Лесная тайна Петербурга

      Господин Мончинский вдыхал колючий аромат утренних морозов, глядя на ослепительное зимнее солнце. В поместье Авериных было по-настоящему хорошо: простор, семья, друзья. И Любава, счастливая и отдохнувшая, уже увела младших брата и сестру на прогулку. Сергей же остался в доме, чтобы проводить Василя, Кузю и Гермеса Аркадьевича. За завтраком те объявили о желании наведаться к старому знакомому, о котором хотели рассказать вечером. Пока они ждали Кузю у выхода, Гермес Аркадьевич обернулся к Мончинскому: —Сергей, к вам просьба. К сожалению, по нашей работе. —Я весь во внимании. —Сходите с Савелием к лесу у деревни. Вчера Анонимус и Кузя учуяли там Пустошь и следы крови. Не знаю, что там, но разобраться — ваша с Савелием задача на сегодня. Если понадобится Владимир — звоните в Управление, он на месте. Сергей нахмурился. Сложив руки на груди, он проговорил: — Значит, не только Савелий вчера ночью вел себя странно... —Савелий тоже учуял? — вклинился Василь. —Видимо, да. Я проснулся от его страха. Бедняга под кровать забился, пришлось вытаскивать и успокаивать. —Итак, это не совпадение, а факт, — резюмировал Аверин. — Здесь происходит что-то нехорошее. —В таком случае, с вашего позволения, я сразу позвоню Владимиру. Чем раньше начнем, тем лучше. —Отличный настрой! Жду результатов к вечеру. А сейчас, если можно, поторопите Кузю, нам нужно спешить. — Не надо меня торопить! Я уже здесь! — Кузя, как по волшебству, возник рядом с хозяином, полностью одетый в коричневый тулуп, валенки и забавной ушанкой, и с хитрой ухмылкой. В его руке болталась плетеная корзинка с угощениями.       Когда последние шаги затихли в коридоре, Мончинский немедленно подошел к телефону. Набирая номер Управления, Сергей чувствовал, как по спине пробегает знакомый приятный мандраж: он снова работать с Владимиром. В трубке послышался узнаваемый голос заместителя начальника, господина Лучкина: —Петербургское Управление. Что у вас? —Лучкин, это Мончинский. Соедини с Владимиром. По делу. —А, Сергей! Здравствуйте! Одну минуту...       В трубке воцарилась тишина. Целую минуту Сергей предавался воспоминаниям. Их первая встреча, когда он до смерти боялся собственного дива; их долгие вечера за чаем — и, чего уж греха таить, не только чаем. Сколько историй рассказал ему друг, сколько тайн открыл. И как много, казалось, див был готов доверить бывшему хозяину. Владимир был не просто дивом — он был другом.       Привычно холодный тон прорезал тишину: —Владимир, слушаю. —Владимир! — Сергей не смог сдержать радостных нот в голосе. — Рад слышать! Сразу к делу. По приказу Гермеса Аркадьевича — немедленно лети в его поместье. Завелось интересное дело, думаю, тебе понравится. Жду дома, вместе с Савелием и чаем, если замёрзнешь.       В ответ было только тяжёлое молчание. Что-то было не так? Ничего особенного он не сказал... вроде бы. Или его смутила эта радость? Плохо, Сергей, плохо. Надо бы сменить тему.       Но он не успел и рта раскрыть, как в трубке прозвучал голос дива: —Сейчас вылетаю.       