куда надо, как старик сказал. Бан Чан раздраженно цокает языком и садится за руль, глядя на механическую коробку передач с ненавистью. Двигатель взрывается кашлем, будто сама машина протестует. Они трогаются. Впереди — извилистая дорога в горы. Впереди — здание, пустое и холодное, где никто не ждёт гостей. Впереди — пространство и тишина, в которой оживают тени и всё, что они не договорили на конференции. _______ Через 40 минут. Окраина поселка. Машина, чихая и подвывая, наконец съехала с асфальта на утоптанную землю. Колеса скрипнули, вгрызаясь в ледяную кашу. Вокруг — сосны, голые деревья, старая колея, уходящая в лес. Ни указателей, ни фонарей, ни признаков цивилизации. Только небо цвета грязного снега и хруст под колесами. — Серьёзно?.. — Хенджин смотрит в лобовое стекло, как в кадр постапокалипсиса, хотя так и есть. — Это и есть «база»? — Тут даже сигнала нет, — бурчит Чан, разглядывая телефон, который упрямо пишет «Поиск сети…». Они наконец останавливаются перед деревянным зданием. Оно явно пережило несколько десятилетий без ремонта: крыша провисла, крыльцо перекошено, окно заколочено фанерой. Рядом с дверью висит выцветшая табличка с номером, но буквы стерлись временем и прочитать их даже не удается. Слева — дровяной сарай, заваленный по колено не растаявшим снегом. — Это шутка, — выдыхает Хенджин. — Это просто… анекдот без финала. Чан выходит первым, хлопнув дверцей так, что та чуть не отпала с петель. Под ногами трещит иней. — Ну, пойдём, посмотрим, выживем ли мы тут. Входная дверь с трудом поддаётся. Внутри — запах сырости и плесени, покрывающей пол и стены, кажется почти осязаемым. Потолок низкий, изогнутый, а обои, словно клочья, свисали с потолка, где-то даже куски опали, обнажив голые доски. Ондоль (печь) стоит угрюмо в начале входа и явно не в лучшем состоянии, рядом полки, низкий стол, нет ни стульев, ни привычного умывальника — только железный сосуд, непонятно как прибитый к стене. Всё серо в тени и пыли. — Я… не собираюсь здесь жить, — Хёнджин всё ещё стоит в дверях с неприятным ощущением как будто здание его может проглотить. — Это… антисанитария. Условия для заключенных. Здесь даже никакого адекватного отопления нет. — Зато у нас есть карта, — мрачно говорит Чан, заходя внутрь и швыряя её на стол с такой же отчаянной силой, будто метнул гранату. — Добро пожаловать в ад. Хенджин наконец переступает порог и проходит в примыкающее помещение, так и не сняв уличную обувь. Смотрит на узкую комнату, на шкаф и потемневшее зеркало. Делает паузу. — Тут один футон. Ты альфа, я не буду спать с тобой на одном! — произносит возмущенно, но как-то неуверенно. — Ты про это вспомнил, только когда мы приехали? — сухо из соседней комнаты в ответ бурчит Чан. Хёнджин молча возвращается к альфе. Садится на корточки у печки, открывает дверцу. Несколько секунд просто смотрит внутрь: пусто. Ни жара, ни угля, только тьма и пепел. — Дрова? — Сарай, — отзывается Чан без эмоций. — Там по колено снега. Весело будет. Тишина. Где-то за пределами хижины завывает ветер. Сквозь щели в окнах пробирается холод — тот самый, от которого немеют пальцы и щемит грудную клетку, как будто зима дышит прямо в сердце. Хёнджин не оборачивается, но чувствует на себе взгляд. Потом всё же смотрит в сторону Чана. — Я не собираюсь с тобой ссориться. Мы оба здесь не по своей воле. — О, ты уже сменил пластинку? — Чан огрызается с хлесткой усталостью. — После того как в конференц-зале, перед всем Советом, решил втоптать нашу репутацию в землю? В частности — мою. — Я сказал правду, — резко. — Если бы ты не играл роль послушного сторожевого пса, готового кивнуть на любой приказ, нас бы не сослали в эту дыру. Чан делает шаг вперёд. Его шаги звучат тяжело — не от веса, от ярости. — А может, если бы ты не вёл себя как проклятый самоуверенный идеалист, всё бы пошло иначе? Ты же не слышишь никого, кроме себя. Даже когда орёшь, ты уверен, что спасаешь мир. — Я хотя бы не делаю вид, что всё знаю, как ты! — Хёнджин вспыхивает. Голос срывается. — С тобой даже спорить бесполезно. Всё время этот ледяной взгляд сверху вниз. Тишина. Воздух между ними — как тонкая стеклянная перегородка. Прозрачная, опасная. Всего два шага. Никаких камер. Никаких приказов. Никаких запретов. Чан сжимает кулаки — костяшки пальцев белеют, но он не двигается. Не дает себе права сорваться. В глазах пульсирует что-то неровное. Потом — отступает. Разворачивается: — Я пойду за дровами. — Отлично, — бросает Хёнджин ему в спину. — Подыши морозом. Может, хоть немного остынешь. Дверь хлопает, и в доме снова наступает полумрак, словно Чан ушел вместе со всем живым, оставив Хенджина сидеть у холодной печки одного. Парень закрывает глаза, откинув голову к стене. И дышит. ____________________ Снег хрустел под берцами глухо, сдавленно, будто даже земля не хотела впускать его дальше. Лес стоял тихо, слишком тихо — и этот глухой, тяжелый холод будто давил со всех сторон. Чан шёл вперёд, не глядя по сторонам. Он знал, где находится сарай, знал маршрут до метра, но сейчас это было неважно. Важно было другое: не врезать кулаком в ближайшее дерево. Не