Последняя ночь. Возвращение. Том 2.

В письме говорилось: "Мой милый! Я чувствую всё, даже когда ты молчишь. Думаешь, я не замечаю? Думаешь, твоя холодность к Витеньке не видна под напускной заботой? Я всё вижу, Яков. Потому что я - его мать. И потому что я - твоя жена! Я знаю: ты носишь в себе тот страшный день, словно он ещё длится. Но для меня кошмар закончился. Я выбрала жизнь, я вернулась к тебе и детям, чтобы быть с вами рядом. А ты продолжаешь прощаться со мной - снова и снова. Ты думаешь, что не любишь сына. Но я вижу другое: ты боишься его любить! И, слыша, как тот плачет - ты слышишь не его голос, а отголосок своей боли! Витюша не твой враг, Яков. Он - твой шанс исцелиться. Он родился из моего страдания, но не ради того, чтобы терзать тебя. Это не его вина. Ведь так мы все и приходим в этот мир, поколение за поколением - в крови и муках! Это дитя - плоть от плоти твоей и моей. И это он, его плач, - вернул меня оттуда, куда я была уже готова уйти! Я не прошу тебя сразу полюбить его. Но я прошу: начни с малого. Возьми его на руки не словно бы исполняя свой долг, а как надежду - надежду на будущее, где все мы вместе и счастливы! Я люблю вас обоих и верю, что однажды ты перестанешь бояться и полюбишь его тоже. И тогда тот страшный день останется только памятью, но не будет больше мучить тебя". P.S. Я с детьми уехала к родителям. Подумай, побудь один пару дней, разберись в себе. А потом приезжай. Мы будем тебя ждать! Твоя Анна" *** Вздох облегчения вырвался из его груди: она не покинула его - просто дала время для размышления! "О, как же хорошо ты знаешь меня, моя Аннушка! Своей чуткой любящей душой ты всё давным-давно поняла!" Он читал и чувствовал, как в груди распахивается щель, из которой вырывается не ненависть, не холод, - а то, что скрывалось под ними, и что он старательно глушил в себе всё это время: боль, страх и вину! Вину, что не защитил, не предотвратил неизбежное. Что ревновал к ребёнку, не желая делить любимую с ним. Что не настоял, не заставил Анну спать на первом этаже, допустил её падение. А этот страх потери, связанный с рождением сына?! Штольман и врагу бы не пожелал того кошмара, что он тогда пережил. И то, как малыш был похож на него самого - только подбрасывало топливо в костёр его мучений! Он словно смотрел в отражение собственной боли... Яков понимал, что чувства эти были иррациональны, но укоренились глубоко в его голове. Хотя сейчас, когда он читал письмо, в нём начала расти робкая надежда. И благодарность к сыну. "Витюша не твой враг, Яков. Он - твой шанс"... Эти слова звенели колоколом в его голове. Оказалось, мальчик спас тогда Анну, вернул из небытия. А ведь она действительно хотела уйти! Жена не рассказывала ему о том, что видела и ощущала в те минуты, когда жизнь потихоньку утекала из её тела. Может, и сама не помнила. Но помнил Штольман: в её глазах, когда Анна пришла в себя, - он увидел отблеск невыразимого счастья, приправленного столь же огромной тоской... *** А в это время Анна рыдала на груди матери, рассказывая о происшедшем: - Мама! Яков не любит нашего сына! Я оставила ему письмо и уехала сюда. Но что, если это не поможет?! Вдруг он не захочет приехать к нам? Мария Тимофеевна вспомнила слова зятя, когда тот метался в бреду. Сердце больно кольнуло: "неужели он говорил о ребёнке? Да нет, это не может быть правдой!" И она быстро натянула на лицо успокаивающую улыбку, стремясь разуверить Анечку: - Чепуха, дочь! Яков Платонович в жизни тебя не оставит! Он столько мук перенёс, чтобы добиться тебя! А как он проводил дни и ночи у твоей постели?! Просто он боится...боится своих чувств. Я думаю, в глубине души он любит Витеньку. А теперь, узнав что это младенец помог спасти тебе жизнь - полюбит даже сильнее! Анна, успокоенная словами матери, всё ещё тихо всхлипывала. Но понимала, что та права. Любовь придёт, если уже не пришла!.. А Штольман безостановочно думал, разбираясь в себе, прощая себя за то, в чём не был виноват, расправляясь с собственными страхами и болью. Но вскоре тоска по жене и детям навалилась на него. Он смог выдержать только пару дней звенящей в доме тишины. Он был готов! И, встав до рассвета, утром третьего дня поехал за своей семьёй. *** Яков тихо вошёл в незапертый дом Мироновых. Близнецы, наверное, были в спальне наверху. Анна же спала в гостевой комнате, укрытая простынёй, а утренний ветерок нежно колыхал лёгкую занавеску в окне. Он подошёл ближе, просто желая побыть рядом и полюбоваться на жену. И увидел сына: Витюша ворочался во сне, уткнувшись носиком в плечо матери, и ладошка его беззащитно свисала с края постели. Яков медленно сделал шаг, потом второй, как будто каждое движение давалось ему с бесконечным трудом, и встал рядом с постелью. Сначала он хотел лишь поправить одеялко. Но потом остановился и осторожно взял эту крошечную ладонь в свою. Пальцы мальчика сжались вокруг его большого пальца - крепко и доверчиво - так, будто всегда ждали этого прикосновения. Яков замер. В груди что-то болезненно дрогнуло, и вдруг стало трудно дышать. Он внезапно ощутил, что это прикосновение - не приговор, а прощение - себе самому. Но не произнёс ни слова, а только тихо сел рядом, держа Витюшину руку. Солнце уже всходило. Сквозь незакрытые окна пробивался мягкий свет, и в его полосах пылинки кружили, будто вальсируя. Анна ещё спала, утомлённая ночными кормлениями, а мальчик уже проснулся - широко раскрыв глаза... с тем особым вниманием, каким дети встречают мир каждое утро. Яков сидел у изголовья, всё ещё ощущая на пальцах тепло прикосновения сына. А тот повернул голову, заметил его и вдруг протянул ручки. Не к матери - к нему! И это простое движение ударило в сердце сильнее любых слов. Витюша звал его, как зовут самого родного. Без страха, без ожидания отказа...просто - звал! Он медленно наклонился, неуверенно подхватив малыша. Тот был лёгким и тёплым, пах молоком и сном. Яков прижал его к себе, и ребёнок засмеялся - звонко, чисто... так, как смеются только те, кто не знает ни боли, ни сомнений. В груди его что-то разомкнулось. Он впервые позволил себе смотреть прямо в эти серые глаза - свои глаза - и не видел в них больше напоминания о смерти. Там был только доверчивый, ласковый свет, и этот свет ждал его... Анна, проснувшись, украдкой наблюдала за ними. В её лице не было удивления, а лишь мягкая улыбка женщины, которая верила в то, что когда-нибудь этот момент обязательно наступит! Яков же сидел, качая ребёнка на руках, а внутри него уже проснулась и начала распускаться первыми робкими цветами - безграничная отцовская любовь...