Савелий, устроившись на плече хозяина, грыз принесенный детьми арахис. Его заранее предупредили о визите Владимира, так что, когда мощная аура накрыла его, испуга (кроме инстинктивного) не последовало. Однако орешек все же упал на снег, едва химера обернулась человеком. Савелий почувствовал прилив радости — тепло, расходившееся по телу мягкими волнами. Похоже хозяин был очень рад встретиться со старым знакомым. Подтверждение не заставило себя ждать: колдун шагнул вперед и обнял Владимира. Довольный их встрече, Мончинский протянул диву большой сверток с теплой одеждой, заготовленной на экстренный случай. Старая, но надежная волчья шуба, валенки, теплые брюки. Объемный силуэт смотрелся забавно, но подозрений не вызывал. Однако Владимир напрягся. —Как давно мы не виделись! Как только вернемся, я распоряжусь, чтобы тебе заварили чай с карамелью. Наконец-то вместе отдохнём... эх, вернуть бы то время, — Сергей не смог сдержать довольной улыбки. Да, с Владимиром он виделся каждый день в Управлении, но из-за объёма работы им не удавалось так часто встречаться просто поговорить, хотя желание было у обоих. — Давайте сначала всё же разберёмся с делом Гермеса Аркадьевича, — привычно холодным тоном проговорил Владимир, но в конце всё же выдал себя довольной ухмылкой.       Мончинский двинулся в сторону деревни, едва див оделся и был готов к работе.       Путешествие до деревни было удивительно спокойным. Сергей особо не торопился, разглядывая зимние пейзажи, иногда делясь впечатлениями с Савелием и Владимиром. Последний иногда добавлял пару слов о своих мыслях на этот счёт, а бельчонок продолжал грызть арахис, который любезно доставал ему хозяин из кармашка в пальто. — И всё же ты считаешь, что в связке колдуна и дива важна именно воля, так? — Именно так. Я множество лет служил колдунам и знаю, о чём говорю, Сергей. — Ну, я лично имею на этот счёт другое мнение...       Мончинский хотел было продолжить крохотную дисскусию, но в сердце неприятно кольнуло. И это было не его чувство. Дивы напряглись. Савелий медленно сполз с плеча хозяина и рванул вперед, а Владимир свернул в сторону поля. Сергей, не раздумывая, пошел за ними.       Внезапно одежда опала на снег, и серая птица взмыла в небо. Рядом с ней, как стрела, взмыла в небо рыжая птичка поменьше. Руки колдуна были наготове: малейшая угроза, и он выбросит огненное кольцо.       Спустя пару минут рядом возник Владимир и быстро проговорил: —На поле была драка. По запаху — двое дивов. Савелий утверждает, что там есть отчётливый след колдуна, но я колдовской силы не чувствую. —Веди. Быстро.       Сергей побежал за Владимиром. Так вот в чем причина его серьезности! Он чуял дивов, драку. Значит, дело не в нем, а в работе.       Пока главдив и хозяин добирались до поля, Савелий уже успел оббегать все поле и был готов докладывать. Перевоплотившись в человека, он затараторил: —Хозяин, тут такое, такое! Я таких дивов чуял, таких дивов! —Савелий, — мягко прервал его Мончинский, — успокойся, ты на взводе. Вот, молодец. Теперь по порядку: что заметил? —Я учуял двух дивов, по силе — с главдивом схожи. Драка была, но не между ними. Чувствуется колдовская сила. Только не могу сказать точно, где именно, она будто развеивается. А еще знаки странные, я близко не подходил, испугался. —Молодец, — Мончинский, довольный докладом, потрепал мальчишку по голове и прошелся по полю.       Особо ничего примечательного, если не считать отчётливых следов лап. Неподалеку виднелись отпечатки сапог и валенок, но они обрывались в одном месте и появлялись в другом. В центре поля виднелись почти занесенные снегом колдовские знаки: разобрать что-либо было невозможно. Здесь определенно что-то произошло. —Владимир, — див мгновенно возник рядом, — Запомни всё, что видел и учуял, включая колдуна. Савелий не ошибся.       