сорваться. Не дать волю злости — той, что жгла в горле, рвалась наружу с каждым шагом. Холод кусал лицо. Мороз цеплялся за ворот, за губы, за ресницы. Воздух скрипел на вдохе, как натянутый до предела нерв. Всё вокруг ломалось — снег, лёд, терпение. Послушный пёс. Фраза, сказанная между делом, вбилась под кожу, как ржавый крюк. Он почти слышал, как в голове щёлкает: слишком резко сжал челюсть. Скулы свело от напряжения. Вот как он меня видит? Серьёзно? После всего — после того, что я делаю, чтобы удержать его, спасти, прикрыть? После каждой чёртовой ситуации, где я глотаю свою гордость ради порядка, ради структуры, ради него?.. Пальцы сжимаются в кулаки снова. Самоуверенный идеалист… А сам-то он кто? Герой? Мессия? Каждый раз лезет в бой, будто без него мир развалится. Орёт так, словно боль — аргумент. Чан не хочет злиться на него. Не должен. Не может. Но злится. Потому что больно. Потому что в его словах — правда. А правда — это всегда нож. Не по коже, глубже. Он доходит до сарая. Останавливается. Лоб опускается на шероховатую доску. Поверхность холодная, сухая, пахнет сосной и пылью. Он вдыхает. Считает до десяти. Снова. Медленно. Потому что первый раз вышло слишком быстро. Слишком слабо. Никогда бы не подумал, что он сможет так каждый раз задевать меня. Хёнджин Хёнджин всё ещё сидел у печки, скрючившись, будто пытаясь стать меньше, чем он есть. Пальцы подогнуты, онемевшие от холода — он почти не чувствовал их. Это было неважно. Не это болело. Почему он так смотрит?.. Почему каждый раз — так, будто я снова всё испортил? Он откинулся затылком к стене. Закрыл глаза. Темнота под веками не принесла покоя — только вспышки. Обрывки. Шаги Чана — один, второй. Плечи напряжены, руки в кулаках. Сдержанность в каждом движении. Взгляд, острый как нож. Ни слова. Ни крика. Он злился. Очень. Но даже тогда не сорвался. Никогда не дает себе слабости. Даже когда я выворачиваю его наружу. А он?.. Он — Хёнджин — как всегда. Первый орёт. Первый рвёт. Ломает всё, прежде чем поймёт, как это было важно. Потому что иначе — нельзя. Потому что, если молчать, всё станет по-настоящему. Реальным. Безвозвратным. Он сдавленно выдохнул. В груди пульсировало напряжение, как будто внутри кто-то медленно сжимал сердце. Снаружи поскрипывал снег — ровно, тяжело, отдалённо. Значит, Чан ещё не возвращается. Есть ещё несколько минут. Никто нас не учил, как говорить, когда больно. Мы умеем молчать. Сжимать зубы. Прятаться за язвами и обвинениями. Умеем бить, убегать, рвать на себе и на других. Но не говорить. Он прислушался — где-то в углу монотонно капала вода. Мелко, неровно. Почти рвано, как дыхание после ссоры. Хёнджин наклоняется вперёд, прижимает ладони к губам. И тихо, так, чтобы даже самому себе не поверить, шепчет: — Прости. Что я — это я. ____________________ Первая ночь. Дом без имени. Печь задыхается первыми дровами. Дым поднимается, прокручивается в трубе и лениво уходит куда-то в чёрную глушь. В комнате теплеет, но запах копоти и сырости въедается в кожу, в одежду, в горло. Хенджин стоит над плиткой, варит лапшу в старом эмалированном ковшике. Спина напряжена. Лицо освещает только один фонарь, стоящий на столике, рядом с которым по турецки сидит Чан дожидаясь порции еды. — Мы всё-таки должны составить график, — бросает младший через плечо. — Кто когда готовит, кто убирает, кто топит печь. Я не собираюсь делать всё один. — Да не собирался я отлынивать, — отзывается Чан с места, где он сидит, откинувшись на руки. — Но и график писать не буду. Сами разберёмся. Мы же не в лагере послушания для омег. — Я бы попросил. А то ты очень быстро забываешь, кто из нас там действительно был, — резко, не оборачиваясь. — Поверь, забыть сложно. Пауза. Только слышно потрескивание дров да посвистывающий в трубе ветер. Чан встаёт, медленно, как будто не хочет нарушать хрупкое равновесие, и ставит на стол две старые миски. В одну Хёнджин молча наливает лапшу, в другую — чуть-чуть бульона. Ни слов, ни взглядов. Они садятся друг напротив друга. За окном чернота давит на окна, в доме гремит тишина. — Я не сплю у двери, — бросает омега между глотками. — А кто тогда? — Кто предложил поехать. — Мы оба не выбирали это “романтическое” путешествие. — Ты нас не отстоял, а я — жертва обстоятельств, – хмыкает Хенджин не без яда. — Так ты говоришь, будто я тебя сам в багажник закинул. — Почти так и было. Вновь молчание. Ложки стучат о дно мисок. За окном ночь — густая, безлунная. Дом словно дышит — под полами скрипит, на чердаке будто шуршит что-то старое, неприкаянное. Позже, перед сном, оба стоят посреди комнаты, глядя на единственное место для сна. Минутная пауза превращается в миниатюрную войну. — Я сплю у стены, — сразу говорит Хенджин. — Почему ты? — Потому что я мерзну. — А ты думаешь, я — обогреватель? Хёнджин смотрит. Потом, молча стаскивает подушку и одеяло, ложится к стене. Всем видом показывая, что спорить бесполезно и спать он будет именно там, где выбрал. Крис вздыхает, но через минуту ложится рядом. Печка догорела, комната темнеет. Тишина. Тепло их тел — единственное, что осталось. И ни один из них не спит.