Владимир коротко кивнул и исчез. Мончинский еще раз прошелся по подозрительным местам, составив в голове теорию. Она казалась самой логичной, так что паниковать было рано. Теперь следовало вернуться к основному поручению и осмотреть место у деревни. Компания вернулась к тому месту, где на снегу лежали нетронутые вещи. Владимир снова оделся, и все двинулись в сторону деревни. Тонкая ниточка напряжённости начала заметно крепнуть, и тянулась она от Владимира. Похоже, он чувствует что-то опасное и переживает... Это не есть хорошо, стоит потом обсудить это при встрече с Гермесом Аркадьевичем.       На улице была самая настоящая зимняя сказка. Ели утонули в белых покрывалах, дорогу замело так, что Кузе пришлось стать первопроходцем и протаптывать тропу. Снег громко хрустел под тяжелыми ботинками. Воздух был холодным и острым, как лезвие. —Щиплет аж до слез! — взвыл Кузя, закутываясь в шарф так, что видны были только глаза. — Останусь без носа и ушей! —Согласен, дед Морозко сегодня разошелся не на шутку, — проворчал Василь, засовывая руки в карманы. Он уже пожалел, что не носил перчаток, и мысленно отметил, что обязательно закажет себе парочку. — Морозко? Кто это? —Сказочный герой, — усмехнулся Гермес Аркадьевич, ускоряя шаг. — Народ придумал, чтобы сваливать на него все зимние беды. А заодно и детей пугать: будешь плохо себя вести — дед в лес утащит и сожрёт. —Так он, выходит, див? — зрачки Кузи сузились от любопытства, изо рта немного выглядывали клыки. —Нет, дива из него не делали. Хотя... где как. Сейчас его и вовсе в добряка переделали, подарки развозит. Дед Мороз он теперь. — А нам в детстве бабушка про другого зимнего владыку рассказывала. Вернее, владычицу. Помнишь, Гер, Баба Снежная? — встрял в разговор Василь. — Помню-помню. Мы её за холода ругали. И всё же красоту она творит неимоверную. —Выходит, каждый может своего Мороза придумать? — поразился Кузя. —Не совсем. Обычно такой персонаж рождается в целой деревне, городе, а то и стране. Баба Снежная — из детства нашей бабушки, её местный персонаж. А деда Мороза знает вся Россия. —А здесь, в этой деревне, кого ругают? Не знаете? —Не знаем. Нам и своих хватает, — отрезал Гермес Аркадьевич, и в этот момент его взгляд упал на видневшийся вдалеке дом. Он резко остановился, и Василь последовал его примеру. —Странно, — тихо произнес Василь. — А где дым?       Из трубы дома не поднималось ни единой струйки.       Когда они почти подошли к дому, убедились, что дыма правда не было. — Может спит? Старикам вроде нужно много спать, —неуверенно произнёс Кузя. — Нужно, но он монах. У него уже привычка вставать рано. Что-то здесь не так, — Гермес Аркадьевич подошёл к двери и постучал. В ответ — ни звука. Он напрягся. Где Кондратий?       Ладонью он толкнул дверь, и та поддалась, открываясь со скрипом. Напряжение возросло.       Колдун зашёл первым и нахмурился. В доме было тепло, но печь не горела. Видимо, её топили ночью, а к утру она начала остывать. На столе не стояло ничего, кроме кружки с каким-то травяным отваром. Тишина наполняла дом. Следом вошли Василь и Кузя. Последний оставил корзинку в проходе и пошёл за хозяином следом, принюхиваясь. Гермес Аркадьевич подошёл к печке и просунул руку в топку. Внутри было тепло, но не жарко. Он прикоснулся ладонью к боковине печи, чувствуя, как та остывает. Кондратий точно был здесь. Может, ушёл за водой или по другим делам? Вполне вероятно. Внезапно над головой послышался кашель. Аверин быстро взглянул на звук и, увидев его источник, успокоился. На печке сидел Кондратий и посмеивался. — Кондрат! — воскликнул Аверин. — Напугал ведь! Что, на старости лет шутником решил стать? —Эх, Гера, если б. Хотя было забавно наблюдать, как ты хмуро по дому гуляешь, по углам лазаешь. Заработался, видать.       Дед мягко улыбнулся и сполз с печки, чуть кряхтя. —Да, Кондрат, уже восьмой десяток разменял, а шутки любишь до сих пор, — Василь усмехнулся, подхватив корзинку с пола. Подойдя к столу, он поставил её на скамейку, а сам принялся раздеваться. — Куда шубку повесить? —Да куда хочешь, туда и клади, милок. А это вы что принесли-то? —А, это вам гостинцы к чаю, дедушка. Сам из дома нёс, — неожиданно подал голос Кузя. Он уже успел раздеться и принялся осматривать скромную обитель монаха. —А ты кем будешь, юноша? На Геру сильно смахиваешь, сынок, что ль? — монах переводил взгляд с Геры на Кузю. —Кхм, он немного не сын… он мой див, — смущённо проговорил Аверин. Теперь он окончательно убедился, что Кузя стал похож на хозяина. —Кузя, приятно познакомиться! Только не пугайтесь, не кусаюсь! — в противоположность сказанному, Кузя широко улыбнулся, обнажая клыки. —Чёрт, Кузя, значит. Ну что ж, Кузьма, приятно. А я Кондратий, местный дядька, с хозяином и братцем его чай пили, — улыбка старика стала теплее, но руку он не протянул. Не привык чертям руки жать. — А печку жечь умеешь, а, Кузьма? —Ну, умею, наверное. А что, разжечь нужно? Так я мигом, только дрова скажите, где! —Так под печкой и лежат. Ты бери да закинь пару брёвнышек в топку, а потом спичку туда же. Тепло всем будет, да и чаёчку попьём, да? — он немного грустно взглянул на братьев, стоявших сзади. —Попьём, конечно, зря что ли гостинцев насобирали? — Василь немного развеял печаль старика и положил руку ему на плечо. — Пойдём, сядем, поболтаем, пока Кузя работает. А ты расскажешь, как дела, чем занимался всё это время. Мы ж в работе с Герой, всё заглянуть не могли.       Аверин почувствовал укол вины. Совсем забыть про Кондратия было плохим решением. Тот их помнил, может, даже ждал… В сердце неприятно заныло. Впрочем, он забыл не только о Кондратии, так что вина немного сгладилась. Да и Василь был прав: работы у всех было выше крыши. Да и сейчас, фактически, он всё ещё работал, потому что пришли (пока не мерее он и Кузя) по важному делу.       Кузя тем временем ловко раскладывал брёвнышки в топке, а когда нужное количество было внутри, схитрил и выпустил небольшую огненную струйку изо рта. Сухие брёвна мгновенно разгорелись, чем Кузя остался доволен. Прикрыв печку заслоном, он вернулся к беседующим. —Дедушка Кондрат, а что с Леночкой вашей? — спросил Кузя, садясь рядом с хозяином. Под столом он почувствовал, как его ущипнули за ляжку. — Ай! —Кузя, невежливо так в лоб личные вопросы задавать. И тебе не разрешали садиться за стол, вдруг это не принято, — пояснил ему Аверин. —Усё в порядке, Гер, не бурчи. Парниша прав, вы сюда по делу пришли, не только чаи гонять. А насчёт засиделки… Ну, раз уж сел, пусть сидит. Я гляжу, чёрт он порядочный, бедов наделать не должен, да, Кузьма? —Ага, — облегчённо согласился Кузя. Ему всё больше нравился этот забавный дедуля. — Так, раз уж мы всё равно вспомнили, давайте сначала всё осмотрим, а потом чай попьём, — Аверин встал и вышел из-за стола. —Ну, пока вы работой занимаетесь, может, я пока чаю всем сделаю? Самовар растоплю, стол накрою, — вдруг вклинился в разговор Василь. —Делай, милок, хозяйничай. Если уж свой принёс, его и завари, а так чаи над тобою стоят… Варенька их с Леночкой засушивали, — Кондратий поднялся вслед за Герой и Кузьмой, направляя их в соседнюю комнату.       Комната была светлой, но прохладной. В окна билось дневное солнце, на стёклах красовались зимние узоры. В углу стояла аккуратно заправленная постель. Рядом — стол с рукоделием: девочка любила вязать, судя по пледу на кровати и кофте, висящей на стуле. Напротив кровати помещались сундук и зеркало в полный рост. В сундуке, скорее всего, хранилось приданое или девичьи вещицы, а вот зеркало выбивалось из общей гармонии спальни. Оно было блестящим, с разрисованной рамкой, почти новое, лишь слегка пыльное.       Аверин подошёл к зеркалу и внимательно его осмотрел. Такое точно кто-то подарил, монах не мог себе такого позволить. —А ваша внучка где-то работала? —Да нет, Гер, не работала. Точнее, подрабатывала, но не за деньги. С дитятками сидела, нянькала их. А родители их, как с поля возвращались али с другой работы, так и платили ей: то продуктов принесут, то одёжку с побрякушкой. Кто больно щедрый был, деньги давал, но капельку совсем. —Значит, зеркало — чья-то щедрая оплата? — Аверин мысленно усмехнулся. Такое дорогое зеркало стоило немало, а за такую «капельку» девушка вряд ли смогла бы накопить. —Подарок это, офицерский. Парнишка тут один появлялся, молоденький совсем. Он за всеми девками тут увивался, да Леночку мою повстречал. Подарки ей дарил, а та отказывалась. Ну, тот не растерялся и зеркало-то ей и вручил. Парнишка хороший, щедрый. Нервный немного, да думаю, из-за учёбы. Пропал, поди, с горя. Эх, хороший всё ж был, вот бы Леночка нашлась, замуж вышла… а я поди до свадьбы доживу...       Кондратий заметно потускнел. Аверину даже показалось, что тот смахнул слезу. Но в этой истории было слишком много лиц. Придётся наведаться ещё и к семьям, где работала Леночка, и этого офицера разыскать…       Колдун тяжело вздохнул, глядя на своё отражение. Рядом оказался Кузя, и теперь Аверин и сам заметил сходство. Ну, теперь Кузю и правда можно за сына считать, если не знать, кто он на самом деле. Аверин обратился к нему шёпотом: —Исследуй весь дом, особенно эту комнату. Обнюхай всё снаружи, может, следы какие найдёшь. Смотри внимательно, не спеши, времени у нас достаточно. Дома всё расскажешь. Как закончишь — присоединяйся к нам, можешь незаметно стол изучить, вдруг что интересное учуешь. —Хорошо, Гермес Аркадьевич, — Кузя кивнул, слегка улыбнувшись.       Аверин для приличия осмотрел ещё пару мест, отметив кое-что важное, и вышел, дав Кузе превратиться в кота.       Кондратий уже вернулся к Василю, который заливал воду в самовар. Вокруг стояли красивые кружечки, а в центре красовались разные сладости: шоколадные конфеты, имбирное печенье, зефир (специально для Кузи) и большая связка баранок да сушек. Стол был словно из детства. —Да ты хозяюшка, я погляжу, уже всё сделал, — пошутил Аверин, хихикнув. В ответ Василий попытался строго посмотреть на брата, но не вышло, и все рассмеялись. —Так, ладно, я, пожалуй, продолжу. Скажи, Кондрат, когда ты в последний раз видел Лену? — спросил Аверин, когда все уселись за стол. —Дня три назад. Она с утра собиралась нянькой, да необычно как-то. В косу ленточку вплела, на бантик завязала. Украшения, подаренные надела. Ну, я разу и спросил, куда это она такая нарядная. А она ответила, что нянчит недолго, всего до полдника, а после — к Тамаре на именины пойдёт. —Кто такая Тамара? —Подружка её, лучшая. Милая девчушка, грудастая. В деревеньке-то все её как «грозовую бабу» знают. Уж кто обидит, сам по башке от неё получит. Но она мало с кем в разладе была, кроме как с офицером-то этим. —Офицером? У нас тут офицеры водятся? — Василя заинтересовала именно эта часть. —Да, заезжают бывают. Данилой звать того, что за внучкой моей ухаживал.       Вот ещё важная информация— имя офицера. Аверин достал блокнот с ручкой и принялся записывать всё, что запомнил, пока Василий рассказывал увлекательную историю о своей молодости на службе. Пока всё складывалось в одну теорию — Лена сбежала с Данилой в Петербург. Но уже были несостыковки: Лена любила деда, а значит, бросить его не могла. Похитил? Тоже вряд ли, парень воспитанный, судя по описанию. Что же произошло…       Пока колдун размышлял, в разговоре снова всплыло имя Варвары. —А кто такая эта Варвара? —Та девчонка, что с поручениями бегает. Помнишь, я рассказывал? — Василиз встал, развернулся к корзинке, где лежали разные чаи, и достал один мешочек. — Она и чай нам привозит иногда. Редко, по праздникам в основном. Но теперь знаю, что чай делала она с Леной. Ну, прямо чародейки. —Чародейки… А Лена была чародейкой? —Да, была, оттуда и чаи волшебные. Лечат они. Вот с утра попиваю. Остыл, правда, кипятком развожу помаленьку, — старик указал на свою кружку со странным отваром и отпил немного. Он слегка кашлянул и сразу заел баранкой. —Ладно, пока это всё, что я хотел узнать. Давайте переведём тему. Как жил всё это время? Чего один, дети где?       Буквально недавно сам Аверин ругал Кузю за бестактность, а теперь задал неудобные вопросы. Это стало ясно по помрачневшему Кондратию, который, словно стараясь спрятаться, скукожился. —Гер, ты чего наделал? — Василий с укоризной посмотрел на брата. —Всё в порядке, не переживайте. Вы ж не знаете, — монах попытался улыбнуться, но получилось с трудом.       Немного помолчав, Кондратий отставил кружку и, глядя в пол, начал рассказ.

      «Когда вы перестали ко мне захаживать, я только с вашей бабушкой общался. До чего прекрасная женщина она была, всегда о чём поговорить было. Жена моя, Василисушка, ничего не говорила мне, сама с нею общалась, на пляски иногда ходили. Ой, а жена-то моя мила какая! Коса до рёбер, худенькая, краснощёкая. Бледна, как облачко, да здоровее мужиков многих. Уж как я любил её, каждый денёк за здравие молился, цветочки с поля дарил. Да вот узнал я, что романы крутит она с колдунишкой одним. Я молчать стал, охолодел, всегда робкий был, крупный, да тихий. Не выдержала Василисушка, сама ластиться начала, а мне противно. Но нельзя мне противиться. Сам бог ведь свёл нас, дитятко подарил, Ирочку. Вот и терпел её, а сам от бабушки вашей всё про жену-то свою гульную узнавал.

Слухи ползти начали, мол, жена у святоши нашего гуляет. Чего мы к нему ходим, раз собственную супругу унять не может? Обидно так стало, за правду. Правда ведь всё, так признаться нельзя, засрамят ещё сильнее. Но колотить Василисушку никогда не стал, хотя и такие слухи ходили. Перестал народ на исповедь ходить, совсем один остался. Только Лёшенька приезжал, друг мой старый, да и то в полгода разочек.

В общем, не выдержал я однажды, да и напрямую спросил её как-то про любовничка. А она сразу в ноги, плакаться, верная мол. Тут я и разозлился на неё, впервые и один раз всего! Руку поднял, по щеке ударил. Сам не понял, как так вышло, но мигом извиняться начал, а та всё всхлипывает, напуганная. Прорыдали так ночь всю, пока Ирка спала. А наутро она вещички собрала и уехала в столицу колдуном своим. Ирочка мне осталась. Один воспитывал, дурочку мою. Мила девчушечка была, глазки мамины, носик мамин, только волосики мои, отцовские. Так и воспитывал, сладостями кормил, баловал. А как восемнадцать годочков исполнилось, улетела из дому. Как и жена моя, тихо, утречком, чтобы я не заметил.

Но письмецо мне оставила, до сих пор горюю. Писала она, что к матери вернуться хочет, негоже ей со мной жить, в глуши деревенской, в столицу захотелось.

Уж как я обижен был, грешить-то как начал, запил, про молитвы забыл. Только Лёшенька, друг мой, переехал, так я сразу про гадость эту забыл. Вытащил он меня, друг настоящий. И внучку привёз, представляете! От него я-то и узнал: к матери сбежала Ирочка, да колотил её жених окаянный, как колотил! Заколотил подлюга мою Ирочку бедную до смерти, в могилке теперь неизвестной мне спит… Вот от неё мне внучку привёз мой друг. Леночку, маленькую такую, совсем тощенькую. Любила она меня. Больше всех любила… Пропала моя Леночка, опять я один остался, одинёшенек. Никому на старости лет не нужен стал… Хоть вы опять рядышком, надежда-то появилась!»

      Кондратий закрыл лицо ладонями. Мокрое от слёз лицо он прятал, чтобы никто не видел его таким. Всегда монах боялся своей природной робости и сентиментальности. Вот и спрятался от старых знакомых.       Аверины сидели молча. Оба понимали, что зря затронули эту тему. Даже Кузя, вернувшийся с осмотра и тихо потягивавший чай с зефиром, неуютно заскрипел на скамейке. Пока висела гробовая тишина, див учуял нечто интересное. Принюхавшись, он обнаружил странный запах, исходящий из кружки деда. Пахло слабо, но… кровью? Кузя облизнулся и тут же опомнился, отвернувшись. Он понял, что это кровь, но чья — определить было нельзя, запах слишком тонкий. А может, он ошибся? Может, у Кондратия изо рта шла?       Старик будто услышал его мысли и слабо улыбнулся, вытирая лицо рукавом. Крови не было видно. И он произнёс тихо, совсем упавшим голосом: —Вот так и живу, бытиё своё коротаю, ребята… Вот не представляете, как же я рад вас видеть, родненькие! Улыбка стала чуть шире, а глаза — красными и опухшими от слёз.       Василий долго не решался заговорить, но, прокашлявшись, тихо произнёс, глядя в свою кружку: —Прости, дед, и их, и нас… прости.       Они снова помолчали. Но даже несмотря на тягостную атмосферу, оставшееся время прошло легко и почти весело. Братья рассказали о своих делах, передали вести из Петербурга, поделились последними историями. Кузя тоже решил поддержать беседу, с чем отлично справлялся. Время близилось к пяти вечера, к этому моменту всё было съедено и допито, а старик смеялся над Кузиными историями о его героических подвигах.       Когда чаепитие закончилось, гости начали собираться. Осадок оставался, но приятные воспоминания о проведённом дне всё же были сильнее. Кондратий проводил их до двери и попрощался. —Мы к вам ещё заглянем, дедушка Кондратий, перед Рождеством, да? — Кузе очень понравился этот старик. Да и жалко его было: вся жизнь под откос — и жена гулящая, и дочь неблагодарная. Может, хоть внучка доброй окажется. Теперь желание найти её росло с каждой мыслью о старике.       Домой они шли, погружённые в свои мысли. Снег приятно опускался на землю, и даже мороз перестал так остро ощущаться — значит, он был добрый… Точно! Мороз! Кузя совсем забыл спросить дедушку о Морозе… Впрочем, пусть это будет поводом навестить старика как можно скорее, желательно той же компанией и с новыми сладостями.